Уроборос

Новый Орлеан 3 июня 1980 г.

Я жила в комнате на втором этаже облезлого здания в районе Гарден-Дистрикт. Дом стоял криво, и если долго сидеть на подоконнике, вино в стакане наливалось под углом, как моё настроение. Уже неделю я таскалась по этому городу. Не потому что любила Новый Орлеан, вовсе нет. Просто здесь можно было петь на улице, и за это кидали доллар. Иногда двадцать — в зависимости от щедрости прохожих и глубины моего декольте. А главное — никому не было до тебя дела. Даже если ты возвращалась в четыре утра, накуренная, с фингалом под глазом и гитарой в руках — никто не спрашивал. Утром третьего июня я проснулась от хлопка окна. Сквозняк. И на пороге письмо. Письмо. Плотная бумага, жёсткая, будто свёрнутая кредитка. Края чуть потрёпаны, но изгиб идеальный. Пахло… одеколоном. Мужским. Резким и дорогим. Точно таким пользовались старые друзья отца из магического департамента. И ладно бы, но я ведь нигде не оставляла адрес этой дыры. А на конверте не было ни слова о получателе. Только отправитель: Сириус Б. Площадь Гриммо, 12 Лондон, Великобритания Я решила, что сова промахнулась. Такое бывало. Улыбнулась, хмыкнула, подняла бумагу… и в тот же момент магия кольнула меня в пальцы, как током. Письмо будто… обиделось. Или что-то почувствовало. Я не была ведьмой, но пальцы у меня всегда были чувствительные, особенно после того, как я пару раз прикасалась к вещам, про которые маги говорили только шёпотом. Если что-то вибрирует под кожей — это не шутка. Это артефакт. Правда. Или музыка. Я вскрыла письмо. Оно было написано от руки. Почерк ровный, вычищенный, но нервный. Будто человек держал в одной руке перо, а в другой стакан чего-то покрепче. ⸻ Роуз, С тех пор как ты ушла, я не сплю. Мои ночи — это тоска, а дни — пустота. Я слышу твой голос в скрипе лестниц, в дыхании ветра. Я не знаю, где ты. Но если ты читаешь это… пожалуйста, напиши. Скажи, что мы — не всё. Скажи, что я ещё имею смысл. Я не могу без тебя. — Сириус. ⸻ Я прочитала и только хмыкнула. Бедняжка. Совсем, видать, поехал от любви. А бумага дорогая. Мой отец, профессор в Ильверморни, такими пользовался, когда писал депеши в Международную конфедерацию магов. Значит, не мальчишка. Наверное, старик. Ну правда, какой нормальный двадцатилетний пишет так, будто он секретарь Совета Старейшин? Я не выбросила письмо. Засунула его в сумку между губной помадой и недопитой фляжкой. А вечером пошла выступать в квартале. Люди бросали монеты, я пела «Ain’t No Sunshine», а внутри меня звучал его голос. Не голос с бумаги нет. Чувство. Тепло. Будто кто-то всё ещё держал это письмо в руках. Поздно ночью, вернувшись домой, я открыла окно. Снизу тянуло запахом дешёвого жареного цыплёнка из кафе. Я налила себе виски, достала бумагу и ручку. Я начала писать, смеясь. ⸻ Дорогой Сириус, Я скучаю по тебе, как кожа тоскует по касаниям. Ты умеешь касаться меня так, как никто другой. Каждый твой поцелуй — искра. Каждый шёпот, как магия. Я до сих пор чувствую, как ты врывался в меня, будто хотел исчезнуть в моей плоти до последней капли. Я закрываю глаза и вижу тебя между своих бёдер. Слышу, как ты стонешь от того, как я обвиваю тебя ногами, тяну за волосы, шепчу тебе самые грязные слова. Ты помнишь? Как я стояла перед тобой на коленях, как целовала тебя, как облизывала каждую жилку твоего тела… Ты скучаешь? Я — да. Хочу тебя. Хочу, чтобы ты снова вошёл в меня с такой яростью, чтобы мне было стыдно вспомнить об этом утром. Хочу, чтобы ты снова звал меня своей грязной сучкой, своей девочкой, своей богиней. Хочу, чтобы ты сорвал с меня платье, стянул трусики и взял меня прямо на кухонном столе. Или у камина. Или на Площади Гриммо. Всё равно где — лишь бы ты был во мне. Ты скучаешь по моей коже? По моим губам? По моим стонам, где звучит твоё имя? Я всё ещё пахну тобой. — Роуз. ⸻ Я долго смеялась. Потом встала, сняла свои трусики с белым кружевом, в которых весь день пела на улице и вложила в письмо. Поцеловала конверт, оставила след помады и запечатала. Вышла в ночь. Воздух был тёплый, густой, как патока. На углу, у старого почтового ящика, я опустила письмо. Плевать, если это розыгрыш. Или чья-то ловушка. Мне было весело.

Новый Орлеан 17 июня 1980 г.

Я прожила в этой дыре еще 2 недели. Ни тебе нормальных денег, ни мужиков, которые хотя бы трахались с чувством. Всё какое-то тухлое, выдохшееся, без искры. А душа моя рвалась дальше. Я никогда не была из тех, кто живёт в доме. Я всегда была с дороги. И вот — сидя у окна, я подумала: а почему бы не Лондон? Прошёл почти месяц с того письма. Интересно, получил ли он его? Прочитал? Может, даже ответил, а сова снова принесла не туда. Что, если он теперь мечется между надеждой и стыдом? А вдруг он богат? А вдруг — старый, холостой и отчаянный? А вдруг он готов меня принять, накормить… может, даже одарить вниманием, телом… галеонами? А может, он просто скажет «спасибо». А я? Я дам ему себя. Или хотя бы — спектакль. Лондон, жди. Я выезжаю.

Лондон

23 июня 1980 г.

Полёт, ясное дело, я себе позволить не могла — не с моим-то кошельком. Документы, к счастью, были в порядке. Моё строгое детство в семье перфекционистов-волшебников хоть на что-то да сгодилось. Миссис Сентвен, будь она неладна, вечно твердила: Если у тебя и нет магии, пусть хоть твоя бумажная работа будет идеальной. И вот — пожалуйста: в Соединённое Королевство меня пустили бы без лишнего дерганья. Оставалось решить вопрос с маршрутом. Пришлось уговорить одного мерзкого ублюдка со стороны немагов Нового Орлеана выдать мне место на паром до Ливерпуля. Уговаривала я без особой грации, но с результатом: с большой скидкой отбыла в своё путешествие. Семь суток под шум волн, солёный ветер в лицо и мокрая койка в общем трюме — что могло быть романтичнее? Ливерпуль встретил меня ветром, похожим на похмелье: серым, липким и дующим прямо в глаза. С корабля я сошла как есть — с одной сумкой. Волшебства вокруг не чувствовалось вообще. Всё было до омерзения реальным: портовые крики, запах мазута, чайки, ворующие картошку из пакетов, и мужик, который предложил «поделиться койкой» прямо у трапа. Я вежливо отказалась, назвав его чем-то между крысой и мокрой тряпкой. До вокзала я дошла пешком, больше часа по улицам, где каждый второй магазин пах тухлой рыбой или газетами. Ноги гудели, но я держалась. Когда ты родом с дороги — не жалуешься. Просто идёшь. Станция Ливерпуль Лайм-стрит оказалась больше, чем я ожидала. Камень, шум, табло. На билеты, разумеется, денег не было. Но были губы, наглость и достаточно акцента, чтобы прикинуться слегка потерянной иностранкой. Один пожилой господин с усами и в шляпе сам отвёл меня к кассе и заплатил. Наверное, решил, что спасает сироту. Ну чтож — пусть так. Поезд шёл почти четыре часа. Я сидела у окна, держала сумку на коленях и считала фонари за стеклом. Мужчина напротив пытался завязать разговор, пока я не достала фляжку и не показала, как умею пить, не отводя взгляда. После этого он ушёл в другой вагон. Умный. Лондон начался с вокзала Юстон. Пахло жареными сосисками, мокрой газетой и бензином. Я торчала у вокзала больше часа, как дурочка с чемоданом и сигаретой. Оглядывалась. Слушала. Плевалась от британского акцента, который звучал так, будто все тут ели буквы на завтрак. Город тянул влагу из воздуха, из камня, из людей. Асфальт под ногами был скользким, прохожие — серыми. И вот — женщина в мантии. Не в пальто. Не в куртке. А в чёрной, суконной мантии. На руке — клетка с совой. Сова. В Лондоне. В начале лета. На вокзале. Вот и оно, думаю. Вот и вход. Я встала и пошла за ней. Через пятнадцать минут — Кингс-Кросс. И вот я стою. С чемоданом. С грязной подошвой. С глазами, которые не спят вторую ночь. На мне был твидовый костюм — чуть потёртый, с лёгким запахом чужих духов и сигар, сидел по фигуре. Достался от одного продавца антикварной одежды еще с Бродвея — сделка была… скажем так, натурального обмена. Сверху фуражка, тёмно-синяя. В моём представлении так и выглядели маги Англии: чопорно, строго, но чуть-чуть в стиле джаза. Как будто Бонд забрёл на приём к Майлзу Дэвису — и остался там на завтрак. И всё, что мне остаётся — это найти, чёрт побери, Площадь Гриммо. Она шла уверенно, не оборачиваясь, но я держалась позади, не слишком близко. Смотрела, как шлейф мантии подметал пыльный пол. В какой-то момент я отвлеклась на скрип тележки и чуть не потеряла её из виду. И как раз в этот миг раздался гул — поезд отходил от платформы. Я обернулась и увидела, как она прошла сквозь колонну. Сквозь. Как привидение. Я не думала, просто пошла следом. Оказавшись на другой стороне, я чуть не выругалась. Передо мной открылся перрон, которого не было раньше. Там стоял огромный паровоз на запасном пути, несколько пустых скамеек и над головой арочная крыша с гербом. Я стояла, поражённая, и только теперь почувствовала: магия тут — в воздухе. Она не щекотала кожу, не жгла пальцы. Она вибрировала, как ритм в грудной клетке. Я вышла с перрона, держа курс за женщиной. Она растворилась в боковом переходе, а я… я пошла в магический Лондон впервые в своей жизни.

Лондон — глазами сквиба: улицы здесь пахли по-другому. Не как в Нью-Йорке, Бостоне, Новом Орлеане и прочее — тут не было запаха бензина и хот-догов. Здесь пахло свечным воском, пеплом, варёным льном, мокрым мхом и немножко чем-то кисловатым. А ещё — книгами. Очень много запаха книг. Я шла по узкому проходу, вынырнула между двух антикварных дверей и оказалась на улице, которую позже узнала как Косая аллея. Только что это была задворка лавки, а теперь — как будто город в городе. Магазины с кривыми окнами, вывески с двигающимися буквами, котлы всех цветов радуги стояли в витринах, и в каждом втором доме мелькали совы. Люди в мантиях и с палочками, дети в высоких носках, старики в цилиндрах. Я даже заметила какого-то бородатого мужика, который покупал живых летучих мышей в коробке. Сквиб, оказавшийся здесь впервые, чувствует себя, как… как барабан на джазовом джеме — вроде нужный, но не вписывается. Я не боялась. Но знала, я не отсюда. В этот момент мимо меня пронёсся мальчишка на метле, прямо над улицей. Ему кричал кто-то с лавки, но он рассмеялся и полетел дальше. Я присела на каменную скамейку и вытащила сигарету. Закурила и замерла. Смотрела, вдыхала, впитывала. Проклятая Англия. Сырая, старая, пахнущая пивом и магией. Мне здесь определённо было место. Оказавшись в магическом Лондоне, я поступила по-своему. Магия магией, но если ты в незнакомом городе — начинай с бара. Алкоголь и разговоры делают для сквиба куда больше, чем справочники и путеводители. А если у тебя ещё и грудь, голос и пара монет, то информация приходит сама. Я нашла его почти сразу — маленький паб с витражами, которые дрожали от сквозняка так, как будто их собирались уронить. Над дверью плясала надпись, вяло переливаясь с одной формулировки на другую: то «Котёл с пузырьками», то «Пузырящийся Котёл», а в какой-то момент и вовсе «В котле что-то шкварчит». Это было… убедительно. Я вошла. Дверь взвизгнула, как в плохом вестерне. Запах — крепкий, сыро-древесный. Как если бы выкинуть старую библиотеку в подвал пивоварни и туда же уронить бутылку ментоловой настойки. Полутемно. Тусклый свет разливался по потолку, отражаясь в лужах и мутных стеклянных банках. Пара стариков в мантиях у окна. Мужик с газетой, где заголовки шевелились. У барной стойки — тип с половиной лица в серебряной чешуе. Я подошла и села. Высокий стул качался, как моя самооценка. Бармен был внушительным — борода, закатанные рукава, тяжелые руки. Посмотрел на меня, как будто я ворвалась на собрание старших арканов в спортивном бюстгальтере. — Чего налить? — Пинту. Чего-нибудь, что не убьёт меня сразу. — Я положила на стойку несколько немаговских центов. Он поднял одну бровь. — И вы, простите, откуда будете? — Америка. Бостон. Впервые в Лондоне. Он поставил передо мной мутный бокал. Пузырьки в нём поднимались вверх как будто по команде. Глоток — тёплое, сладкое, с солью и послевкусием старой дождины. Но пойдёт. — Ну и чего ищете-то? — спросил он. — Не похожи вы на туристку. Я потянулась к пиву. — Есть тут одна улица. Площадь. Гриммо, двенадцать. Не знаешь, кто там живёт? И тут… Мир остановился. Бармен перестал вытирать кружку. Мужик с газетой поднял глаза. Старики у окна замерли, будто я только что крикнула «Аврорат — говно!» прямо в Минмаг. Он медленно положил тряпку на стойку. — Девушка, такие вещи… не спрашивают. — Почему? — я прищурилась, будто невзначай. Но я слушала. — Потому что если вы не знаете, кто там живёт, значит, вам не надо знать. Он наклонился ближе, понизил голос. — Это старый род. Чистокровный. Очень старый. И… не из тех, кто любит гостей. Я усмехнулась. — Звучит как мой отец. Он долго смотрел на меня. Потом тихо: — Не думаю. Ваш отец хотя бы… не водил дружбы с Пожирателями. — С кем? Он долго не отвечал. — Забудьте, это не ваше. Не лезьте туда. Я не забыла. Я вообще ни черта не забываю. Особенно, когда оно цепляется за меня, как куплет в старой песне. Вышла из бара с чувством, будто я что-то лизнула — и теперь не могу определить: то ли это был лёд, то ли чья-то рука. «Пожиратели». Новое слово. Уловка? Название секты? Или… снова эти магические разборки, как у Гриндевальда? Ну его к чёрту. Кто бы это ни был — меня это не касалось. Я просто шла по следу чужой любви. Или чужой глупости. В первом же книжном купила карту магического Лондона. За те же немагические центы, по инерции — продавщица встала, посмотрела на меня как на личинку в салате и всё же продала.

***

Я простояла у фонаря два с половиной часа. Сигареты закончились на половине второго часа. Ветер щипал щеки, но я не уходила. Я не привыкла, чтобы за меня что-то решали. Хотела увидеть — значит, увижу. Что-что, а терпения у меня было до черта много. Особенно, если я не понимала, с кем играю. Площадь Гриммо всё так же молчала. Дома стояли, как немые сестры: одинаковые, высокие, занавешенные и чересчур вежливые. Но в какой-то момент — пространство между двумя зданиями изменилось. Как будто стены вздохнули. Там, где раньше было ничего, появилась дверь. А с нею — и целый дом. Он просто вырос между других, как будто всегда был, просто не хотел показываться. Вот тебе и Гриммо, двенадцать. Я даже не успела ничего подумать, как дверь распахнулась — и из неё вышел парень. Он был моего возраста, плюс-минус. Только… другого калибра. Не из тех, кто таскается по немаговским задымлённым подвалам с гитарой. Этот выглядел как породистый хищник, сошедший с афиши чистокровного бала. Чёрные волосы чуть длиннее, чем у «приличных» волшебников, по меркам круга моего отца-профессора. Рубашка дорогая, джинсы сшиты идеально. Движения — расслабленные, уверенные, как у тех, кто с рождения знает, что земля принадлежит им. Я залипла. Да, бывает. Ну и что. Мой типаж. Высокий. Чёрные волосы. Глаза, как из жёсткой старой баллады. Статный. Красивый. Такой, с которым хочется трахаться под музыку и потом пить ром, глядя, как он курит на подоконнике. Он спускался по лестнице, не оглядываясь. Прошёл мимо. «Может, это сын Сириуса Б.?» — мелькнула мысль. Что если я случайно разрушила чью-то семью? Что если у него жена, и Роуз — любовница? А письмо перехватила жена, и там были мои кружевные трусики, и теперь в Лондоне одна дама собирает чемоданы в слезах… Пока я мысленно каталась по американским горкам из вины, похоти и сигаретного угара, он остановился. Развернулся. Посмотрел прямо на меня. И сказал: — Ты от Лили? Джули? Голос — глубокий, бархатистый. Без гнева. С лёгкой подозрительностью. Я хотела сказать: «Лили кто, Джули кто?», но не смогла. Потому что в ту же секунду я узнала запах. Этот одеколон. Письмо. Бумага. Запястья. Мелкие разряды магии. Он. Это был он. — Да, — сказала я. Голос вышел уверенным, как будто у меня действительно был билет в эту пьесу. А у меня не было ни малейшего представления, кто такая Лили. Но, честно? Я любила врать. Особенно если ложь открывала передо мной новый акт — с декорациями, мужчинами и, возможно, вином. А ещё… когда, если не в двадцать пять? — Хорошо, — сказал он. Он кивнул в сторону, приказным тоном, и повернулся, не оборачиваясь. Я чуть дернулась от его интонации — не от грубости, а от уверенности. Такой тон у тех, кто трахает так, что ты начинаешь произносить молитвы, даже если всю жизнь верила только в себя. Может, он и правда таков, — подумала я, поправляя волосы. Я сняла фуражку — глупую, нарочито театральную — и кинула её в кусты. Она всё равно была дешёвой, да и образ менялся. Взбила волосы у корней, добавила объёма. Чуть прикусила губу. Готово. Он не оборачивался, но говорил. — Лили всё ещё думает, что он их найдёт. Но я клянусь, никто не знает, что ключ не у меня. Он говорил как будто в пустоту, уверенно и быстро, словно продолжал разговор, который шёл уже давно. Только теперь в нём появилась я. Я понятия не имела, о чём речь. Но, раз уж начала врать, надо было держать темп. — Он их не найдёт, — сказала я. И, чуть помедлив, добавила, — Сириус. Он не ответил. Только свернул за угол. Я пошла за ним, и сердце у меня ёкнуло: значит, угадала. Это он. Сириус Б. Запах, манера, походка. Всё сложилось. О, Софи, милая, как же тебе повезло. Он не старик, не выживший из ума вдовец. Он молодой, сексуальный, богатый, из старого рода. Чистокровный. И — судя по тому, как улица буквально расступалась перед его шагом — опасный. Не тот, кто возьмёт тебя на ручки. А тот, кто привяжет к креслу, а потом даст тебе выкурить сигарету, пока ты ещё не забыла, как дышать. Вот это я понимаю — удачный вечер. Мы подошли к пабу. Дверь выглядела… лучше. Гораздо лучше. Не облезлая, не вонючая, а тяжёлая, добротная, как будто туда пускали только тех, кто может выговорить фамилию без ошибок. Сириус открыл дверь и придержал её. Он не смотрел на меня. Просто стоял, держал. Настоящий джентльмен, чёрт возьми. Сегодня я точно его оседлаю — подумала я, заходя внутрь. Это было как в песнях — с гитарой, дымом и медленным ритмом баса под грудной клеткой. Мои каблуки щёлкнули по порогу, и я вошла. Паб был на порядок лучше, чем тот, где я была днём. Потолок высокий, тёмные балки, потолочные фонари с мягким янтарным светом. На стенах — портреты, которые шевелились, но очень вежливо, не таращились, как деревенские идиоты. Запах — кожи, древесного дыма, дорогого рома и палёного сахара. Респектабельное заведение. Даже табуреты у барной стойки были с бархатом. Сириус не говорил. Просто шёл вперёд. Обогнул меня, двинулся вглубь помещения. Я пошла за ним. И тут в голову врезалась мысль: «А что, если Лили здесь? Что, если она — любовница, сестра, жена, чёрт её дери? Что, если сейчас откроется дверь, и в меня полетит аврорское проклятье за проникновение в чужую историю?» Но было поздно. Я уже вошла. И чёрт побери, я доиграю до конца. Сириус уверенно прошёл вглубь зала и занял место за столом, где уже сидели четверо. Первым я заметила парня в очках. Взъерошенные волосы, лицо весёлое, как у тех, кто вечно что-то затевает. Он сидел сбоку, но, заметив Сириуса, подвинулся ближе к центру, освобождая место, как будто это было естественно и всегда так делалось. Альфа, — подумала я про Сириуса. Этот стол — его территория. Рядом с очкастым сидела хрупкая блондинка. Очень красивая, тонкая, как фарфор, с острым взглядом, от которого, клянусь, у меня почки задрожали. Она смотрела так, как будто могла убить взглядом. Я хмыкнула и села напротив, рядом с Сириусом. Ну давай, девочка. Посмотрим, кто кого. Следующим был парень со шрамом на всё лицо. Красивый, в плечах статный, глаза внимательные. Но шрам резал его лицо как нож — не по коже, а по восприятию. Кто тебя так, сладкий? А рядом — толстоватый с мышиным выражением лица. Невысокий, с грязно-жёлтыми волосами и мелким взглядом. Крыса, — автоматически пронеслось в голове. Я, как всегда, в игре. Ситуация могла рухнуть в любой момент — но вот в этом я и была хороша. Ловить ритм чужого разговора и вписываться, как будто меня здесь ждали. Как будто я и правда была этой вашей… Джулией. — Привет, — сказал очкастый, протягивая руку. Я пожала её слегка, с изящной улыбкой, как на сцене. Софи в джаз-клубе, третья песня, тёплый свет. Публика смотрит. Я играю. Сириус в это время даже не глянул на меня. Просто подозвал официантку и сделал заказ. Спокойно, уверенно. Меня это зацепило. Я любила внимание, но любила ещё больше тех, кто мог его игнорировать. И тут — вопрос от блондинки. Прямо. Без обиняков: — Ты Джули, да? Я посмотрела ей в глаза и улыбнулась. — Ага, — кивнула. Роуз, Лили, Джули — хоть Афродита, лишь бы этот брюнет с глазами ночи в меня сегодня вошёл. Сириус едва заметно скривился. Губы дрогнули, и не от удовольствия. Ну и пошёл ты, подумала я. Я тоже умею морду корчить. Блондинка вздохнула: — Ну с Джеймсом ты знакома, так что, Джеймс, представь подругу Лили остальным. Очкастый — Джеймс — слегка занервничал. Ага, значит ты должен знать меня, но не знаешь. Классика. Мне везёт. — Это Питер, это Римус. А это Мэри. Он почесал голову. Растерянный. А значит — неопасный. Я улыбнулась. — Я Джули. Римус нахмурился. — У тебя странное произношение. Акцент! Я мысленно ударила себя по лбу. Чёрт, Софи, ты американка в Лондоне, играешь англичанку — давай выруливай. Но прежде, чем я открыла рот, Джеймс вмешался: — Отстань от неё. Хороший мальчик. Питер, между тем, пялился на мою грудь так, как будто молился в храме. Я не возражала. — Так значит, ты и Лили с детства знакомы? — спросила Мэри. Уже ближе к сути. — Да, — уверенно сказала я. Железно. Без дрожи. Мэри хихикнула и, уложив голову на плечо Римуса, добавила: — Забавно, что Лили решила свести тебя — маглу — и нашего Сириуса. Ага, вот оно. Лили — подруга Джеймса. Мэри — с Римусом. Питер — крыс, как и есть. А я, Джулия, подруга Лили. Которую та отправила, чтоб она, значит… подсунулась к Сириусу. И судя по его взгляду — он это уже понял. И он не в восторге. Я сделала глоток стаута и чуть прищурилась. Губы касались стекла, мысли бежали быстрее: Как бы не вылететь из игры. Как бы не спалиться. Как бы соблазнить его, пока у меня есть эта ночь. — Я, может быть, и магла, — сказала я с улыбкой и намёком на акцент, стараясь глотать окончания, — но раз уж Лили просила меня… почему бы и нет? Стол замолчал. А я смотрела только на одного. На Сириуса Блэка. И думала: Если я сыграю правильно — он забудет, кто такая Лили. И кто такая Джулия. И как его вообще зовут. Потому что я буду у него в голове. И не только в голове… Сириус закурил. Он не смотрел на меня, а куда-то вбок, в пустоту, мимо лиц, мимо моего плеча, как будто я была ошибка в кадре. И холод от него шёл такой, что я почувствовала себя опять шестнадцатилетней — стоящей у двери в кабинет отца, когда он узнал, что я сбежала на фестиваль рок-н-ролла с сыном аптекаря. Холод. Чёткий, идеальный, непроницаемый. Прямо как у него. Я усмехнулась про себя. Знал бы ты, красавчик, что месяц назад, может быть, нюхал мои трусики, и что я уже успела тебя дважды обмануть… А ничего. Весело же. Отец бы отшлёпал. А ты? Ты, интересно, что сделаешь? Пока я играла в кошки-мышки сама с собой, заговорила Мэри. — Наверное, всё это для тебя… необычно? — она развела руками, как фокусник, — кружки летают, эльфы-уродцы за соседними столиками, палочки на столах? Я отпила пива. Уже увереннее. Мне нужно было топливо. Топливо, чтобы держать ритм, врать и кадрить самого закрытого ублюдка за этим столом. — Лили показывала мне палочку. И что можно ей делать, — сказала я, глядя в кружку. В это время Сириус наклонился к Джеймсу и начал говорить что-то тихо. Джеймс слушал, ловил слова, иногда косился на меня. Он не знал, как реагировать. Ему явно не объяснили правила этой пьесы. — Ну, это понятно. Но ты видела всего одну волшебницу, а тут — целый паб! — в голосе Мэри скользнула насмешка. Она засмеялась, немного показушно. Рядом Римус тоже улыбнулся, но с той натянутой вежливостью, что выдают люди, которым весело, но на сердце грязь и рвань. Я подняла брови. Высоко. Театрально. — Это должно меня впечатлить? Что вы все с палочками и якобы выше меня? В этот момент замолчал весь стол. Даже кружки перестали гудеть. Сириус смотрел напрямую. Не злобно. Но — жёстко. Как будто я — не человек, а статистика. — Она не это имела в виду, — выдал Джеймс. Почти умоляюще. — Нет, именно это, — я резанула фразой и метнула взгляд на Сириуса. А он смотрел так, будто во мне нашли плесень. Римус отставил кружку. — Лили говорила, что ты знаешь, что происходит в магическом мире? — спросил он. Тихо. Осторожно. И вот оно. Мой шанс. — Знаю. Знаю, что сейчас здесь всё жёстче для тех, кто рождён от маглов. Таких как я, — произнесла я спокойно, глядя ему в глаза. Он кивнул, будто хотел сказать что-то ещё, но: — Зачем ей это знать? — Сириус перебил. Голос — жёсткий, командный, — Какой в этом смысл? Я говорил и всё ещё говорю — мне не нужна подружка. Он затушил сигарету о стол, жестом, от которого даже воздух встрепенулся. Джеймс вспотел. Очки поехали на нос. Он поправил их, как будто прятался за линзами. Вот и всё, — подумала я. Официально выкинута. Не прошла кастинг. Не подошла под роль. Но если я и была чем-то хороша, так это тем, что умела выстрелить, когда меня уже почти похоронили. — Будто ты единственный хрен с палочкой в этом пабе, — выпалила я, вставая, отодвигая стул. — Вон, Мэри сказала, тут даже эльфы есть. С ними, глядишь, повеселее, чем с тобой и твоей кислой миной. Стол задохнулся. Я встала. За мной встал Джеймс. — Джули, не уходи, подожди, — сказал он быстро. Я закатила глаза. — Я пленница? — спросила я, повернувшись к нему. — Нет, но… — промямлил он. Весь стол смотрел на меня. Я выдохнула, кивнула в сторону сцены, которая пустовала, но явно была где-то в глубине зала. — Тогда можно я пойду к сцене? Я бы хотела спеть. Может, эльфы оценят. Или те красавчики у сцены? И с этим я подмигнула Питеру, который и без того таял, как сыр на сковородке. А в голове звучала музыка.

***

Я шагнула на сцену — на каблуках, с пивом внутри и с чётким знанием: если уж лететь вниз, то с песней. Микрофона не было. Но стояло пианино. Старинное, полированное, с резьбой, в которой могли жить тараканы. Но клавиши были живы. Белые и чёрные — как и моя мораль. Я села. Вдохнула. Провела пальцами по клавишам — и начала весёлый бой. Песня была магловская. Прошлогодняя. Слова простые. Вряд ли эти волшебные снобы её знали. Но мне было плевать. Я пела для себя. «Goodbye stranger, it's been nice Hope you find your paradise Tried to see your point of view Hope your dreams will all come true…» (Прощай, мой странник, мне было хорошо, Пусть найдёшь ты свой уголок, свой рай далеко. Я пыталась взглянуть на мир твоими глазами, Пусть сбудется всё, что так ярко горит между снами.) Я усмехнулась, глядя в зал. Вижу — официанты качают головой, кто-то из стариков даже приударил в такт кружкой по столу. И тогда, не сбившись с ритма, я вставила своё: «And if you ever find a letter With white lace panties folded better — That was me, you see, surprise! Goodbye stranger, close your eyes.» (А если вдруг найдёшь конверт, А в нём — кружев, забавный флер, То это я, вот так, без фраз — Прощай, мой странник. Закрой глаза.) Публика взорвалась. Смех, одобрительное улюлюканье, кто-то хлопнул в ладоши, и даже у стен шторы, кажется, вздрогнули. Один из эльфов за дальним столом расхохотался и ударился ушами об поднос. Я закончила на мажоре. Встала из-за пианино, провела пальцами по бедру, оставляя лёгкий след, и ушла со сцены, как будто только что получила премию «Грэмми». У ближайшего столика сидели двое: рыжий и блондин. Оба ничего такие. Я села на край стола, закинула ногу на колено и включила спектакль. Смех, ресницы, дым и пару слов, сказанных низким голосом. Через пару минут мои икры уже лежали у блондина на бёдрах, а я рассказывала ему, как в Нью-Йорке ночью поют птицы. Он слушал, уши красные, глаза как у новобранца перед первой ночью. И вот. Сзади — тень. Знакомая. Сириус. Голос ровный. Спокойный. Но в нём был лёд. — Ты вроде бы пришла со мной? — спросил он. Я обернулась через плечо. Мои ноги всё ещё были на коленях блондина, тот чуть не подавился пивом. Я сделала затяжку сигаретой, глядя Сириусу в глаза. — Пришла, но уйду не с тобой. Сириус бросил взгляд на мои ноги, потом снова встретился взглядом. Без гнева. Без удивления. Просто… разгадывал. — Ты не Джули. Верно? — спросил он. Я улыбнулась, снова вдохнула сигарету и выдохнула дым ему почти в грудь. — И не Роуз. Он нахмурился. Лоб лёгкими складками, ресницы дрогнули, глаза — хлопнули, как створки окон на сквозняке. И всё же — не проронил ни слова. А я, не теряя ни грамма уверенности, отвернулась. Медленно. Лениво. С такой грацией, с какой облака отворачиваются от луны. Он — просто ветер в спину, сказала я себе. А не бог с лицом на обложку. Но сердце стучало так, будто он всё-таки был богом. Грозным, страстным и разъярённым. Я вернулась к парням за столом — к блондину и рыжему, снова напустив на лицо беззаботную Софи из Бруклина. Пьяная, смеющаяся, изящная как пепел на сигарете. — …а ещё в Бруклине есть лавка, где ночью продают устриц и дают петь в микрофон под саксофон, представляешь? — протянула я, раскидывая руки так, чтобы волосы легли на плечи и слегка задели нос блондина. Он захихикал, как подросток. Рыжий кивнул, явно стараясь вписаться в мой ритм. Мальчики хотели быть хорошими. А я хотела быть опасной. Сириусу это не понравилось. Я чувствовала его в затылке. Не голосом. Не взглядом. Присутствием. Как если бы за спиной у тебя стоял пожар. И ты знала — стоит повернуться, и обожжёт. Он молча стоял за моей спиной. Как тень, как катастрофа, как отец, узнавший, что ты спала с полукровкой из запретного района. Он не говорил. Он не шевелился. Но воздух потяжелел. Парни у стола замолкли, и начали отодвигаться — медленно, неловко. Блондин подвинул мою ногу, как будто она была стеклянной. Рыжий уставился в пустоту. Даже официантка прекратила полоскать кружки и сделала вид, что ей срочно нужно уйти. Он ничего не сказал. Но тело его говорило: Ты не будешь меня игнорировать. Я взяла кружку, отпила. Не оборачиваясь. Но внутри уже начиналось шоу. Сейчас будет… что-то. Стук. Щелчок. Разворот. Стол резко развернулся. Магия. Чистая, сильная, раздражённая. Я чуть не уронила пиво. Сириус стоял прямо передо мной. — Откуда, чёрт тебя дери, ты знаешь Роуз? Кто ты такая? Голос — холодный. Гнев — сдержанный, как порох за стеклом. Блондин встал. Я уже была готова подумать, что он попытается меня защитить… Но он ушёл. Вместе с рыжим. Печальная участь. Я же почти уже решила, кому из них отдаться за пабом. Я встала. Лицом к лицу. Я была ниже, но не хрупкая, не Мэри. Я была стеной на каблуках. — Поболтать захотел, да? — спросила я, — ты же говорил, что тебе всё это не нужно, сладкий. Акцент я больше не скрывала. Голос — хлёсткий, как кабельный провод. Дерзкая. Идиотка. Прелесть. Он моргнул. Медленно. — Ты… одна из них? — в голосе его было что-то… другое. Нотка тревоги. — Да, — сказала я. Понятия не имея, о чём он спрашивает. Но у меня был азарт. Я играла. И тут всё изменилось. Он резко схватил меня за руку. Хватка — стальная. Без боли, но с давлением. Как будто не руку держал — а мою лживую сущность. Он потащил меня к выходу. Я едва успела схватить сумочку и поймать взгляд Джеймса, полный шока, и Мэри, смеющуюся в полный голос, уткнувшуюся в плечо шрамированного Римуса. Они решили, что мы уходим трахаться. Отлично. Пусть думают так. Мы вышли. Холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Улица была пуста. Пыль, свет фонаря, крики сов вдалеке. Он прижал меня к стене. Мой твидовый пиджак заскрипел о кирпич. Дыхание Сириуса — горячее, грубое. — Кто тебя послал? Малфой? Лестрейндж?! Фамилии — знакомые. Смутно. Как из лекций отца, которые я слушала сквозь Rolling Stones. — Да, — выдохнула я. И тут же поняла: ошибка. Он разозлился. По-настоящему. Хватка усилилась. Он дёрнул за манжету, и рука потянулась к палочке. Чёрт. Всё. Игра окончена. Или только начинается. Я резко подняла руки вверх — не из страха, а из инстинкта выживания. Как собака, что знает, когда не время лаять. — Мерлин, ты чего такой злой?! — зашипела я, прижатая спиной к холодной кирпичной стене, твидовый пиджак неприятно тянул за плечи. — Я всего лишь… случайно получила твоё плаксивое письмо — и ответила! Заговорила быстро. Слова шли вразнобой, но я была в отчаянии, не в растерянности. Если он начнёт драться — у меня не будет ни одного шанса. Я — сквиб. А он — не просто волшебник. Он повернул меня на стуле в пабе силой мысли. Такой магии я не чувствовала никогда. Даже отец, профессор в Ильверморни, рядом не стоял. — Что?! — ошарашено спросил он. Но палочку не опустил. Рука напряглась, словно готовая сорваться с цепи. — Это было… ну, полмесяца назад. Письмо. Оно… пришло не по адресу. Я выпила. Была в настроении. И решила — ну почему бы и не ответить? Мокрое небо, дыхание паром, мокрые волосы прилипли к вискам. Весь алкоголь из крови испарился моментально. Сейчас оставалась только сырость, страх и вожделение. Честно, не пойму — чего больше. — Ты?! — прошипел он, — ты прислала то письмо? То бельё?! То письмо?! Он резко схватил меня за грудки. Пальцы врезались в ткань. Я ахнула. От неожиданности. От того, что он был близко. От того, что запах его одеколона был тот самый, тот, который пропитал бумагу. И, чёрт побери, я слегка возбудилась. Мерлин, да как же так… — Тебе не понравилось? — спросила я, хлопая длинными ресницами, как актриса в старом французском кино. Я знала, как смотреть. Знала, как говорить. Знала, что делать, когда тебя прижимают к стене с палочкой в одной руке, а с другой — держат за грудь. Палочка всё ещё была у него в руке. Но обе руки уже держали меня. Обе — на пиджаке, у горла. Плотно. Точно. Как будто проверяли, живая ли я вообще. Между нашими телами оставалось меньше воздуха, чем в бутылке виски после двух песен. И я подумала: «Ты, Софи, либо гений, либо тебя сейчас трахнут и убьют. В любом порядке.» ____________ Изображение к главе: https://www.pinterest.com/pin/958844576933666982/