Стеклянный мальчик

Зима подбиралась к Саут-Парку основательно, без спешки. Крупные, ленивые хлопья снега медленно падали за окном класса физики, ложась ровным слоем на подоконник. Леопольд «Баттерс» Стотч следил за их падением, полностью отрешённый от монотонного голоса мистера Гаррисона, бубнившего о законах Ньютона. Голос учителя доносился до него как приглушённый шум из другого измерения — далёкого и не имеющего к нему никакого отношения. Его тетрадь по физике оставалась девственно чистой. Вместо конспектов на полях жирнели бесформенные каракули — спирали, похожие на воронки, затягивающие в никуда. В кармане школьных брюк лежал смятый пустой блистер. «Снег такой белый... чистый... — думал Баттерс, не отрывая взгляда от заоконной метели. — Хорошая погода, чтобы исчезнуть. Заметёт все следы. Они даже не заметят. Максимум — скажут: «Странный тип куда-то пропал». И забудут. Как забывают обо всём неудобном». Он не чувствовал ни боли, ни отчаяния — лишь полную, абсолютную пустоту. Как будто его внутренности аккуратно вынули и заполнили стерильной ватой. Сквозь эту вату доносился лишь один навязчивый звук — мерный скрежет отцовского голоса в голове: «Ты — ничто. Ты — позор. Ты — ошибка». — Мистер Стотч! Земля вызывает Леопольда Стотча! — раздражённый голос Гаррисона врезался в тишину его мыслей, словно нож. — Вы нас вообще покинули? Улетели на свою луну? В классе кто-то сдержанно хихикнул. Баттерс медленно поднялся. Все ждали его привычного, дурашливого «Ой, ёлки-палки!». Но вместо этого он смотрел на учителя стеклянным, ничего не выражающим взглядом. — Третий закон Ньютона, — произнёс Баттерс тихо, но так, что в наступившей тишине было слышно каждое слово. Его голос был плоским, безжизненным. — «Всякому действию есть равное и противоположное противодействие». Это ложь. В классе повисло неловкое, гнетущее молчание. Кто-то с задней парты фыркнул: «Что он несёт?» — Иногда действие, — продолжил Баттерс, глядя куда-то сквозь Гаррисона, в пустоту, — бывает настолько чудовищным, что никакого противодействия уже не остаётся. Оно просто... стирает тебя. Без всякого ответа. Без равной силы. — Стотч, окончательно подкосило тебя? — громко прошептал Клайд Стэну, но тому, похоже, было не до смеха. Им было неловко. Баттерс, всегда бывший нелепым, но предсказуемым фоном школьной жизни, вдруг сказал что-то мрачное, философское и по-настоящему настоящее. Это нарушало все неписаные правила их подросткового существования. Сделав шаг вперёд, Баттерс почувствовал, как ноги стали ватными. Он не упал, а скорее медленно, неотвратимо осел на пол, как подкошенный. Рука неуклюже задела столик с лабораторным оборудованием. Тяжёлая стеклянная колба с оглушительным, хрустальным звоном разбилась рядом с ним, осколки брызнули во все стороны, сверкая на фоне серого зимнего дня. — О господи! Что теперь? — взвизгнул мистер Гаррисон, и в его голосе слышалась паника, вызванная скорее срывом урока, чем искренней озабоченностью за ученика. — Эй, ты там, вставай! Хватит притворяться! — Наверное, урок сорвать хочет, — раздался чужой, отстранённый голос. Никто не двигался с места. Они видели лежащее на полу тело, но их мозг отказывался воспринимать это как реальную, осязаемую опасность. Слишком неожиданно. Слишком странно. Слишком не вписывалось в обычный ход вещей. И именно в этот момент всеобщего ступора с задней парты резко, почти молниеносно поднялся Кенни Маккормик. Его лицо не было искажено привычной для него яростью или бравадой. Оно было суровым, замкнутым и до боли сосредоточенным. Он не кричал, не суетился. Он просто действовал с пугающей, выверенной точностью. Он знал о настоящей, неигривой беде больше, чем кто-либо другой в этой комнате. Он видел разницу между притворным обмороком и тем, как жизнь медленно, но верно покидает тело. И он видел, как Баттерс — тихий, странный Баттерс — медленно исчезал, таял на глазах в последние месяцы, и теперь этот процесс достиг своей страшной, логичной кульминации. — Расступитесь, — его голос прозвучал негромко, но с такой железной, не терпящей возражений интонацией, что несколько человек инстинктивно отпрянули, расчищая путь. — Дышать же не даёте. Мистер Гаррисон, вызывайте скорую. Сейчас же. Он не бежал, он шёл целенаправленно, отстраняя застывших, как столбы, одноклассников, и опустился на колени рядом с Баттерсом, прямо среди осколков битого стекла, которое хрустело под его коленями. Твик, сидевший неподалёку, замер, его глаза стали огромными, полными неподдельного животного ужаса, а всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Вид Баттерса, лежащего в неестественной позе среди осколков, был для его тревожного, чувствительного мозга квинтэссенцией кошмара, воплощением всего самого страшного. Крэйг, сидевший рядом с Твиком, мгновенно среагировал. Он не смотрел на Баттерса. Его внимание было целиком приковано к его парню. Он схватил Твика за руку, крепко сжимая её, пытаясь таким образом заземлить его, вернуть к реальности. Его прагматичный ум уже работал: «Твик в панике. Гипервентиляция. Это сейчас главная проблема». Кайл побледнел. Он смотрел не на Баттерса, а на Кенни, и в его умных глазах читалось чистое, почти аналитическое недоумение. «Почему Кенни? Почему он так реагирует? Что он знает? Что мы все упустили?» Стэн и остальные просто стояли в оцепенении, не в силах пошевелиться. Они не были злодеями. Они просто не имели ни малейшего понятия, что делать, когда абстрактное, размытое «что-то не так» превращалось в конкретного, неподвижного человека на грязном полу школьного кабинета. И вот Кенни оказался один в центре внезапно возникшего хаоса. Гаррисон в панике говорил в телефон, кто-то побежал за медсестрой, Крэйг уводил трясущегося Твика в коридор, бормоча ему что-то успокаивающее на ухо. Кенни приложил два пальца к холодной, влажной шее Баттерса, ища пульс. Его собственное лицо оставалось каменной маской, но в глазах, прикрытых на мгновение, читалась не скорбь, а усталая, горькая, пронзительная догадка. «Чёрт... — пронеслось в его голове с леденящей циничной ясностью. — Так вот к чему вело всё его странное поведение последних месяцев. А я думал, просто с семьёй проблемы... обычный кризис... Надо же было так облажаться и не заметить». За окном нарастал навязчивый, пронзительный вой сирены скорой помощи, всё ближе и ближе. А Кенни, прижимая ладонь к холодной, почти восковой коже Баттерса, чувствовал на душе лишь тяжёлый, до боли знакомый камень вины — чувство, которое он знал куда лучше, чем кто-либо другой в этом классе. Чувство, которое, казалось, было его вечным спутником.