Уроборос

Лондон

23 июня 1980 г.

Я стоял, уставившись в лицо этой… этой чёртовой американки, и не мог понять, где заканчивается бред, а где — начинается уже клинический случай. Зелёные глаза, губы, изогнутые в полуулыбке, и это вульгарное, вызывающее — да я плевать хотела — выражение лица. Ни следа от Роуз. Ни взгляда. Ни запаха. Ни даже манеры держать сигарету. Но… трусики — её. Я держал их в потайном кармане — полмесяца. Двадцать сраных дней. С тех пор как пришло письмо: одно на сотню моих. Шестнадцать строчек. Один поцелуй, выведенный чернилами. И чёртово кружево. Запах — жасмин. Табак. Может, чуть виски. Я думал, это она. Я был уверен. Я молился, чтобы это была она. Неделю я не выходил из комнаты. Игнорировал совещания, вылазки, даже Джеймса. Я не ел. Почти не спал. Я… Я дрочил. На эти слова. На кляксу поцелуя. На эти чёртовы трусики. И что теперь? Передо мной стоит фальшивка. Самозванка в твиде. С дешёвым лицом и акцентом с американского севера. — Ты Пожиратель? — спросил я глухо. С надеждой. Пусть будет врагом. Пусть будет тем, кого можно убить. — Я буду отвечать «да» на всё, что ты скажешь, сладкий, — выдохнула она, облизав губы. Как будто это игра, а не ад наяву. Я отдёрнул руки, как от раскалённого котла. Палочка — обратно в карман. Плечи — железные. Челюсть — сжата. Она смотрела на меня, как на бутерброд после трёхдневной пьянки. И я почувствовал, как мне… становится не по себе. — Ты трахнешь меня или как? — спросила она невинно, как будто речь о том, кто понесёт мусор. Я отступил. Впился спиной в холодную стену. Будто она — Грэйбек, а не девчонка с улицы. — Ты… ты сдурела. — прохрипел я. Сухо. Смешно. Без злобы. — Знаешь, — продолжила она и сделала шаг, — ты чертовски милый, когда злишься. Брови такие прямые. И губы дрожат. Ты бы мог трахнуть меня прямо здесь. Прямо у стены. Прямо сейчас. Я не мог ответить. Во рту — пустыня. В голове — белый шум. Но во мне что-то завыло. Как волк под снегом. Как боль, которую забыл зарыть. — Как тебя зовут? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. Она усмехнулась. Смотрела дерзко, нагло, уверенно, как будто сама писала этот грёбаный роман. — Софи. София Сентвен. Сквиб из Бостона. Папа — профессор, мама — врач. А ты, видимо, просто маг с травмой на всю голову. Я резко шагнул вперёд. Близко. В упор. — Я не маг с травмой на всю голову. Это у тебя что-то не в порядке. Кто, чёрт возьми, посылает кружевные трусы незнакомцу?! — рявкнул я. Она улыбнулась. Спокойно. Даже с вызовом. — А ты… хотя бы подрочил? Я выдохнул, достал сигарету из внутреннего кармана кожаной куртки и щёлкнул зажигалкой. Пламя зашипело, как я сам, когда услышал её имя. Софи Сентвен. Сквиб. Бостон. Чёрт. — Скажи, ты Сириус? — спросила она, как будто мы были на свидании, а не у задней стены паба, где пять минут назад я собирался вырубить её оглушающим, — а «Б.» — это второе имя? Или фамилия? Я поднял брови. Улыбнулся криво, с долей изумления. Она правда не знала. Она не знает, кто я. Значит — не знает и о Поттерах. Не знает о Пожирателях. Не знает о проклятой войне, что сжирает нас изнутри. Ни хрена не знает. Сквиб из Америки. Чужая. И в этом было… Что-то освежающе правдивое. Как глоток ледяной воды на утреннем похмелье. Я затянулся. Горечь ударила по горлу, разогнала мысли. Хочет трахаться? Ну, пусть. Это не Роуз. Это просто тело. Голодное, живое. Без обязательств. Без памяти. — У тебя есть резинки? — спросил я, не глядя на неё. — Есть, сладкий, — ответила она, не моргнув. И тут же, как кошка, перехватила сигарету у меня изо рта. Плавно, уверенно. Как будто это был её план с самого начала. Она затянулась, прищурилась. Прислонилась к кирпичной стене так, что свет упал на её скулы. Не Роуз. Но красивая. Грязным, нахальным, уличным способом. — Но ты не ответил на мой вопрос, — добавила она. Я выдохнул и, наконец, посмотрел прямо в её зелёные глаза. — Блэк. — сказал я спокойно, твёрдо. Сириус Блэк. Третий и последний. Она усмехнулась, качнув бедром. Казалось, это имя ей что-то сказало. Или… ничего. Но оно ей понравилось. — Звучит как дешёвый виски. Или как парень, у которого проблемы с законом. Я пожал плечами. Медленно. Как волк, лениво поднимающийся на лапы после ночной охоты. — И то, и другое, — буркнул я. Сигарета дымилась в её пальцах. Я смотрел на неё и чувствовал, как весь грёбаный день — всё напряжение, все догадки, всё чёртово разочарование — стекают вниз, будто сквозь щели в асфальте. Может, пусть будет так. Один раз. Одна ночь. Сквиб. Незнакомка. Без имени. Без прошлого. Без Роуз. Она повернулась ко мне спиной, чуть расставила ноги, выгнувшись так, что юбка приподнялась — и я увидел её задницу в белых трусиках. Тонкие, кружевные, почти те же, что я полмесяца таскал в заднем кармане своих брюк. Почти — но не те. Запах, наверное, такой же. Может, ещё сильнее. Я всегда любил запах, любил женщин. Особенно женщин с улицы, с табаком и шампунем. Она достала презерватив из кармана твидового пиджака, как будто этот жест для неё — вторая натура. Я задержал взгляд на её заднице. Тощая. Не как у Роуз — у той были аппетитные бёдра, в которые хотелось уткнуться лицом. Как я мог не заметить раньше, что это не её размер, не её форма? Это не Роуз. Но сейчас мне было всё равно. Я подошёл вплотную, вдохнул запах её волос — улица, табак, духи с чем-то острым и горьким. Я привык к таким ароматам. Иногда они возбуждали даже больше, чем любые французские духи. Я обнял её сзади, ладонью лег на грудь — маленькая, жёсткая, тонкая. Не Роуз. Совсем не Роуз. Софи выше, костлявее. Но… Она застонала — низко, хрипло, с тем самым джазовым надрывом, что слышен в её голосе. У меня в штанах всё напряглось моментально. — Ты бы потише, — хрипло сказал я, чувствуя, как голос садится. Она засмеялась. — Тебе что, семнадцать? Боишься, что поймают? Это, между прочим, восьмидесятые, сладкий. Мы взрослые люди. Она оттопырила задницу, прижимаясь ко мне так, что я едва сдержался. Внутри всё жгло, но… Нет. Не здесь. Слишком открыто. Слишком на виду. Она громкая — певица, шумная, дерзкая, и, судя по реакции, ещё и чертовски чувствительная. Если я сейчас врежусь в неё прямо тут — узнает весь район. — Давай в мотель? — прошептал я, — у меня за углом есть комната, можем там… Она развернулась ко мне, и я увидел её глаза — под фонарём они были как трава в августе, а сейчас — острые, тёмные, почти кошачьи. Софи потянулась рукой к моей ширинке. Я выдохнул сквозь зубы, почти застонал. — Веди, сладкий, — выдохнула она, облизывая губы. Я не стал спорить. Схватил её за руку и быстро повёл по ночному переулку, мимо остывающих луж, пустых дверей, подальше от света. В темноте — только двое. Без имени, без прошлого. Без Роуз. Только я и эта американская лгунья с зелёными глазами.

***

Я открыл дверь комнаты мотеля ключом, впустил её первой. Свет тусклый, жёлтый, пахло старым ковром, дешёвым мылом и чужой кожей. Она огляделась, поморщилась: — Какая английская безвкусица. — Это ты про свой прикид? — не удержался я. Она повернулась через плечо, сдернула твидовый пиджак, осталась в одном лифчике, юбке, белых гетрах. — Это я про твою прическу, — бросила с усмешкой. Я закрыл дверь, щёлкнул замком и остался стоять, наблюдая. Она без стеснения бросила пиджак на пол, шагнула к кровати, легла на спину и приподняла юбку — так, что стали видны края её трусиков. Сердце бешено колотилось. Весь день — напряжение, злость, догадки, злость, ревность, снова злость — всё слилось в одно, в этот момент, в этот запах. Я сорвал рубашку, остался в майке. — Кто тебя одел в это тряпье? Она облизала губы: — Неважно, кто одел, важно, кто снимает. И кто оденет после, — хрипло, лениво, вызывающе. Я стянул майку, подошёл ближе. — Татуировки? — спросила она, вскидываясь на локтях, скользя взглядом по моим рукам и торсу. Я ухмыльнулся, проводя пальцами по её бедру. — Эти трусики ты оставишь мне тоже, — сказал я, не спрашивая, а утверждая. Она рассмеялась, чуть прикусив губу. Я наклонился к ней, поцеловал резко, требовательно. Она тут же обвила ногами мою талию, пытаясь притянуть ближе, но я вырвался — и поцеловал дорожкой вниз, вдоль живота, к костям таза. — Мне бы в душ, сладкий, — захрипела она, а потом усмехнулась, — я утром была в Ливерпуле. Эта фраза меня ударила, как током. Я знал, что это именно то, что меня и заводит — запах, пот, дорожная усталость, её дыхание в этом белье. Сейчас, именно сейчас. Я приподнял юбку ещё выше, вдохнул её запах между ног и на секунду едва не потерял над собой контроль. Стянул трусики с её ног, не отводя взгляда, вдохнул их запах — крепко, как в последний раз. Бельё в карман. Теперь и это — моё. Я опустился ниже, уткнулся носом туда, где кожа горячая, мягкая, пахнет ночью, потом и солью. Начал вылизывать, по-волчьи, жадно. Слышал, как она стонет, как сжимает мои волосы, оттягивает, зовёт, ругается, снова стонет. — Ты как пёс, Мерлин всемогущий… — хрипела она, и я улыбался прямо между её ног. Я не мог больше ждать. В голове — её пошлые, хриплые строчки, от которых полмесяца я сходил с ума. Я сдёрнул с неё юбку, оставив только белые гетры и лифчик. Залюбовался — сверху вниз, на коленях между её ног. Смотрел, как под светом лампы её кожа светится, а в зелёных глазах пляшет что-то первобытное. — Ты помнишь, что писала мне, грязная ты сучка? — выдохнул я, расстёгивая ремень, срывая застёжку на брюках. Она притянула колени к груди, и передо мной открылся целый мир — женское тело, длинные ноги, контуры рёбер, чуть напряжённый живот. — Что-то про то, как облизывала каждую жилку на тебе? — спросила она, облизав губы, вызывающе, впритык. Я выругался сквозь зубы. — Знаешь… Роуз никогда не брала в рот. Я думал, она про шею писала. А потом начал представлять… Пальцы соскользнули с пряжки, я достал член, оставив брюки спущенными наполовину. — Как тебя хорошенько оближут? — продолжила она, вставая с кровати, перекинув ноги на одну сторону. — На колени, — сказал я хрипло. Она подчинилась — легко, играючи, с дерзкой улыбкой. В этот момент крышу у меня сорвало — волчье, анимагическое, древнее что-то вырвалось наружу. Страсть, вожделение, злость на прошлое и на себя. Я подошёл ближе. Она посмотрела на меня снизу вверх, высунула язык — у меня перехватило дыхание. Я почувствовал её язык на головке, двинулся вперёд — резко, плавно, на грани между контролем и безумием. Минет длился не больше минуты —я не выдержал бы дольше. Полгода без женщины, полмесяца с этими её строчками в голове, неделя — на трусиках и поцелуе в конверте. Она работала ртом, будто у неё был второй голосовой аппарат, будто это был джаз, а я — её саксофон. — Стой, девочка, — прошептал я не своим голосом, когда она ловко обходилась без рук, только губами, только языком, глубоко, страстно. Но она не остановилась. Я схватил её за волосы, аккуратно, но твёрдо, оторвал губы от члена, пытаясь не кончить прямо сейчас. Я посмотрел на неё — лицо её было мокрым, губы опухшие, зрачки расширены. В этот момент я был готов на всё, чтобы забыть, кто я, кого потерял и что будет дальше. Сейчас — только она. Только этот запах. Только этот рот. Она стояла на коленях, волосы чуть сбились на бок, глаза светились зелёным пламенем, губы влажные, подбородок — с каплями слюны. Грудь уже блестела, и этот вид — грязный, беззащитный, вызывающий — заводил меня до дрожи. — На кровать, живо, — бросил я низким голосом. Она не спорила — быстро поднялась, перелезла на кровать и легла на четвереньки, так что ступни свисали с края. Чёрт возьми, откуда она знает, что это моя любимая поза? Может, у таких девочек это в крови. Я отдёрнул лифчик, скинул его куда-то на пол, провёл пальцами по рёбрам, по лопаткам — как будто хотел выучить её тело наизусть за один присест. Я опустился на колени, сел за её спиной, провёл ладонями по её талии, впился пальцами в бёдра и, не теряя ни секунды, начал вылизывать её снизу вверх — жадно, долго, с наслаждением. Она и так была мокрая, но я хотел, чтобы она задыхалась и дрожала, чтобы потом вспоминала, как срывала глотку в дешёвом мотеле Лондона. Параллельно, левой рукой, я натянул презерватив — одной рукой, быстро, как делал это сто раз раньше, когда не было времени, только желание. Ещё чуть-чуть — и я почувствую её полностью. Всю длину, всю плоть, весь жар. И, возможно, сойду с ума окончательно. Я помню это ощущение — как будто летишь в пропасть, и дно становится только ближе, а не дальше. Две минуты — не больше. Я врезался в неё сзади, держал за бёдра, вжимался животом в спину, а она… Кричала так, что у меня, кажется, заложило уши. — Ещё! Ещё! Ещё! — орала она, будто дьявол поселился у неё под кожей. Я кончил резко, с рыком, едва не завалившись на неё сверху. Всё в презерватив — без остатка, до последней капли. И, чёрт возьми, в этот момент она кончила тоже — громко, тяжело, с дрожью, от которой у меня в голове загудело, как при трансгрессии на дальнюю дистанцию. Запах её, вкус, голос — всё смешалось, оглушило, прожгло меня насквозь. Я уткнулся лицом в её спину, прямо между лопатками, дыхание горячее, тяжёлое. Весь вес навалился на неё, простыня комом под боками. — Чёрт возьми… — выдохнул я. Это был не просто секс. Это было… что-то вроде стихийной беды. Рвануло так, что внутри всё опрокинулось. Она засмеялась в подушку: — Вот это я называю хорошей прелюдией. Я вдавил её глубже в матрас, всё ещё был внутри. Рука легла на её бок — поймать, удержать, не отпускать. — Ты бы поспешил выйти, сладкий, — хрипло сказала она, — иначе вся сперма вместе с резинкой окажется внутри, когда твой член упадёт. Я почти рассмеялся — от хрипоты, от усталости, от невероятной животной страсти, которая только что нас обоих размотала. В эту ночь я впервые за долгое время не думал ни о войне, ни о том, что будет дальше. В эту ночь было только тело. Только она. Только этот запах, эта дрожь, это мгновение.

***

Я вышел из неё. Член всё ещё стоял — будто я не кончил вообще. Такое бывало редко. Видимо, отсутствие регулярного секса и редкие дрочки за последний месяц теперь давали о себе знать. В голове крутилось только одно: Я столько написал Роуз после того письма… Столько грязи. Она, конечно, любила такие темы. Но в её письме было столько остроты, что я подумал — может, она изменилась. Теперь вот думаю — как она прочитает всё, что я ей накатал? Не решит ли, что я окончательно рехнулся. — Ты писал ей письма после того как получил моё? — спросила Софи, переворачиваясь на спину, глядя мне в глаза. Я сидел на краю кровати, с презервативом в руке. — Каждый день, — честно ответил я. Она пожала плечами: — Я не получала ни одного письма больше. Видимо, сова больше не ошиблась. С этими словами она поднялась с кровати, не торопясь, без стеснения. Я почувствовал себя мальчишкой. — Ты куда? — спросил я, будто боялся, что она сейчас уйдёт навсегда. — За сигаретой, — усмехнулась она, наблюдая за моей реакцией. Она подошла к моему пиджаку, достала сигареты, бросила мне пачку. Я взял сигарету, щёлкнул пальцами — затянулся, и передал ей следующую, прикурил для неё — привычно, на автомате. В этот момент мы оба заговорили. — Бостон? — спросил я. — Ты без палочки колдуешь так просто? — спросила она почти одновременно. Я улыбнулся, чуть склонив голову. — Я кочую с места на место, зарабатываю пением. Новый Орлеан был последним местом в Америке, а в Бостоне я родилась, — объяснила она, затягиваясь, как будто курила не первый раз в жизни. — Где ты была, кроме США? — спросил я, наблюдая, как она садится голая на кресло, вытягивает ноги. — Канада. Мексика, — сказала она, не моргая, словно это ничего не значило. — То есть только соседи, — хмыкнул я. — А в Англию зачем приехала? — К тебе, — ответила она и перекинула ногу на ногу, глядя прямо в глаза. Я не ответил. Честно — её прямота меня напугала. Я этого не хотел. Не ждал. Она, видимо, почувствовала это. — Так почему ты так просто колдуешь без палочки? — Потому что я — из старого рода Блэк, магия отточена, натренирована. Хогвартс учит разному… — начал я объяснять. — Ой, знаю я про ваш «шмогвратс». Я закончила Ильверморни, — перебила она, подняла брови. Моя семья хоть и не одна из 28, но отец из старого рода, мама — из французского, фамилия Сентвен — дед сменил. Так что я — чистокровный сквиб. Я затянулся, смотря на неё, как на химическую загадку. — Так что, может, твоя чистая кровь и даёт тебе силу, но над тобой посмеются, когда твой ребёнок тоже окажется сквибом, — сказала она, сверкая глазами. — Я не бегу за чистотой крови, — пояснил я, бросая взгляд в сторону. — Ну, это я поняла, когда ты сморщился при словах Мэри, что Лили хочет свести тебя с маглой, — усмехнулась она, поднимаясь, чтобы выбросить бычок в окно. — Роуз — магл, — сказал я просто. Слова повисли в комнате. Она застыла, не выбрасывая бычок. Я встал, начал натягивать брюки, застёгивать ремень, но в упор на неё не смотрел. Пусть считает меня тем, кем хочет — богатым чистокровным ублюдком, которого можно развести на секс. Пусть будет так. Пусть будет стыдно. — Если бы я была ведьмой, я бы ни за что не ввязалась в историю с немагами, — неожиданно сказала она. Я повернулся, удивлённо, почти поражённо. Неожиданная честность в голосе. Прямота. И, кажется, немного боли. Почему? Хотелось спросить. Почему бы ты не стала ведьмой, что любит магла? Почему для тебя это — так важно? Но я не стал. Не нужно привязывать её к себе. Это — плохая идея, Блэк. Она не та. Она не Роуз. Она — грязная маленькая шлюшка, которая сама выслала трусы незнакомцу, дала себя трахнуть за одну ночь, отсосала так, будто знала меня всю жизнь. Та, которая не боится грязи, не боится боли, не боится правды. Всё слишком просто. Слишком опасно. Мы одевались почти зеркально — я застёгивал ремень, она натягивала юбку. Я поправил рубашку, она застегнула лифчик, провела пальцами по волосам, хмыкнула, глядя в мутное зеркало. В комнате было глухо и тихо. Разговор — умер. Слова растворились в дыму, пропитались потом, впитались в стены. Я смотрел на неё украдкой, через плечо. Почему ты пришла сюда? Почему была такой дерзкой? Почему не дрогнула, когда я держал палочку? Я не задал ни одного вопроса. Так будет проще. Проще отпустить. Она молчала, заправляя гетры, собирая волосы в хвост. Я тоже молчал. Мы оба были чужими в этом городе, в этой комнате, в этой жизни — два одиночества, случайно пересёкшихся в лондонской ночи. Я натянул куртку, почувствовал в кармане кружево — не Роуз, не то, другое, но всё равно что-то значащее. Слишком опасно привязываться к тебе, американка. Я достал обе пары трусов — и те, что хранил полмесяца, и сегодняшние — и бросил ей на постель. Она посмотрела, приподняла бровь, молча забрала обе в карман пиджака. Без вопросов, без кокетства. Просто факт. Всё между нами — сейчас тоже просто момент, который надо убрать, чтобы не мешался под ногами. Я открыл дверь. Ждал, пока она соберётся. Она вышла быстро, даже не глянув на меня. Я выключил свет в комнате, закрыл дверь палочкой и магией, в голове уже привычно отмечая, что маглы бы не поняли, а Софи, скорее всего, и не заметила — привычка. Я наблюдал, как она спускается по лестнице, быстрой походкой, почти мальчишеской. Американка. Вероятно, дочка богатых родителей, выбившаяся из-под опеки и теперь разъезжающая по свету неделю за неделей. На улице, без денег? Мне не было её жаль. Папаша финансировал бы поездку хоть в Канаду, хоть в Мексику. Но работала она ртом слишком хорошо. Может, не только голосом? Вдруг теперь, если я уйду, она будет торговать собой на улицах Лондона? Чёрт. Я ускорился — догнать её. Она стояла у двери подъезда, курила мою сигарету. Я сразу узнал этот запах — ментол. — Тебе есть где остановиться? — спросил я осторожно. Сам не понял, зачем. Не хотел давать ложных надежд, не хотел и бросать. Не хотел вообще ничего — кроме забыться. Она усмехнулась, затягиваясь: — Чувак, мне двадцать пять, я восемь лет не живу в родовом гнезде. Денег предложишь за секс? Я моргнул. — Двадцать пять? — переспросил, сбитый с толку. — А тебе сколько? — прищурилась она. — Двадцать, — сказал я просто, без позы. Она хмыкнула, ухмыльнулась, облизнула губы: — Потому и всего две минуты, да? Я не ответил. Просто пожал плечами. — Ну, значит, не потеряешься, — бросил на ходу, уже отворачиваясь. В этот момент она окликнула: — Слушай, ты можешь сказать… кто такие Пожиратели? Я остановился. Повернулся. — Пожиратели Смерти — это те, кто служат Волдеморту. Она качнула головой. — В Америке про него говорят только вполголоса. Что-то вроде магического Гитлера? Только британского? Я кивнул. Коротко. Жёстко. — Это слишком мягко сказано, — сказал я глухо, — он больше, чем Гитлер. Он — страх. Он — крик ночью. Он — безмолвие на следующей улице. И вот тут я понял, что ей здесь не место. В Лондоне сейчас не выживают те, кто не знает, что такое тьма по-настоящему. Но что-то в ней было… живое, дерзкое. Может, она и выстоит. _____________ Изображение к главе: https://www.pinterest.com/pin/958844576933670599/