Стеклянный мальчик

Время близилось к вечеру. Баттерс лежал на своей кровати, раздавленный и пустой. Его трясло — мелкая, неконтролируемая дрожь, которая не прекращалась с того момента, как Стивен... как он вернул их «прежние наказания». Тело помнило всё. Каждый отвратительный момент. Каждый щелчок психики, пытавшейся отключиться, чтобы не чувствовать. Он помнил тот февраль, когда этот ужас длился целый месяц, и каждый день был попыткой выжить в кошмаре. Спустя все эти месяцы относительного затишья, он втайне надеялся, что тот февраль был просто дурным сном. Но нет. Кошмар был реальным. И он вернулся. После произошедшего он, почти не помня себя, побрёл в душ. Он стоял под почти кипятком, до боли тёр кожу мочалкой, пытаясь содрать с себя невидимую, липкую грязь, которая въелась в него. Ему было мерзко от самого себя. От этого тела, которое он не мог защитить. От этой слабости. Весь остаток дня он пролежал в постели, не в силах пошевелиться. Моральных сил не осталось вовсе. Он проиграл. Окончательно и бесповоротно. Желание исчезнуть, раствориться, стало почти осязаемым. В памяти всплыл образ — он сам, лежащий на холодном полу в классе физики, и Кенни над ним. «Нет, — прошептал он в подушку. — Я не могу так поступить с Кенни. С друзьями». Снизу доносился спокойный, ровный голос Линды. Она рассказывала Стивену о каком-то смешном случае на работе. Обычный вечер. Обычная жизнь. А он здесь, наверху, с разбитой душой и телом, которое предали самым ужасным образом. Нужно было действовать. Сделать хоть что-то. Хоть один шаг. С нечеловеческим усилием он поднялся с кровати. Боль в пояснице была тупой, фоновой, будто кто-то вставил ему раскалённый прут. Он поплёкся к лестнице, медленно спускаясь, держась за перила. На кухне царил уютный хаос ужина. Линда мыла посуду, Стивен допивал пиво, смотря спортивные новости. Они мельком взглянули на него, как на надоедливую муху, и продолжили заниматься своими делами. Воздух в лёгких застыл. Он сказал, голос прозвучал сипло и надрывно, словно его горло было исполосовано битым стеклом: — Он снова сделал это. Линда замерла с тарелкой в руках. Стивен медленно повернул голову. Их взгляды, полные раздражения и недоумения, уставились на него. Он знал, как выглядел — болезненно бледный, с красными, опухшими от слёз глазами, с царапинами на руках, которые он сам нанёс себе в истерике. — Он снова меня изнасиловал, — голос Баттерса сорвался, но он продолжил, глядя прямо на мать. — Мама, ты и дальше будешь просто молчать? Лицо Линды исказилось. Она всегда жила в своей, удобной версии реальности, где ничего страшного не происходило. — Что ты такое вообще несёшь? — она нервно рассмеялась, озираясь, будто ища свидетелей этому безумию. — Опять свои фантазии придумал? — Мама, почему ты отрицаешь это? — его голос снова поднялся до истеричного визга. Волна паники и ярости накрыла его с головой. Стивен молча, с ледяным спокойствием, поднялся. Его движения были выверенными и безжалостными. Он схватил Баттерса за локоть с такой силой, что тот вскрикнул, и потащил к входной двери. — Нет! Отстань! Баттерс попытался вырваться, но его силы иссякли. Стивен распахнул входную дверь, и декабрьский морозный воздух ударил им в лицо. Следующим движением он вышвырнул сына на улицу. Баттерс поскользнулся на припорошенном снегом крыльце и упал на колени. Контраст температур был шокирующим. На нём были только тонкая футболка и домашние шорты. Холод обжог кожу как огонь. Стивен стоял в дверном проёме, его лицо было каменным. — Остынь, — бросил он ледяным тоном и захлопнул дверь. Щёлкнул замок. Баттерс ринулся к двери, начал колотить по ней кулаками. — Пап! Папа, прости! Я больше не буду! Открой! Пожалуйста! — он умолял, его голос срывался на плач. Но в ответ была лишь немая, тёмная дверь. В доме послышались звуки ударов и женских вскриков. Он осел на корточки, прислонившись лбом к холодному дереву. Тоска и апатия сдавили горло. Он должен был что-то предпринять. Сейчас. Вокруг было тихо. Окна в соседних домах были тёмными. Половина города уже спала. Баттерс, судорожно потирая руки, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, быстрым шагом зашагал по направлению к дому Кенни. Он не знал, что скажет. Что может сказать. Ноги горели от ледяного асфальта. Он онемел не только физически, но и морально. «Этого не может быть. Всё не может быть настолько плохо», — бессвязно крутилось в голове. Он проходил мимо тёмных витрин кафе, а хлопья снега, падая ему на голову и плечи, лишь усиливали пронизывающий холод. Пальцы на руках и ногах болезненно немели, а босые ступни отзывались огненной болью. Дышать становилось всё больнее — морозный воздух резал лёгкие как стекло. Минут через десять, когда до дома Кенни оставалось минут пять ходьбы, Баттерс внезапно почувствовал странное, обманчивое спокойствие. Холод будто отступил. Боль притупилась. В голове пронеслась мысль: «А важно ли всё это? Зачем я иду?» Он поскользнулся на замёрзшей лужице и упал на колени. Руки утонули в рыхлом снегу. — Вроде... не так уж и холодно, — прошептал он, глядя на пар, вырывающийся из его рта. Его снова начало трясти, но теперь это были глубокие, судорожные конвульсии, идущие из самого центра тела. Голова стала тяжёлой, невыносимо захотелось спать. Шаги замедлились. Мотивация идти куда-то исчезла. Единственное, что пробивалось сквозь туман в сознании, была мысль-мантра: «Надо увидеть Кенни». И тут же её ядовито опровергал внутренний голос: «Зачем? Что он сделает? Это всё бессмысленно». Он дошёл. Подошёл к знакомой двери и тихо, почти безнадёжно, постучал. Из-за двери не доносилось ни звука. «А откроется ли она?» — промелькнула последняя связная мысль. Дрожь внезапно прекратилась. Стало душно и жарко. Веки налились свинцом. Баттерс осел у двери и снова постучал — слабее, почти неслышно. Силы покидали его. Он смотрел, как снежинки медленно танцуют в свете уличного фонаря. Он не заметил, как дверь начала открываться, толкая его с порога. Кенни, сонный и недовольный, выглянул сначала с недоумением, не заметив сидящую у его ног фигуру. Но потом его взгляд упал вниз. Ужас. Чистый, немой ужас был единственным, что отразилось на его лице. — Лео? Боже... Он оперативно, почти подхватив его на руки, затащил Баттерса в гостиную. Тот был в полубессознательном состоянии, его тело снова била крупная дрожь — организм, попав в тепло, пытался судорожно восстановить температуру. Кенни, пытаясь подавить панику, действовал на автопилоте. Карен на звуки выбежала из комнаты. — Карен! — крикнул он. — Чай! Не горячий, тёплый! Быстро! Сам он срывал с дивана и кресел все пледы и одеяла, одновременно набирая номер скорой одной рукой. Он укутывал Баттерса, который бормотал что-то бессвязное. — Я... я немного погреюсь и уйду... Я не буду мешать... Никому не буду мешать... Карен, испуганная, принесла чашку. Кенни отправил её обратно в комнату, стараясь скрыть дрожь в собственном голосе. Он прижимал к себе Баттерса, пытаясь согреть его своим теплом, уговаривая сделать глоток. И тогда Баттерс снова сломался. Истерика вырвалась наружу, сбивчивая, полная обрывков и образов. — Это снова... Снова произошло... Как тогда... Он... он снова трогал меня... Мне так мерзко... Я не могу... Кенни, сердце которого бешено колотилось, старался говорить спокойно. — Лео. Дыши. Скажи мне, что случилось. Кто это был? Что... что сказал отец? Баттерс затрясся с новой силой. — Прости, Кенни, прости! Я не смог... я не смог его остановить... Он не слушал... Удар, нанесённый этими словами, был почти физическим. Кенни понял. Его собственный разум отказывался верить. — Лео... — его голос сорвался. — Тебя... тебя изнасиловали? Баттерс, не в силах вымолвить слово, лишь судорожно закивал, уткнувшись лицом в его плечо. Кенни крепче обнял его, пытаясь осознать услышанное. Ужас накатывал волнами. Как родитель может так отреагировать на боль собственного ребёнка? Его мозг, отказываясь принять правду, тут же предложил более удобную версию: «Кто-то другой. На улице. А отец... отец просто выгнал его, потому что ему стало мерзко. Да, должно быть так». Вскоре приехала скорая. Пока медики оказывали помощь Баттерсу, измеряя температуру и заворачивая его в термоодеяло, Кенни в прихожей, на взводе, звонил Крэйгу. — Он... его кто-то... изнасиловал. На улице. А потом Стивен выгнал его... Он чуть не замёрз насмерть... — голос Кенни дрожал. — Я не знаю, что делать... Стало ясно одно, и эту мыслю озвучил фельдшер, помогавший заносить Баттерса в машину: «Парня нельзя отпускать обратно в эту семью. Нужно вызывать полицию и соцслужбы». Баттерса увезли в больницу. Кенни остался стоять на пороге своего дома, сжимая в руке телефон и понимая одно — они стоят на пороге войны. Войны за Лео. И отступать было нельзя.