Мается

Проявить слабость перед когда-то самыми близкими людьми, а теперь едва ли не врагами, для и без того уже уязвленной Мишиной гордости было смерти подобно. И тем не менее, было бы заблуждением сказать, что он сам не осознавал того, что его упрямство может и, скорее всего, таки выйдет ему боком. Осознавал. Как осознавал и то, что сил, чтобы достойно отыграть чертов концерт и после этого выжить, у него сейчас нет. Вот только он уже имел неосторожность сказать, что сделает это, и точно не собирался сейчас давать слабину. Совсем уж безрассудным при этом Горшочек всё-же не был. Отчасти он надеялся на то, что оставшиеся вечер и ночь пойдут ему на пользу, если он потратит их на сон. Ставка, увы, сыграла в итоге едва ли даже наполовину. Сперва он долго не мог заснуть, мучимый дурными мыслями. Потом отчего-то просыпался несколько раз за ночь. И наконец добил всё ранний подъём. На вокзал поезд прибыл в половину шестого, а это значит, что крикливые проводницы и ещё более громкий Гордей разбудили их всех минимум за полчаса до прибытия. И вновь их ждала возня с вещами, заселение в гостиницу, короткий завтрак, а после него уже началась самая пиздопляска. Первым делом их с Андреем вдвоём повезли давать интервью какому-то местному телеканалу. И надо признать, что прошло оно крайне неудачно. В первые минуты Миша ещё как-то пытался отвечать серьёзно на вопросы, но с каждым новым мгновением разочарование интервьюеров становилось всё более явственным. Они ожидали другого. Даже не так… Они рассчитывали на другое. На что-то скандальное, дурацкое, яркое. Они ожидали того, что Горшок будет Горшком, тем самым: громким, вспыльчивым, смешливым, перескакивающим с мысли на мысль в лабиринте из бесконечных «понимаешь, да?». Ожидали этого, а получили сухие и четкие ответы строго по делу. Более того — в какой-то момент их и вовсе ждало полное разочарование, когда на очередной дебильный бестактный вопрос он попросту отказался отвечать. Андрей на сей раз ситуацию спасать тоже не стал. Поначалу он ещё пытался было, по старой памяти, взять весь удар на себя, раз уж второй фронтмен не в духе, но, покривлявшись минут десять и вкинув парочку не самых смешных шуток, тоже скис. Конечно же интервьюеры в итоге остались недовольны. Гордей тоже, но он уже, напоровшись на Мишин мрачный и даже отчасти злой взгляд, недовольство своё оставил при себе, воздержавшись от комментариев. Ну как воздержавшись… В лицо высказать претензии ему он поостерегся, а вот за спиной таки буркнул Андрею недовольно что-то про недотрах. Князь же предложение в стиле: «Выеби ты его уже! Че он ходит сучится?!» — по всей видимости не оценил. Побагровел резко и красноречиво погрозил непрошеному советчику кулаком. За сим тема с неудачным интервью была закрыта. Вот только, если интервью осталось позади, то нет, увы, но на этом мучения не закончились. Хмурый Гордейка затолкал их разве что не пинками в очередное такси и повез на автограф-сессию. И черт возьми, Миша уже успел забыть о том, какими, оказывается, бесцеремонными были их фанаты в то время. Некоторые, конечно, и в тринадцатом году не научились тактичности, но таких всё же стало ощутимо меньше. Их публика подросла, остепенилась, в тот же театр, например, не пускали откровенно пьяных, да и в целом между артистом и поклонниками стала формироваться безопасная дистанция. Некоторые называли это лицемерием, но сам Миша, например, ничего лицемерного не видел в том, что ему чертовски неприятно, когда сорокалетнего его какие-то подростки панибратски называют Горшком и, не спросившись, лезут обниматься. На самом деле, с тесным контактом у него всегда были проблемы. Когда его трогали близкие люди, всё было более чем в порядке. К Андрею он и вовсе ластился порой котом, выпрашивая прикосновений. Но когда это был кто-то чужой… Он не боялся этого, нет, как и не испытывал отвращения, и тем не менее это было неловко. Неловко и да, неприятно. Вот только в молодости Миша такой своей реакции стыдился. Он ведь панк, а панкам не положено воротить нос от людей из-за недостатка у них манер. Но возраст многое в нём изменил. Ожесточил отчасти и заставил, хлебнув горького опыта, выстроить личные границы да пожестче. «Ты — не их игрушка! Ты человек! Ты можешь хотеть чего-то и не хотеть! Это нормально! Ты не обязан развлекать кого-то только потому, что они заплатили за билет!» — сказал ему однажды Саша. Это было в самом начале их совместного творческого пути. Миша тогда стушевался и пробормотал смущенно в ответ: — Да ну че ты, Сань? Что я — Киркоров какой-нибудь что-ли, чтобы от фанатов нос воротить?» Позже он понял, что Саша был так-то прав. Например сейчас с его словами он был полностью согласен. Его дергали, как куклу, за рукава и руки, сгребали в объятия, особо наглые лезли порой целовать и лапать, дыша в лицо перегаром, и уже очень скоро Миша поймал себя на почти невыносимом желании поскорее сбежать оттуда. Немного спасали ситуацию адекватные фанаты, как правило взрослые люди, ну и с детьми и девчонками тоже было попроще, даже если они были громкими и навязчивыми. Но всё равно Миша отвык от того, что фанаты прут со всех сторон бесконтрольным потоком, без каких-либо ограничений и организованной очереди. К концу он чувствовал себя выжатым лимоном. А ведь концерт ещё даже не начался… Слава богу, что автограф-сессия хотя-бы проходила в том же клубе, где им предстояло выступать. Пусть отсутствие необходимости опять ехать куда-то и было малостью, но малостью приятной. Ещё одной приятной неожиданностью оказалось то, что Гордей не погнал их сразу на саундчек, а дал им часок на то, чтобы отдышаться. Жаль только, что легче от этого особо не стало. Хотелось закрыться где-нибудь в тишине и лечь досыпать, но спать было нельзя, иначе это грозило тем, что остаток дня он проходит ещё более вялым, чем сейчас. Поэтому, вместо отдыха, Миша изводил себя попытками удержаться в состоянии бодрствования. С переменным успехом, но все-таки он дотянул до саундчека. Приободрился даже как-то, увидев инструменты. Всё-же музыка всегда ему была верной подругой, и сейчас мысль о том, чтобы вернуться в ту самую бешеную молодую энергетику их ранних концертов, согрела теплом его заледеневшую душу. Ровно до того момента, как они начали репетировать. Нет, Миша, конечно, понимал, что за прошедшие годы все они дружно подтянули свои музыкальные навыки, но он совсем забыл, насколько сильно их пришлось подтягивать. По записям-то этого не скажешь. Записи они на студии дрочили до предела своих возможностей. А вот живое выступление было совсем другой историей. Впрочем, ожидания с реальностью не совпали на сей раз у обеих сторон, пусть и по разным причинам. Миша, например, пел теперь совсем иначе, чем это помнила группа. И если сам Горшок едва сдерживался от позыва сорваться и наорать на ребят за то, как безбожно они фальшивят, то для пацанов его пение сейчас звучало так, будто за прошедшие пару-тройку дней между концертами он резко прокачался до какого-то неприлично высокого уровня. Сдерживался Миша только оттого, что всё-же осознавал, что нет, сам он не просто так добился того, что сейчас демонстрирует, а путем многих лет опыта, а в последние годы еще и занятиями с педагогом. У парней всего этого не было, а потому орать на них было бессмысленно и попросту нечестно. На самом деле репетиция и вовсе прошла непривычно спокойно. Пусть в глубине души Миша сатанел, и уши его порой кровоточили, но для себя он пока не определился, насколько объективной может быть его критика в нынешних условиях, поэтому подмечал только моменты откровенной лажи, но в остальном пацанов не трогал. Ну разве что только под конец не выдержал и, выпроводив музыкантов отдыхать, остался поговорить с Андреем с глазу на глаз. На удивление сейчас, когда дело касалось работы, разговаривать с Андреем было легко. — Не напрягай ты так связки! — заговорил Миша без предисловий, дождавшись, когда удаляться шаги парней. — Ты их забьешь! — предупредил и не был в этом голословен. В последний год до него доходили слухи о том, что со связками у Андрея беда, и ему нужна операция. Да и с высоты своего накопленного за тринадцать долгих лет опыта слышать всё это было больно. — Ты связки напрягаешь, чтобы мощнее петь, а нужно дыхание держать! — продолжил Миша, и говоря это, он прекрасно понимал, о чем ведет речь. Его самого от подобной участи спасли в свое время какие-никакие, а всё-же вокальные техники, привитые в детстве мамой, и интуитивное понимание того, как ту или иную ноту из себя извлечь, которое охватывало его порой, когда он не пытался подавлять свой натуральный низкий глубокий голос. И тем не менее, когда педагог объяснил ему, как всё это правильно использовать, жить стало намного проще. Словно раньше он работал со сложным прибором и, наугад нажимая на кнопки, иногда попадал на нужные, а потом ему дали инструкцию. Звук начал получаться глубоким и объёмным, почти оперным, и теперь не было необходимости для этого напрягаться изо всех сил и рвать глотку. — Смотри, Князь, ты лёгкими поёшь, а нужно животом! — продолжил Миша, не получив пока в ответ ни слова. — Попробуй петь из живота. Удивительно, но Андрей действительно попробовал. В первые секунды у него даже получилось, а потом на автомате он вернулся к привычной технике. В этот момент в Мишину голову пришла «гениальная» идея. Его самого так учили. Он подошёл к Андрею впритык и, прижавшись со спины, опустил ладонь на чужой живот. — Попробуй так, и следи за моей ладонью, контролируй, чтобы она поднималась и опускалась от твоего дыхания. И Князь действительно пропел пару строчек, немного неуверенно, но уже получше, а потом вдруг развернулся резко и, навалившись, прижал его спиной к ближайшей стене. Миша в ответ на это невольно напрягся, но когда бедром он ощутил характерную выпуклость в чужих штанах, его вдруг охватила полная растерянность. У Андрея стоял. Да ещё как. Приплыли, называется! И картина Репина тут совсем не при чем. Хотя и Репин то к картине этой ни с боку припеку, да и название вообще-то другое там, но это совсем уже другая история. Впрочем, какая-то общность мотива всё же прослеживалась. Похоть например. Похоть и неловкость с неуместностью. И пусть, в отличие от незадачливых монахов, Андрюха осознавал прекрасно, в какую сторону греб, ситуацию это никак не спасало. — Князь, ты чего это, ёмаё, удумал? — прохрипел Миша, на всякий случай упираясь руками в чужие плечи, чтобы выстроить дистанцию. Андрей поднял на него поплывший откровенно взгляд и честно, как на исповеди, выдал: — Ебаться хочется пиздец! Миша скривился. Фыркнул громко и огрызнулся категоричным: — Ну так иди ебись! Я то тут причём? Была надежда на то, что получив столь хладный прием, Андрюха пыл свой поумерит, но как бы не так. Видимо уж очень сильно припекло у Андрюхи, раз он и не подумал обижаться, а вместо этого выдал: — Дак мне с тобой хочется! Тебя хочется! А ты бортуешь меня уже сколько! Яйца так звенят, что можно тарелки у Пора убрать за ненадобностью! Сдавленный смешок вырвался невольно из него, хотя Миша и пытался держать всё под контролем, не позволяя Андрею себя очаровать. — Ну и пусть звенят! Мне то какое дело?! — протянул он холодно. — Повоешь немного и побежишь фанатку какую-нибудь ебать. В чем проблема то? На сей раз слова его очевидно попали в цель, потому что Князь напрягся резко и отозвался тихо: — Сам же расстроишься, если я тебе изменю, пусть сейчас мы и не понятно, в отношениях или нет. Были ли эти слова правдой? Увы, но да. Разумом Миша мог понять, почему порой Андрей ходит на сторону, когда сам Миша в слишком паршивом состоянии, чтобы чего-то хотеть, но менее болезненным оно от этого не становилось. И тем не менее… — Не переоценивай себя! — ответил Миша похвально безэмоциональным тоном, вполне убедительно демонстрируя равнодушие. — Переживу как-нибудь. В конце концов не в первый раз. Андрей дернулся, как от пощёчины, и отступил, ничего не сказав. До концерта ещё оставалось время. И пока другие тратили его на пьянку в гримёрке, а сам Миша пытался дремать в кресле в углу, Андрей, судя по тому, что отсутствовал он довольно долго, а вернулся, пахнущий чьим-то приторными духами, воспользовался им, чтобы решить свою проблему. Осознание этого отдалось в груди тупой тянущей болью, и всё оставшееся время Миша в Князевскую сторону старался даже не смотреть. Если бы смотрел, то заметил бы, что Андрей почему-то тоже старательно избегает пересечения их взглядов. В итоге на сцену оба фронтмена вышли во взвинченном состоянии. Мише нервная встряска даже придала заряд какой-то отчаянной злой бодрости. Забив на не самую качественную игру музыкантов и Андрюху рядом, демонстративно орущего во всю глотку, он носился по сцене, как одержимый, выкладываясь во всю, и толпа ему отвечала тем-же, волной напирая на хлипкие ограждения и вопя в экстазе. Возможно, конечно, тут сыграл ещё и образ в том числе. Если Миша к этому новому себе с привкусом театральщины уже привык, то для зрителей это было в новинку. И волосы, уложенные мягкими волнами, и по особому кокетливо расстегнутая до самого пупка рубашка. Пусть плоская мальчишеская грудь в разрезе и не выглядела столь эффектно, как это было в одиннадцатом году с его взрослой версией, и татуировки с анархией у него еще не было, чтобы оголять её бесстыдно, заставляя зал визжать, но он всё ещё был хорош, и Миша это знал. Смело можно было сказать, что большая часть концерта прошла прекрасно. И всё же, за взрывом эмоций, Миша и не заметил, как сильно всё это его вымотало. Так сильно, что к концу он вдруг ощутил, что ноги у него заплетаются, а перед глазами всё плывёт. Вместе со слабостью пришёл жар. Показалось, что на сцене ужасно душно, хотя вполне вероятно, что так оно и было. Это была заключительная песня на бис, когда звон в ушах стал столь сильным, что за ним потерялись и музыка, и вопли зрителей, и даже собственный голос. Оглушенный, Миша зачем-то поплелся, не разбирая дороги, куда-то вперёд. И на сей раз даже рванувшийся в последний момент в его сторону Андрей не успел бы предотвратить его краткий, но зрелищный полет вниз с высокой сцены, если бы сам Миша, пошатнувшись, не сместился на полметра в сторону. И какой же удачей было то, что на пути его попалась колонка, на которую в итоге он и повалился, свесившись головой вниз, в сторону пола, в лучших традициях часов Дали. Зал в первое мгновение потонул в воплях, видимо приняв происходящее за очередной перфоманс, но когда из безвольной руки их кумира выпал микрофон, с грохотом и писком приземлившись на пол, наступила резкая тишина, быстро сменившаяся тревожным гулом. Очнулся Миша быстро, а вот в себя приходить начал только уже когда Шура с Андреем его успели уволочь под руки за кулисы. От бессилия Горшок даже не стал возражать, когда уже один Шура, придерживая под бок, повёл его в уборную и ждал терпеливо, пока он окончательно оклемается, подставив голову под струю холодной воды. Ну а дальше было снова такси, в котором он вырубился, едва умостившись на сиденье, долгая из-за пробок дорога до гостиницы, очередной двухместный номер. Но вот незадача… При всей своей усталости, уже лежа в кровати, Миша поймал себя на том, что никак не может уснуть. Ему всё мерещился приторный запах духов, который Андрей принёс на себе в гримерку, и это сводило его с ума, как назойливый комариный писк. Было лишь вопросом времени, когда он сдастся и попытается что-то с этим сделать. И вот, уже заполночь, Миша тихонько выскользнул из номера, а затем и из гостиницы, и примостился на облезлую сидушку качели лодки, расположившейся на детской площадке в гостиничном дворе. Когда-то они с Лешкой любили кататься на таких, а потом, во времена реставрационки, порой когда Андрей водил его на свиданки в местный парк, угощал примерно мороженым, газировкой и сладкой ватой, они тоже катались потом на лодке, разгоняя качелю так, что аж дух захватывало от того, как высоко она подлетала. И было так легко и радостно. И казалось, что это навсегда. Всё это: тёплые солнечные дни поздней весны, липкие от сахарной ваты поцелуи, улыбающийся Андрей с букетом цветов, явно спизженных с городской клумбы, их прогулки по парку под ручку, и, конечно же, их мечты о будущем большом и светлом. Ну а потом что-то в нём сломалось. Не сразу, на самом деле. Разбитое стекло тоже ведь не всегда разлетается сразу. Порой оно довольно долго ещё может держаться, покрываясь сеточкой трещин. Чтобы потом… Миша повернулся неуклюже и, ухватившись за облезлый поручень качели, привалился обессиленно плечом к ржавому бортику железной лодки. Словно чудище, обнимающее аленький цветочек, он лежал так ещё долго, обнимая обессиленно ручку качели, будто что-то бесценное. Разве могло ему даже в голову прийти тогда, больше чем полжизни назад, что однажды, вспоминая песню про крылатые качели, он будет рыдать от неё. Про радость впереди им, выходит, соврали. Прекрасное далеко в итоге все-таки оказалось жестоким — ещё один обман. Да и прекрасного в нём было тоже мало. И вот сейчас, содрогаясь в приступе уродливых рыданий, Миша думал о том, что чувствует себя так, словно бы он оказался в ловушке, со всех сторон окруженный острыми шипами. Его ранило прошлое и причиняло боль настоящее. Боль была везде, куда бы он не двинулся. Может и правда стоило уйти? Бросить всё и уехать куда-нибудь далеко. Куда-нибудь, где тяжкий груз воспоминаний не смог бы дотянуться до него своими когтистыми лапами. Да в тот же Златоуст — город с лесом вместо неба, принявший его так тепло. «Ага! — одернул Миша себя быстро. — Уйти и бросить ребят на произвол судьбы? Куда они пойдут сейчас, когда у них нет ни опыта, ни навыков, ни связей тех, что накопились к тринадцатому году? Андрей вон даже тогда едва сводил концы с концами, уйдя из группы» — нет, кажется он не мог их бросить. Не тогда, когда позвал их за собой. Он взял ответственность за них, вырвав их из привычного уклада жизни и направив по своему пути. Он не мог их предать. Вот только почему они смогли?! Почему в конце он умер в одиночестве? Почему его досматривала Галя, а не кто-то из команды? Почему на той треклятой автограф-сессии, когда он потерял сознание, все смеялись, и никто не подал ему руки, чтобы помочь подняться? Он заслужил этого? Он стал так мерзок им всем, чтобы они от него отвернулись? Или, может, просто погасшее сердце Данко не нужно никому, как и он, истлев, стал никому не нужен? Дал бы ему кто ответ… Всхлипнув громко, Миша вытер небрежно слезы и сопли об рукав и поднялся неуверенно на слабые ноги. Ладони на поручни легли так привычно, он качнулся, слегка согнув колени, и лодка качнулась слабо вместе с ним, жалобно заскрипев. Миша качнул её ещё раз и ещё, не думая о том, что одному ему толком не разогнаться. Холодный колючий ветер налетел, кусая его мокрые щеки. — Погоди! Одному неудобно! — послышался вдруг рядом хриплый, будто от простуды, женский голос. А затем на другую сторону лодки запрыгнула незнакомка. Красивая брюнетка с покрасневшими припухшими глазами. — Анфиса, — протянула она руку. — Миша. Рукопожатие у девушки оказалось неожиданно крепким. — Почему плачешь? — спросила она бесцеремонно, занимая свою позицию. Лодка качнулась. Пока ещё невысоко, но уже гораздо лучше, чем когда он был один. — А ты? — парировал Горшок, не дав ответа. — С парнем рассталась. Ну точнее он со мной. По телефону. Сказал, что я идеальная, но он давно уже любит другую, — неожиданно честно призналась девушка. Потом хмыкнула громко и добавила срывающимся голосом: — Как-то по-дурацки всё вышло. Со школы встречались, думала, что поженимся, даже мыслей не было других, и вот… Я то верила, что у нас всё прекрасно, а он, оказывается, пока я на гастролях, с другой… — Мудак! — резюмировал Миша сухо и, стараясь приободрить, продолжил: — А ты красивая! Кого-нибудь получше себе найдешь! Какое-то время они качались молча, пока Анфиса не улыбнулась как-то криво и не пробормотала нервно: — А что, если я не хочу получше? Что если мне нужен он? Понимаешь? — она задрожала вдруг, и Миша потянулся вперед, чтобы погладить её утешающе по плечу. Он понимал. Еще как понимал! Анфиса подалась ему навстречу, и когда порыв ветра налетел на неё со спины, взъерошив волосы, Миша почувствовал вдруг приторный аромат духов. Тех самых.