Мается

Почти весь следующий день Миша провел в молчаливых угрюмых раздумьях. Думать, признаться честно, было сейчас нелегко. Мешала болтовня. Разговоров в дороге только и было, что о вчерашней гулянке. Мишу это бесило. Не сами разговоры, а то, как раз за разом они возвращали его в водоворот мыслей о том: правильно ли он поступил, что не рассказал «мальчику-Каю» о том, что его убьют, или все же стоило сказать? Сказать и быть осмеянным? В лучшем случае получить предложение проспаться как следует. Мда… События этого утра раскрыли для Горшка ещё одну грань его особенного положения. Внезапно Миша очень ясно осознал тот факт, что бессилие предотвратить ужасное будущее, помноженное на знание этого самого будущего, касается, на самом деле, не только его одного. И теперь Миша думал о том, а что вообще он мог сделать во всей этой ситуации? Пока что он не мог помочь даже себе. Мальчика этого странного не смог спасти от того, что ждет его впереди. Все решали детали, а на детали он не обращал обычно внимания. А что если бы, например, он тогда следил за новостями внимательнее, и запомнил бы имя убийцы? Достаточно ли было бы предупреждения держаться подальше от этого человека, чтобы спасти? Какое оно вообще — это достаточно? Чего достаточно будет, чтобы, например, спасти Колю Михайлова? А чтобы теракт на «Крыльях» предотвратить? А вдруг именно в этом и есть смысл дарованного ему второго шанса? Не себе помочь, так хотя бы другим? Ну что ж… Пока что со вторым справляться получалось даже хуже, чем с первым. Мысли эти волей не волей возвращали Мишу к их с тезкой беседе о судьбе. Пусть разговор прощальный с хозяином и вышел коротким, но между делом успел этот странный мальчишка сказать одну вещь, которую Миша сейчас и гонял в голове, будто карамельку во рту. Они остановились вдвоем покурить на прощание в тени у крыльца дома. Прямо над ними, словно туча, чернел на стене след давно минувшего пожара. Было светло и по утреннему холодно. От крепких сигарет немного драло горло. — Все вокруг кричат, что с судьбой надо бороться. Но как по мне, с судьбой борются только дураки, — прервав затянувшееся молчание, вдруг заявил хозяин тихо. — Потому что даже если нам кажется, что наша борьба имеет смысл — нам только кажется. На самом деле мы просто идём по пути. И я хочу с судьбой идти ровно в шаг, понимаешь? Осмысленно. Твердо. До конца. Не отставать, не торопить… — Ни раньше ни позже, — отозвался Миша, хмыкнув. События, в которых им же эти слова сказаны были годы назад, сейчас показались ему нелепым ребячеством. Действительно, в чем был смысл? Думал, дурак такой, все так просто? Ага. Было бы оно просто, его бы девять раз с того света не возвращали бы. Кому-то вон и одного раза хватило с лихвой, а ему и девяти оказалось недостаточно. — Получается, у нас выбора никакого нет, — подытожил Миша хмуро. Но собеседник неожиданно с ним не согласился. — Нет, — отрезал он все еще тихо, но с уверенностью, которая невольно заставляла к нему прислушиваться. — Враньё это, что судьба выбора не дает! Даёт. Проблема в том, что настоящий выбор он только один. Ты в любом случае выбираешь ровно то, что выбираешь. Только один… Об этом Миша и думал, уставившись хмуро в грязное мутное окно. Действительно ведь. Столько суеты, метаний, а выбор один. Как когда монету бросаешь. Всегда ведь знаешь, чего хочешь. Понимаешь, когда замираешь в волнении, прежде чем поднять ладонь и посмотреть. Выбор этот единственный он ведь не обязательно правильный. Он вообще может быть из всех возможных худшим, но от него отступить — значит переступить через себя. Самого себя обмануть. И хоть что ты делай потом, хоть наизнанку вывернись, но чувство неправильности сделанного тебе дышать спокойно не даст. И в итоге рано или поздно, как магнитом, тебя назад потянет. Захочется переиграть… Все эти размышления о выборе без выбора Горшковскую свободолюбивую натуру бесили. Нет, он сам был так-то тем ещё фаталистом по натуре, но почему-то в чужом исполнении вся эта байда про обреченность и неотвратимость звучала угнетающе. Честно говоря, сейчас Миша поймал себя на том, что сочувствует Андрею, который от него самого выслушивал подобную херню годами. И ведь собеседник его даже не порол дичь про «умереть молодым» и «лежать смирно в ящичке». Он просто размышлял о неотвратимости судьбы, депрессивно, но с циничной трезвостью человека, который зачем-то понял слишком хорошо эту сраную жизнь и теперь не знал, что ему с этим пониманием дальше делать. Его глаза как будто говорили о том, что он абсолютно четко осознает, что ждет его впереди. Больные глаза в которых застыло чугунно-тяжелое немое ожидание неизбежной беды. Но больше всего пугало то, что во взгляде этом не было ни капли страха. Не было в нем и смирения, как, впрочем, и борьбы. Просто какое-то противоестественное всей человеческой натуре холодное принятие. Ему было все равно. Мише не было. Он подобную обреченность в глазах видел когда-то в зеркале. Так же как и знал, что такое жить с пониманием того, что скоро все закончится: глупо, трагично, жестоко, неизбежно. Вот только все его нутро противилось этому. Он тосковал, злился, боялся, временами готов был умолять судьбу о пощаде, и в тоже время мрачно желал того, чтобы все закончилось поскорее. Миша не хотел умирать. А этому чудаку было все равно. Пусто. Вспомнилось, как когда вчера толпой шли из магазина, вдруг, в старом заброшенном доме, мимо которого они проходили, внутри загрохотало что-то на мгновение, заохало гулко и затихло. Миша тогда от неожиданности нервно дернулся и заозирался по сторонам. — Алкаши лазят или воры, — похлопав его по плечу, предположил рядом идущий «ведьмак-эльф», лениво затягиваясь самокруткой с травой. — Ну или кошки дерутся. — Это духи, — внезапно заговорил их не шибко словоохотливый новый знакомый. — В пустых домах всегда селятся духи. Им нравится притворяться людьми. Это их любимая игра. Они играют в нее испокон веков, но всегда проигрывают, потому что не знают, что такое быть человеком. Он сказал это так ровно, безэмоционально, что совершенно невозможно было понять, шутит он или говорит всерьез. Повисла тишина, а затем их маленькая толпа взорвалась хохотом. — У брата специфическое чувство юмора, не обращайте внимания, — посмеиваясь, пояснил младший Князев, на что уже Князев Андрей возразил ему горячо, что как раз таки для фаната их группы чувство юмора такое самое что ни на есть подходящее. Что таковым оно и должно быть, чтобы понимать, в чем вообще суть «Короля и шута». После этого Андрюха начал сетовать на то, как часто общество собственно сути этой откровенно не выкупает и кем только не клеймит их от маньяков-людоедов до сатанистов. Горшок в том разговоре не участвовал, но Васька — брательник его тёзки, молча шагающего сейчас впереди всех, почему-то привязался именно к нему. — Брат с детства таким был, странным, — поделился он зачем-то. — Помню, дед ему про божьи чудеса, про жития святых, про Херувимов с Серафимами давай втирать, а Мишке подавай Кащея, ведьм, вурдалаков, икоток, кулей с вуншерхами, да Комполена с Таньварпеквой. — Это кто такие ещё? — уточнил Горшок, хмыкнув. — Нечисть всякая лесная, — пожал Васька плечами. — Брата всегда к такому тянуло, поэтому когда он вас слушать начал, я вообще не удивился ни разу. Ну поначалу охренел немного, когда послушал, а потом понял, что да, все логично, ну в Мишкином случае. Так сказать полное совпадение предложения и спроса, — малец усмехнулся едва заметно, кивнул каким-то своим мыслям и добавил: — Дед наш про брата говорит, что он бесноватый. Сейчас Миша о том разговоре вспоминал и думал, что нет, никакой он не бесноватый. Он пустой. Не дом для духов, а сам дух, который притворяется человеком, но не знает, как правильно. Думалось Горшку в этом направлении, надо признать, как по маслу. В голове калейдоскопом вертелись яркие образы и часть его сейчас страстно желала вцепиться в Андрюху, выплеснуть на него весь этот поток сознания и трясти с него новую песню. Что-то лирическое желательно, но разумеется с элементами жути. Другая же часть Горшеневского сознания все крутилась вокруг мысли о том, почему же все-таки свято место пусто? Не то чтобы Миша готов был поспорить, что это не так. В нем самом с детства ещё как будто не хватало чего-то. Чего-то важного. Словно потерянной детали собранного пазла, или шестерёнки какой, без которой механизм не заработает, хоть ты убейся. Может это и было в душе его то самое «свято место»? И оно пустовало непростительно. «Свято место не бывает в пустоте. Лишним телом заложили котлован…» — прокомментировало внезапно подсознание голосом Егора Летова, выдернув его из рефлексивного транса. Подсознание тоже, как ни крути, было право. Миша Горшок вот котлован свой заложил герычем. А чем заложил его Миша Князев? И одно ли оно у него вообще — свято место, или их — мест этих по количеству душ ему полагается пять? Если так, то Горшенёв ему вообще не завидовал. Тут одну то пробоину заткнуть толком так и не удалось, а уж пять… Разговорчики в автобусе тем временем набирали обороты. — Хорошие ребята, хоть и ЧОПовцы! — стукнувшись пивной жестянкой с Яхой, заявил Пор с довольной ухмылкой. — Чего? — переспросил Миша растерянно. Вернувшись только что из отлёта, теперь он пыталась вникнуть в смысл обсуждения. — Чего, кого… — фыркнул Саня, вскинув в Андреевской манере бровь. — Мих, ты ж вроде трепался с хозяином и с братцем его, чё, никто не рассказал что-ли, что дружки хозяина — каждый первый, считай, ЧОПовцы — ну там кто в Афгане служил, кто в Чечне, теперь в охране работают при Князеве этом. Он же богатый пиздец! — Ну как, — поправил его Яша меланхолично, — пока что не такой и богатый, раскручивается только, но власть имеет да, хотя, конечно, все равно бабок у него дохера, просто потом ещё больше будет. Ему от отца достался бизнес по добыче золота, он его активно сейчас развивает. Ну и друзья его, которые самые приближенные, они ему не только друзья, но и бизнес партнёры. — У рыжего семейный подряд — занимаются шубами короче, — перебив его, принялся пояснять Пор оживленно, — по всей стране точки у них. За блондином рыбный промысел, а за черненьким рынок сбыта: от спичек до магнитофонов импортных, под семьей его весь торговый поток в регионе. У них там с Казанью связи налажены ещё через родню. Ну а Князев этот там реально князь. Мало того, что на предприятии его полгорода работает плюс из деревень ближних люди, а это места рабочие, зарплаты хорошие и все такое, а значит, если в политику полезет, местные за него впрягутся, так еще и крышует всех он. У него, считай, на довольствии маленькая частная армия, он с их помощью порядок держит, да и крыша своя над ним тоже не хилая, дед епископ ещё и благосклонностью патриарха пользуется, а у попов у них связей, сами знаете, как дерьма за баней, ну и умный он типо дохуя, вот местный бизнес под него и лег. — А почему нет? — с видом почтенного академика, говорящего об элементарных вещах, «включился» в беседу Реник, пафосно поправляя очки указательным пальцем. — Пацан не тупой, юристов хороших нанял не поскупился, договаривается со всеми, а не по беспределу прёт. Так чего бы и не сотрудничать с ним? Ну да, за крышу платить приходится, зато все понятно, прозрачно, без лишнего мочилова. Миша бы удивился тому, что Реник о таких нюансах от кого-то прознал, но в свете его сомнительных попыток в бизнес, от него, да и от Пора, подобное любопытство к теме было более чем ожидаемым. — А чё, думаете, он без крови совсем к этому пришел? — внезапно подал голос до этого молча и сосредоточенно малюющий что-то в тетрадке Андрей. — Нет конечно! — вместо Реника ответил Балу. — Малой кровью да, но не без крови. Мы русские вообще без крови не умеем, да и в принципе люди без этого не умеют. Все сука через жопу у нас хомо сапиенсов! — С чего ты взял, что кровь была? — буркнул Миша, хмурясь. Не то чтобы такие вещи в голове его с образом нового знакомого не вязались. На самом деле, ещё как вязались. Понятно было, что не без херни жизнь у пацана, но всё-таки… — Да я и не брал ничего, — хмыкнул Шура невесело. — Просто заболтался хорошо с братцем его, а у того язык за зубами совсем не держится спьяну. Ну он и выложил все. Отца их в разборках убили у Миши вот этого на глазах, он тогда подростком был, прислугу и охрану тоже перестреляли, дом подожгли. Брат у деда был тогда в гостях, а этого друг отца спас с девчонкой вместе из огня, оба уже угоревшие были до полубессознанки. Девчонка им сестра приемная, дочка партнера по бизнесу папаши их, они с Мишей этим считай с пеленок вместе росли, а когда того грохнули, отец Мишкин ее удочерил. «Сестра значит…» — подумал Горшок и невольно покраснел, вспоминая. Да уж… — А с дружком его, тем, что здоровый самый, выше Реника будет, они вообще разборки чинили дважды. Делили бизнес, ещё и по этническим причинам разногласия какие-то. Здесь же как, местные — те же скины, но только наоборот, ну в смысле наших русских гасят. Короче все как положено было, по жести. Народу покалечили/положили толпу, а теперь вот трахаются… — подытожил Балу с мрачной усмешкой. — А я думаю, они там все втроём шпилятся. Ну хозяин с сеструхой и мужик этот, — оставив мрачность ситуации в стороне, выдал Пор с пошловатой ухмылкой и добавил мечтательно: — Эх, а я бы посмотрел… Тема внезапно, хотя нет, вполне ожидаемо, всем зашла, и от философии и бизнеса разговор скатился в совсем уж откровенную похабщину. Даже Андрей оживился и сыпал довольно изобретательно пошлыми остротами. В иных обстоятельствах Миша бы заценил, к чему-то бы даже приревновал, но не сейчас. Сейчас он отвернулся опять к окну и ушел с головой в свои мысли. ***** Дорога прошла относительно быстро. Разок они застряли было в грязевой ловушке, но местные рыбаки очень удачно проезжали мимо и согласились помочь. Нива — зверь машина справилась легко. В благодарность мужикам вручили бутылку водки и довольные разъехались по своим делам. Перед въездом в город на трассе остановились заправится. Группа тут же разбежалась тараканами, кто в туалет, кто в магазин за кофе или пивом. Один Миша остался стоять у автобуса с нескрываемой досадой сверля взглядом знак с перечеркнутой сигаретой. А нет не один. Откуда-то со спины к нему вдруг подрулил Шура и пристроился рядом, тоже глядя на знак. В свете фаталистично-похоронных настроений гнать Балу от себя сейчас не хотелось, поэтому против компании Миша возражать не стал. Сейчас ему думалось о быстротечности жизни, о потерях, о проебанных шансах и неправильных выборах. И в контексте всего этого присутствие Шуры в моменте было очень даже кстати. «Пусть побудет рядом, пока есть возможность, — думал Горшок меланхолично. — В конце концов и он уйдет однажды, и гораздо раньше, чем хотелось бы». Шура внезапно потянулся к нему рукой, замер на мгновение, будто кота разъяренного собирался погладить и приценивался сейчас, стоит ли это желание угрозы лишиться пальцев, а потом всё-таки решился и небрежным знакомым жестом растрепал пятерней Горшеневскую и без того всклоченную шевелюру. — Ты чего грузишься, Гаврила? — вопросил он и душераздирающе громко зевнул. — Из-за этих что-ли? Ну типо неправильно все это. Похабщина и все дела. Да это может домыслы все. Пацаны нафантазировали всякого… — Да не, Шур, — отозвался Миша меланхолично. — Мне так-то похуй. Тем более я знаю, что не домыслы. Видел. Шура поперхнулся и вперил на него полный нескрываемой заинтересованности взгляд. — Да ну на хуй! — пробормотал он немного нервно. — И чё как? — Как в дорогой порнухе, — отозвался Миша невозмутимо. — А если с подробностями? Тут уже невозмутимость сохранить не удалось. — Так, Старый, иди-ка ты нахуй! Подробности ему подавай! — буркнул Горшок смутившись вдруг от всплывших в воображении образов того, как он в деталях описывает другу детства увиденное прошлой ночью. Нет уж увольте! — Красиво было, на самом деле, — всё-таки пробормотал он, краснея. — Как произведение искусства. — Ну такое искусство мы уважаем! — заявил Шура, усмехаясь и играя по дурацки своими Брежневскими бровями. — Так что, — вмиг посерьезнев, уточнил он, — значит не из-за этих «троих из Простоквашино» грузишься? Миша покачал головой. — Не, мне пофиг, кто там как ебется, пока это взрослые люди и все по согласию и в кайф всем, — утрудился он объяснить свою позицию и добавил: — Знаешь, Шур, и ты не парься тоже из-за этого, ну если вдруг тоже захочешь так когда-нибудь, я осуждать не стану. А раньше осуждал. Но возраст да и Устюговские «проповеди» примирили его со многими вещами, которые раньше казались неприемлемыми. На самом деле, он и не принимал то их не столько из неприязни личной, сколько подчиняясь мнению общества. А в почти сорок на мнение общества Мише во многом стало с высокой колокольни… Шура замер удивлённо. Нахмурился даже, но быстро взял эмоции под контроль и выдал с нервным смешком: — Спасибо конечно, Гаврил, но я вроде не собирался. Миша только хмыкнул. Не собирался он ага… Так не собирался, что аж в другую страну свалил, чтобы там легально жить триумвиратом. — Ну так и чего грузишься то тогда? — справившись с удивлением, продолжил Шура допрос. — Андрея приревновал что-ли? Миша демонстративно закатил глаза, но про «много чести» говорить всё-таки не стал. Не хотелось опозориться, выдав себя дрогнувшим некстати голосом. Нет, к ревности вся эта ситуация отношения не имела никакого, но в целом… — Помнишь может, что я книгу пишу? — всё-таки придумал Миша, как выкрутиться. — Я задумался просто над одним моментом. Никак не могу дальше продвинуть сюжет. — Что за момент? — если ответ Балу и разочаровал, то вида он не подал. — Причастен ли ты к убийству, если ты знал, что кого-то убьют, и не предупредил его? — выдал Миша, хмурясь, и тут же поправился: — Ну не ты в смысле, а главный герой. Шура мог бы в ответ подстебать, мол нашел из-за чего грузится, но почему-то задумался вполне серьезно. Где-то минуты полторы Балу молчал, а потом выдал: — Сложно сказать, Мих. Нюансы важны. Если прям знал, кто, когда, где, и не предупредил, то да, пожалуй причастен, а если не знал толком… Ну слушай, я — не Ванга конечно, но, например, если того же Князева взять, не нашего в смысле, — уточнил он, — а этого сибирского, очевидно же всем, что его однажды грохнут. Ну мне по крайней мере очевидно. Да всем, думаю, очевидно, и ему в том числе. Но если прийти к нему и сказать, мол тебя убьют, это разве что-то изменит? Это как наркоману говорить, что наркота его убьет. Что толку? — Шура осекся резко и, кашлянув неловко, выдавил: — Прости! Неудачный пример. От того, насколько пример вышел удачный, притом оба, Мише захотелось горько рассмеяться. А еще, говорит, не Ванга, ага… — Не парься! — хлопнул Горшок товарища по плечу. — Не парься… Дальше разговор не пошел. Как раз вернулись ребята, и рядом нарисовался, как по мановению волшебной палочки, Реник. Да не один, а с вонючим дешевым кофе в пластиковом стаканчике в одной руке и с жирным чебуреком в другой. Все это богатство он, что удивительно, добыл не для себя, а вручил Михе, пробормотав что-то про то, что дорога мол была длинная, а он голодный. Миша подношение принял, пусть и смутился немного. И вновь ему вспомнилось пресловутое «свято место». Пустовать оно действительно не любило. Едва едва он Андрея отвадил, как Саня уже пытался примоститься там поудобнее. — Ну и пусть, — подумал Горшенёв мрачно. — В конце концов на Саню как раз таки положиться можно. Он, в отличие от некоторых, остался со мной до конца. С одной стороны утверждение таковое было лукавством. Остался да, но по-настоящему рядом всё-таки не был. Но с другой… действительно ведь остался. Терпел истерики, пьяные «концерты», мрачные разговоры о смерти, вернувшуюся старую «болезнь». Памятник чугунный за терпение и верность ставить, конечно, Саньку было рано, но при этом стоило таки отдать должное ему за все. Какое-никакое доверие он заслужил. Ну собственно «какое-никакое» Миша и был готов ему дать, чтобы особо нос не задирал. Впрочем, Реник довольствоваться готов был и этими крохами. В автобусе он, осмелев, даже примостился на соседнем сиденье. Время от времени, когда их «гроб на колесиках» подкидывало на дорожных ямах, его ладонь как будто случайно сползала к Мише на бедро, коротко, воровато, и тут же исчезала. Миша не возражал, но про себя думал не без доли сарказма о том, что в этих коротких прикосновениях как будто кроется вся суть их отношений. Один слишком труслив, чтобы взять то, что желает, а второй недостаточно уверен в том, что вообще хочет «дать». А вот Устюгов брал, что хотел, и не спрашивал. И Мише это нравилось. Свято место, как Летовым заповедано, не бывает без греха… Да, по Андрею он страдал, да любил, но жизнь есть жизнь. Все время страдать не хотелось. Хотелось быть желанным, обласканным, ну и отомстить, заставив ревновать, хотелось тоже, чего уж врать. При этом могло ведь у них что-то и сложиться со временем. Химия между ними чувствовалась как никак. Жаль не подумал Миша тогда о том, что на таком ненадежном фундаменте ничего крепкого не построишь. Все было хорошо, но Саша не воспринимал их интрижку всерьез, а сам Горшок и вовсе больше думал об Андрее и их разрушенных отношениях, чем стремился по-человечески строить отношения новые. Мешала ревность, зависть, грызло самоедство. Хотелось еще непонятно чего вообще. Ну как, понятно, но детская совершенно формулировка: «хочу, чтобы было как раньше» — содержала в себе слишком мало конкретики, чтобы поставить ее как цель и наметить какой-то план по ее воплощению. Да что уж тут говорить, если даже оказавшись таки в той самой волшебной стране «какраньшии» Миша все ещё не понимал абсолютно, что и как ему со всем этим делать. И снова был обшарпанный безликий отель, только в этот раз ещё и с односпальной кроватью. — Значит ебаться на весь поезд вам нормально, а как в одну койку лечь так все истерика?! — взвился Гордей, ударив на опережение, тогда как ни Миша ни Андрей ещё ничего ему высказать не успели, хотя и собирались. Аргумент, впрочем, действительно был сильный, поэтому в итоге так и не собрались. Сон не шел, в номере было одновременно холодно и душно. — Не стоило нам тогда в поезде трахаться, — внезапно заговорил Андрей тихо. Ему по всей видимости тоже не спалось. — Херня какая-то получилась. — Согласен, — отозвался Миша глухо. На Андрея он не смотрел. Лежал спиной к нему, уткнувшись носом в подушку. — Лучше нам наверное вообще перестать ну… Князь не договорил еще, а сердце Горшенёвское уже сжалось тревожно и больно стукнуло по ребрам. — Ты расстаться предлагаешь? — сам удивляясь тому, как ровно звучит его голос, перебил Миша и, повернувшись резко, уставился прямиком в чужое лицо, ну вернее силуэт его, с трудом угадывающийся во мраке комнаты. — Да, — ответил Андрей хрипло. — Что толку от того, что мы в отношениях, если ты даже смотреть на меня не хочешь?! — продолжил он, будто оправдываясь, и чем дольше говорил, тем больше обиды и боли слышалось в его голосе. — Бегаешь от меня, как от прокаженного, как не подойду, ты ебало воротишь, словно я враг тебе. Только вот ты скажи, что я тебе сделал такого плохого?! Чем обидел?! Внутри на мгновение все вскипело от злости и тут же погасло. Веди они разговор этот с ЕГО Андреем, Миша бы ему высказал бы столько всего, а с этого молодого-зелёного чего спрашивать? — Не в тебе дело, — ничего не ответить нельзя было, а что ответить, Миша не знал, поэтому зацепился за самый банальный вариант ответа. — Во мне проблема, — продолжил он и внезапно понял, что прямо сейчас озвучивает какое-то важное самоосознание. — Все держалось ведь между нами, пока мы оба этого хотели. Пусть ломалось временами, но мы чинили, потому что хотели починить. И пусть я — чмо унылое с суицидальными наклонностями, пусть наркоша, но я правда пытался, — голос предательски дрогнул, рядом засопел шумно Андрей. — Я проигрывал постоянно да, но я боролся. Ошибался, злился, срывался, превозмогал, но боролся. А потом…- Миша шмыгнул носом и прикусил больно губу, — не знаю… — пожал он беспомощно плечами, — потом…сломалось во мне что-то. Как пружинка лопнула. И сейчас вроде хорошо все, меня, прикинь, — усмехнулся нервно, — даже к герычу не тянет, и все я вроде чувствую, не как обычно, когда совсем глухо, хоть вешайся, а нормально по-человечески, но… Мне, знаешь, и больно тоже по-человечески, — удивительно даже, как легко вышло это признание. — Не знаю, что со мной не так. Вроде жизнь налаживается, ну типа, а мне все не то, понимаешь да? Тошно как-то от себя, от тебя, от всего, душит все! Сломалось во мне что-то. Между нами тоже сломалось. А как чинить не знаю… Молчание повисло тяжелое, душное, как июльская ночь. — А может и не надо чинить? — Андреева горячая ладонь внезапно сжалась мягко на костяловом Горшковском плече. — Смотри, — начал он тихо пояснять, что имел в виду, — с некоторыми рисунками бывает так, что рисуешь рисуешь, а получается херня, сколько не исправляй, и так пока бумага от ластика не протрется до дыр. Раньше я часто так делал, а потом понял одну вещь. Порой с нуля сделать что-то гораздо проще, чем исправлять сделанное. Может и нам так же попробовать? — И что мы, сейчас возьмём и чудесным образом вернёмся в свои шестнадцать, чтобы начать все сначала? — отозвался Миша хмуро. — Заново познакомимся, заново создадим группу… — Ну, — Андрей усмехнулся неловко, — группу заново нам уже поздно создавать, а заново познакомиться может и не помешало бы. Если бы в комнате было сейчас светло, Андрей увидел бы, как Миша, копируя его же жест, кривит недоверчиво брови. Впрочем, ему не обязательно нужен был свет, чтобы почуять чужой скептицизм. — Мне кажется, наша проблема в том, что мы думаем, что знаем друг друга, но мы уже давно не знаем. Миша хмыкнул, но возражать не стал. Раньше бы возразил, раскричался бы, а теперь, зацепившись за предложенную точку зрения, понял вдруг, что что-то в этом есть. — Мы познакомились, когда были детьми, — продолжил Андрей объяснять. — Вспомни, тогда мы знали друг о друге все. Знали, потому что мы разговаривали об этом, делились этим, а теперь… Мы выросли, полжизни с тех пор прошло. Мы поменялись. Я себя-то не узнаю порой, — нервный смешок, — а тебя как будто и вовсе не знаю. О чем ты думаешь, о чем мечтаешь, чего хочешь… Я, как сапер, чисто интуитивно улавливаю что-то по старой памяти, что вот так ты злишься, так грустишь, а за причины и как с этим бороться не ебу вообще. Потому что я вот этого нового тебя не знаю. Ты ведь не рассказываешь ничего, прячешься, врешь… Миша недовольно поморщился, но кивнул. А ведь и правда. Сейчас-то уже из интервью всяких он знал, что там Андрей о сольном творчестве и задвигании его на второй план надумал себе, но тогда, в далеком двухтысячном, он понятия не имел ни о чем таком. Тоже не знал получается, какой он — взрослый Андрей Князев, а не пиздюк малолетний Андрюха, который его курить и бухать учил когда-то в шаражном сортире. Мда… — Не уверен, что у нас получится, но давай попробуем, — сдался Горшок и протянул ладонь для закрепления договора рукопожатием. Андрей стиснул его руку так, что стало почти больно. Больно, но отчего-то хорошо, спокойно как-то. И в этот миг Миша подумал о том, что может и вправду, все у них ещё будет. — Давай попробуем.