Стеклянный мальчик

Октябрь медленно подходил к концу, окрашивая Саут-Парк в рыжие и багровые тона. Воздух стал резким и холодным, предвещая скорый приход колорадской зимы. Прошло почти два месяца с тех пор, как их странная шестерка — Кенни, Баттерс, Лео, Кайл, Крэйг и Твик — стала чем-то вроде семьи. Учеба, совместные вечера по пятницам, которые давно перестали укладываться в рамки одного дня… Жизнь обрела новый, хоть и странный, ритм. Особенно изменились отношения Кенни и Баттерса. Их осторожные прикосновения наедине постепенно стали просачиваться и на публику: быстрое переплетение пальцев у парты, украдкой поцелуй в щёку за гаражами, когда думали, что никто не видит. Это было одновременно страшно и пьяняще. --- Вот как раз в один из таких вечеров они сидели в гостиной Маккормиков. На экране телевизора с треском проваливалось очередное низкобюджетное реалити-шоу. Лео, обняв подушку, смотрел на экран с наигранным ужасом, подыгрывая истерикам участников. Кенни же не видел и не слышал ничего уже минут двадцать. Он нервно расхаживал по комнате, сжимая в руке свой потрёпанный смартфон. — Да я понимаю, что сроки горят! — шипел он в трубку, отвернувшись к стене. — Но вы же говорили, что есть шанс оспорить штрафы!... Что значит «не в этой реальности»? Вы за мой счёт в какой реальности живете, мистер Росс? Лео украдкой наблюдал за ним. Он знал, что Кенни уже несколько месяцев пытается вытащить из тюрьмы хотя бы мать, и каждая такая новость выбивала у него почву из-под ног. Кенни резко закончил разговор, с силой швырнув телефон на диван. Он тяжело вздохнул, впился пальцами в свои грязно-русые волосы и плюхнулся на диван рядом с Баттерсом, буквально свалившись тому на колени. — Всё пропало, — прохрипел он, уткнувшись лицом в джинсы Лео. Тот, не говоря ни слова, принялся методично и нежно гладить его по спине, затем по голове, запустив пальцы в волосы. Такие моменты были их безмолвным ритуалом. — Адвокат-придурок всё провалил, — голос Кенни был глухим от отчаяния. — Не только не вытащил, так теперь эти штрафы вешают на меня и Кевина. Говорит, «как на совершеннолетних членов семьи». Мне теперь, наверное, пол жизни за них расплачиваться. Придётся брать допсмены в магазине. Опять. Лео молчал, продолжая гладить его. Но внутри у него всё закипало. Он не мог просто сидеть и смотреть, как его парень, который и так никогда не был ребёнком, ломается под тяжестью чужих проблем. «Надо помочь. Надо. Но как?» — стучало в висках. --- Придя домой, Баттерс поднялся в свою комнату и запер дверь на ключ. Он достал из-под кровати старую керамическую свинью-копилку. Её подарила ему бабушка, давно умершая. «На чёрный день, Леопольд», — говорила она. Он посмотрел на неё, потом мысленно на измождённое лицо Кенни. — Прости, ба, — прошептал он и с силой швырнул свинью об пол. Керамика разлетелась с сухим треском, по полу рассыпались купюры и мелочь. Он аккуратно собрал всё, пересчитал. Сумма была не ахти, но на что-то должно было хватить. Идея оформилась мгновенно: нельзя просто дать денег — Кенни не возьмёт. Нужно сделать что-то практичное. Полезное. Еду. На следующий день после уроков он схватил Кенни за рукав куртки. — Кен, мне надо кое-что сделать, важное! — тараторил он, вставая на цыпочки и целуя его в кончик носа. — Не скучай без меня! И, не дав тому опомниться, пулей вылетел из школы. Он прямиком направился в супермаркет, сжав в кармане все свои сбережения. Он закупил всё по списку, который составил ночью: больше всего замороженных овощей, куриных бёдер, круп и макарон — того, что не испортится без холодильника, если у Кенни его снова отключат за долги. Самым сложным был финал операции. Он втащил все пакеты к себе домой (к счастью, родителей ещё не было) и принялся за готовку. Он сварил две огромные кастрюли: одну с куриным супом, другую с тушёной картошкой и мясом. Проблема была в самой посуде. Его семья не была богатой, и две большие кастрюли были на вес золота. Но выбора не было. Он вызвал подмогу в лице Крэйга. — Ты должен меня подвезти, — сказал Баттерс, и в его голосе была такая несвойственная ему решимость, что Крэйг лишь кивнул, подняв бровь. Когда они подъехали к дому Маккормиков, Баттерс постучал. Дверь открыл изумлённый Кенни. — Лео? Что происходит? Баттерс, пыхтя, протолкал мимо него в дом несколько тяжёлых пакетов. — Держи дверь! — скомандовал он так, будто делал это каждый день. Он прошёл на кухню и стал расставлять на столе банки с консервами, пачки макарон. Затем вернулся к машине Крэйга и принёс две дымящиеся кастрюли, аккуратно завёрнутые в полотенца. На шум прибежала Карен. Её глаза расширились при виде «сокровищ». — Ого! Хлопья с единорогом! И печенье! — она захлопала в ладоши, рассматривая содержимое пакетов. Баттерс, сияя, повернулся к Кенни, который стоял в ступоре, и мягко прикрыл ему ладонью приоткрытый от изумления рот. — Ничего страшного, — сказал Лео. — Всё уладится. И он принялся объяснять Карен, что и как можно приготовить из этих продуктов. Он был так поглощён этим, что не сразу заметил тишину за своей спиной. Обернувшись, он увидел, что Кенни стоит, прислонившись к дверному косяку, и по его веснушчатым щекам медленно ползут две единственные, но самые настоящие слезы. В тот миг мир для Баттерса остановился. Он видел, как плачут по телевизору. Он видел, как плачет его мама. Но он никогда не видел, чтобы плакал Кенни Маккормик. Кенни, который всегда был скалой. Лео подошёл и обнял его, стараясь не раздавить в своих объятиях. — Всё будет хорошо, Кенни. Мы справимся. Я с тобой. Кенни не говорил ничего. Он лишь кивал, уткнувшись лицом в его плечо, а потом принялся покрывать его лицо, шею, руки — всё, что мог достать — мелкими, торопливыми, влажными поцелуями, словно хотел запечатать это обещание навеки. Обратная дорога домой была похожа на полёт. Баттерс шёл, не чувствуя под ногами асфальта. Он был героем. Он помог. Он был нужен. Эйфория длилась ровно до порога его дома. Яркий свет в гостиной и припаркованная на подъезде машина отца сообщили ему: родители дома. И тут же, как удар током, его пронзила мысль: кастрюли. Две большие кастрюли. Их пропажа не могла остаться незамеченной. Ледяная тяжесть поселилась внизу живота. «Всё. Сейчас будет». Он вошёл. Дверь ещё не успела захлопнуться, как из гостиной раздался ледяной голос отца. — Леопольд. На кухню. Немедленно. Линда стояла в проёме, скрестив руки на груди. Её взгляд был красноречивее любых слов: разочарование, осуждение, холод. Стивен Стотч стоял посреди кухни, как монумент собственного величия. — Где кастрюли? — его вопрос прозвучал тихо, и от этого стало только страшнее. Баттерс почувствовал, как подкашиваются ноги, но внутри что-то щёлкнуло. Впервые за долгое время он не захотел лгать. Он устал. — Я отнёс их другу. У него… проблемы. Я приготовил им еды. Я верну, как только смогу. Тишина на кухне стала звенящей. Стивен смотрел на него с таким выражением, будто увидел инопланетянина. Смесь ярости, неверия и… страха? Страха перед тем, что его марионетка вдруг заговорила своим голосом. — Ты… что? — просипел отец. И тут его переклинило. Взрыв был мгновенным и ужасающим. Стивен в два шага сократил расстояние и с размаху ударил Лео кулаком в лицо. Тот отлетел на шкаф с посудой, с грохотом повалив несколько книг с верхней полки. — ВОРОВАТЬ У СОБСТВЕННОЙ СЕМЬИ! — завопил Стивен, и его лицо исказилось маской чистой, ничем не сдерживаемой ненависти. Боль. Только боль. Острая, когда кулаки отца обрушивались на рёбра, спину, голову. Глухая и разрывающая, когда он начал бить его ногами. Баттерс скрутился в клубок на холодном линолеуме, пытаясь спрятать самое уязвимое. Он не кричал. Он уже давно научился не кричать. Он просто уходил внутрь себя, в тот маленький тёмный уголок сознания, где боль не могла его достать. Но в этот раз отцу было мало. Он бил с остервенением, с каким-то животным ужасом перед тем, что его власть даёт трещину. Один из ударов ногой пришёлся точно под лопатку, и Баттерс почувствовал, как внутри что-то хрустнуло и оборвалось. Белая, ослепляющая волна боли накрыла его с головой. Мир поплыл, звуки стали глухими, как под водой. Он попытался держаться, но сил не осталось. Веки стали свинцовыми. Он закрыл глаза всего на секунду… … и провалился в бездну. --- Очнулся он от запаха антисептика и приглушённого гудения аппаратуры. Боль была уже другой — фоновой, разлитой по всему телу, ноющей. Он попытался пошевелиться и понял, что каждая мышца отзывается протестом. Глаза медленно сфокусировались на потолке больничной палаты. Всё тело было раскрашено в багрово-синие, жёлто-зелёные узоры. Дверь открылась, и вошёл Стивен. На его лице была натянута маска отцовской заботы. — Сынок, ты очнулся. — Он подошёл к кровати. — На тебя напали. Группа хулиганов. Я нашёл тебя у дома, еле живого. Ты, наверное, ничего не помнишь из-за шока. Баттерс смотрел на него. Смотрел в эти холодные, лживые глаза. И впервые в жизни не увидел в них страха. Только усталость и… презрение. Он играл в его игру всю жизнь. Но сейчас правила изменились. Он медленно приподнялся на локтях, игнорируя пронзительную боль в спине. — Да, папа, — его голос прозвучал хрипло, но чётко. — Ты прав. Наверное, мне теперь стоит чаще оставаться с друзьями. У Кенни, например. Чтобы всем было спокойнее. И чтобы такого… больше не повторилось. Он не отводил взгляда. Это был не взгляд запуганного ребёнка. Это был взгляд человека, заключающего сделку. «Ты даёшь мне свободу, а я даю тебе твою ложь». Маска на лице Стивена дрогнула. Уголки его губ дёрнулись в подобии улыбки, а в глазах на мгновение мелькнула ярость. — Конечно, сынок, — проскрипел он. — Всё ради твоего блага. Он развернулся и вышел, прихлопнув дверь так, что задрожали стёкла в оконной раме. Баттерс откинулся на подушку и схватился за голову. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь во всём теле. Но сквозь страх и боль пробивалось новое, незнакомое чувство. Это была его первая победа. Маленькая, уродливая, купленная ценой контуженного ребра и синяков, но победа. Он понял, что у него есть рычаг. Он может противостоять. Его взгляд упал на тумбочку. Апельсины, бутылка воды и… телефон. Он потянулся к нему. Время — 18:07. «Ого, я проспал так много…» Экран телефона был усыпан уведомлениями. Десяток пропущенных от Кенни. Сообщения в общем чате «ТУПОЙ ПРОЕКТ» от Твика и Кайла: «Эй, Баттерс, ты где?», «У нас плохое предчувствие», «Ты же должен был сделать доклад по «О мышах и людях»!». А Кенни… Кенни написал целую простынь. Ему было непривычно, что Лео не написал «доброе утро», не пришёл в школу и до сих пор не в сети. Баттерс набрал его номер. Тот ответил на первом же гудке. — Боже, Лео! Ты где?! Я с ума сходил! — послышался сдавленный, испуганный голос. — Ты мне не отвечал весь день! Что случилось? — Кенни, я в больнице, — тихо сказал Баттерс, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё уже хорошо. У меня… с лёгкими проблемы. Они вроде как отбиты. Немного тяжело дышать. Но всё правда хорошо, не переживай. В ответ послышались короткие гудки. Кенни сбросил трубку. Баттерс тупо посмотрел на экран. «Почему? Он злится?» Он попробовал перезвонить — абонент был занят. Истомившись от боли и непонятной тоски, он снова провалился в сон. Его разбудил тихий стук в дверь. Баттерс открыл глаза и с трудом приподнялся. В палату, словно вихрь, ворвался Кенни. Его лицо было бледным, глаза — огромными от ужаса. Он сразу всё увидел. Все эти синяки, ссадины, неестественную бледность. Не говоря ни слова, он бросился к кровати, поставив на тумбочку пакет с шоколадками и соком, и осторожно-осторожно обнял Лео. Так бережно, будто тот был сделан из хрусталя. — Враньё, — прошептал он ему в ухо. — Ты говорил, что всё хорошо. Это враньё. И Баттерс понял, что врать больше нет сил. И не нужно. Кенни просидел с ним до самого отбоя. Они болтали о пустяках, о конфликте Кайла с учительницей, о клиентках в магазине. Баттерс хрипло смеялся, боясь лишний раз глубоко вдохнуть. Перед уходом Кенни наклонился и тёплыми губами коснулся его лба. — Я завтра приду. Обещаю. Дверь закрылась. Баттерс остался один в тихой, освещённой неоновым светом палате. Он лёг на спину, смотря в потолок, и думал о том, как же он устал от этих бесконечных качелей. Но впервые за долгое время у него появилась надежда, что однажды он сможет с них сойти.