Стеклянный мальчик

Возвращение домой было похоже на возвращение в камеру после короткой прогулки. Воздух в прихожей был густым и ледяным. Я ещё не успел снять куртку, как из гостиной появилась тень Стивена. Он не шёл — нависал. — Где шлялся? — его голос был тихим, шипящим, как газ из конфорки. Я попытался что-то промычать, но пощёчина прилетела раньше, чем звук успел оформиться. Удар был смачным, оглушающим. Голова отшатнулась, в ушах зазвенело. Я инстинктивно закрылся руками, чувствуя, как по телу пробежала знакомая дрожь. Не холодная, а горячая, предательская. Паническая атака. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород. — От тебя разит, как от бомжа! — зашипел отец, придвигаясь так близко, что я чувствовал его запах — резкий, тревожный коктейль одеколона и злости. — Ты совсем распустился, Леопольд! Думаешь, раз тебя в психушке подлатали, то всё можно? Он схватил меня за шиворот и потащил по коридору. Я не сопротивлялся. Сопротивляться было бесполезно и только больнее. Ванная. Рывок. Он с силой наклонил меня над раковиной, включил ледяную воду и сунул мою голову под напор. Холод обжог кожу, вода хлынула за воротник, в нос, в уши. Я захлёбывался, пытаясь вдохнуть, а он в это время лупил меня по затылку костяшками пальцев, приговаривая сквозь зубы: — Ничтожество! Позорище! Я из тебя человека пытаюсь сделать, а ты... ты только и умеешь, что гадить нам под порог! Сколько это длилось? Пять минут? Тридцать? Время расплылось, как и всё вокруг. Я пытался уйти в себя, в ту самую пустоту, которую искал в таблетках. Просто не чувствовать. Не существовать. В итоге он швырнул меня на пол в моей комнате, мокрого, трясущегося, разбитого. Перед тем как захлопнуть дверь, он прошипел в щель: — Хочешь, чтобы я вернул наши прежние наказания, Баттерс? А? Ты сам себя вгоняешь в это дерьмо. Щелчок замка прозвучал как выстрел. И тут меня прорвало. Это был не крик, а какой-то животный рёв, вырывающийся из самого нутра. Я бился головой о дверцу шкафа, с которой столкнулся, чувствуя тупую боль, которая была хоть чем-то реальным, отличным от хаоса внутри. Я рвал на себе мокрую одежду, рыдал, бил кулаками по полу. Это была истерика, бессильная, детская ярость против несправедливости всего мира. Я не помню, когда уснул. Просто отключился на полу, в луже из воды, слёз и собственного бессилия. Утро встретило меня свинцовой тяжестью во всём теле. Дверь скрипнула, и в комнату вошла мать. Она увидела меня на полу, смятые вещи, и её лицо не исказилось ни ужасом, ни жалостью. В её глазах была лишь усталая пустота и... да, отвращение. К моей слабости. К этой вечной драме. Я привык. Это даже не больно — это как фоновый шум. — Вставай, — её голос был плоским. — На завтрак не рассчитывай. Всю ночь орал, как резанный. Спать не давал. Есть и правда не хотелось. Горло сжималось от подступающей тошноты. Она механически налепила пластырь на ссадину на скуле — синяк уже проступал лиловым пятном. Отец знал, куда бить, чтобы метки были скрыты волосами или воротником. Я надел первое, что попалось под руку — старую, выцветшую толстовку. Рука сама потянулась к баночке с таблетками. Глоток воды, знакомый горьковатый привкус, и через некоторое время мир снова стал отдалённым, как через грязное стекло. В школе Твик увидел меня первым на литературе. Его взгляд сразу же прилип к пластырю, который не скрывал всего синяка. — Ой, ёлки... Лео, что с лицом? — прошептал он, наклонившись. — Упал, — буркнул я, утыкаясь в книгу «О мышах и людях». Я всегда так говорил. Отец бы убил, узнай, что я хоть кому-то жалуюсь. Твик знал это. И знал, от кого на самом деле были эти синяки. Он замолчал, но его тревога витала между нами плотным облаком. Пол-урока прошли в тяжёлом молчании. Я дочитывал про Ленни и Джорджа. Их несбыточная мечта о собственном клочке земли, раздавленная жестокостью мира, казалась до боли знакомой. Мы все были немного Ленни — большими, неуклюжими и обречёнными на то, чтобы по незнанию сломать то, что любим. Твик толкнул меня локтем. — Слушай, а давай сегодня прогуляемся? Втроём. Я, ты и Крэйг. Я задумался. Отец... Дома было чисто, с оценками всё в порядке. Впереди моё день рождения. Может, он захочет загладить вину? Я достал телефон и написал: «Можно сегодня к Твику? По домашке». Сообщение помечается «Прочитано». Ответа нет. В нашей семье это негласное правило — игнор. Значит, не против. Я слабо улыбнулся Твику и кивнул. — Отлично! — он просиял и тут же сменил тему. — А на день рождения что хочешь? Может, новую игру? Или... — Не надо, — быстро перебил я. Моё день рождения — 11 сентября. Его не праздновали. То переносили, то забывали. Оно всегда было связано не с подарками, а с трауром по чему-то большему, чему-то, что я бессознательно олицетворял. После уроков дома было пусто. Родители на работе. Тишина. Я помыл посуду, протёр пыль, сделал уроки. Механически, на автомате. Потом переоделся в чёрное худи и тёмно-синие джинсы — что-то вроде брони. И тут мысль, которую я отгонял весь день, настигла меня. Кенни. Он обманул. Игнорировал. А потом... потом был в гараже. Держал за локоть. Спасал. В голове была ужасная несостыковка. Чёртов Маккормик. Чего я вообще от него хочу? Отношений? Я не знаю, каково это. Чего я могу требовать, если сам не уверен? Всплыла фраза Твика: «Главное — говорить об этом». Чёрт. Наверное, стоит. Мы встретились в кофейне. Твик заканчивал смену, Крэйг сидел за столиком с американо, скептически осматривая какой-то болтик. — Опять «корыто» Маккормика разваливается? — спросил я, подсаживаясь. — Он называет это «тюнингом», — фыркнул Крэйг. — Завтра будем в гараже ковыряться. Иди с нами. Твику одному скучно, он только про эклеры и может говорить. Я усмехнулся. — Посмотрю по расписанию. — Включи в расписание получение подарка, — невозмутимо парировал Крэйг. — На день рождения. Я поморщился. Снова этот разговор. Мы вышли на улицу. Золотисто-багряная осень была моим любимым временем года. Она не обещала, как весна, и не обманывала, как лето. Она просто была — красивая, печальная и честная. — А зайдём-ка в магазин, — Крэйг кивнул на знакомую вывеску. — Пить хочу. «Класс», — саркастично подумал я. Кенни был на смене. Мы зашли. Я сделал вид, что не замечаю его, уткнувшись в витрину с батончиками. Мы набрали газировки и снеков. Крэйг расплатился первым. Когда подошла моя очередь, и я протянул товар, наши пальцы едва коснулись. Я дёрнул руку, как от огня. Кенни посмотрел на меня — в его глазах мелькнуло что-то сложное, недоуменное. И тут во мне что-то щёлкнуло. Время действовать. Я потянулся к стойке, взял пачку презервативов и, не глядя, швырнул на кассу рядом с батончиком. Потом добавил упаковку ярких, похожих на конфеты, детских витаминок. Кенни замер. Он смотрел то на меня, то на товар. В его глазах читался шок и полное непонимание. Я выдержал его взгляд, стараясь смотреть стально, хотя внутри всё сжималось. Он молча пробил покупки. Я оплатил картой, взял только батончик и газировку, а остальное оставил на кассе. — Оставь себе, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, но твёрдым. — Может, что-нибудь напомнит. Я развернулся и вышел, стараясь не сломать этот дурацкий, наигранно-уверенный шаг. На улице Крэйг хохотал так, что чуть не падал, прислонившись к стене. Твик же пищал от обиды и любопытства: — Ты что, с Кенни что-то было? И ты мне ничего не сказал? Это жесть! А я чувствовал лишь жгучий стыд. Я выставил себя идиотом. Какой-то пафосный герой из дешёвого сериала. Но когда Крэйг, отдышавшись, выдохнул: «Да уж, вот этого Маккормик точно не ожидал», — во мне что-то дрогнуло. Может, и не зря. Надеюсь, теперь он поймёт. Я не собираюсь молчать. И чем скорее мы поговорим, тем лучше. Потому что эта неопределённость съедает меня изнутра куда сильнее, чем любая боль.