Их свело небо

Как и следовало ожидать, ноги по памяти привели Джона в родную квартиру. Вернее, уже не родную. За минувшие недели домом для Джона стала квартира Линча, а эта будто исчезла из памяти вместе со всеми теми годами, что он в ней прожил. Даже ключи от входной двери удалось найти не сразу – они забрались поглубже в карман, придавленные различными другими вещами, которые Джон клал поверх. В конечном итоге он всё же смог войти, остановился в прихожей и по привычке принялся снимать обувь, но быстро опомнился, влез обратно в свои кеды и прошёл вперёд. На тесной кухоньке, стоя у плиты, обыденно готовила Гвен. Услышав, как кто-то пришёл, она удивлённо огляделась и тут же бросила кастрюлю, сорвавшись с места. Её глаза наполнились слезами. Она влетела в Джона на всей скорости, крепко стиснув его в объятиях, и уткнулась носом ему в плечо, оставляя мокрые пятна на футболке от своих слёз. Джон почувствовал, как сильно она похудела за прошедшее время, но даже так не смог ответить на объятия. Все его мысли были заполнены Линчем. Даже в такой момент Джон не мог перестать о нём думать.       — Прости… Прости меня, Джон… Мне так стыдно… Прости… — шептала Гвен сквозь слёзы с короткими перерывами на всхлипы. В один момент она отстранилась, нежно провела пальцами по его плечам, предплечьям, пока не схватилась за ладони, ласково поглаживая их, рассматривая. Она долго не могла оторваться от рук Джона, пока, наконец, не подняла взгляд, печальный, виноватый, наполненный слезами. Услышав её всхлипы, прибежали остальные члены семьи, даже Эллиот, чудом находящийся дома, и нерешительно замерли в проходе, с ошеломлением уставившись на происходящее. Не обратив на них внимания, Гвен продолжила:       — Мне было так стыдно, что я не решалась даже написать… Я не должна была выгонять тебя, Джон… Я должна была поступить мудрее, как настоящая старшая сестра… По какой-то причине Джон ничего не чувствовал к её словам. Раньше он бы ликовал от победы и злорадствовал, или переживал бы и испытывал жалость, а теперь – ничего. Он продолжал думать о Линче, не находя в себе сил хотя бы одно слово сказать сестре.       — Мне очень жаль, правда. Мне ужасно жаль. Просто… Понимаешь, в последнее время я тебя совсем не узнаю. Ты стал другим. Надел эти очки, упустил своё будущее. Ты же мечтал стать Дефендером, Джон! Ты же учился, ты мог добиться прекрасной работы! Ну почему ты тогда полез на этого Эдуарда?       Гвен сильнее сжала руки Джона, продолжая что-то причитать, но он её уже не слушал. Слово «Эдуард» – как щелчок переключателя, активирующий те самые воспоминания. Они преследовали Джона всегда, как тень. Не проходило ни дня, чтобы он не думал о тех событиях. И каждый раз, как только появлялась хоть малейшая зацепка, он непроизвольно снова погружался в воспоминания – настолько хорошо он помнил всё, что случилось тогда.

***

Военная академия, первый курс, итоги семестровых экзаменов. Кадеты, одетые в узнаваемые светло-синие кители, выстроились в ряд по стойке «смирно», с нетерпением ожидая результатов, которые поочерёдно озвучивал экзаменатор. Джон стоял, как положено, смотря ровно перед собой, и старался не обращать внимания на стоящего по правую руку Эдуарда – противного богатого парня, не забывающего задирать нос. Между ними уже давно велась холодная война. Эдуард при любой возможности тыкал Джона в его финансовое положение, а тот в свою очередь старался не вестись на провокации, сохраняя честь, достойную будущего Дефендера. Он всю жизнь к этому шёл. Всю жизнь старательно учился, чтобы набрать необходимые для прохода баллы, занимался спортом, самостоятельно учился некоторым боевым приёмам, делал всё, чтобы поступить и исполнить мечту, а заодно подарить семье светлое будущее благодаря хорошо оплачиваемой работе. Дефендеров высоко ценили, как единственных, способных сражаться со Страйкерами, и потому не скупились ни на зарплаты, ни на славу. Джон считал, что его труды окупятся. И никакие богатенькие папенькины сынки со своими детскими провокациями не смогут этому помешать… Список экзаменатора, наконец, почти дошёл до Джона. Оставался только Эдуард перед ним. Экзаменатор прочистил горло и, неотрывно смотря в свой блокнотик, громко, чётко объявил:       — Эдуард Догэрти. Письменный экзамен – сто баллов. Практический экзамен, первая часть – девяносто шесть баллов. Вторая часть – девяносто восемь.       Экзамен Дефендеров делился на три части. Письменная – тест по теории. Практическая, первая часть – навыки ближнего боя. Практическая, вторая часть – навыки стрельбы. Эдуард неплохо показал себя во всём, хотя не стоило исключать, что из-за богатого папаши ему могли что-то незаслуженно завысить. Джон не видел в нём конкурента. Не было никакого смысла соревноваться с тем, кто играет не по правилам.       — Джон Доу, — озвучил экзаменатор. Услышав своё имя, Джон непроизвольно встал ещё прямее, хотя и так идеально выполнял стойку. — Письменный экзамен – шестьдесят четыре балла. Практический экзамен, первая часть – сто баллов. Вторая часть – сто.       Экзаменатор продолжил зачитывать список, называя последующих кадетов, а Джон облегчённо выдохнул. Результаты не были для него удивительными. Он знал, что, несмотря на все старания, учёба и теория всегда давались ему с трудом, зато практика, драки и стрельба, можно сказать, были его стихией. Эдуард вдруг наклонился к нему и с самодовольной ухмылочкой прошептал на ухо:       — Горилла.       Джон проигнорировал нелепую попытку задеть его. Вообще-то разговоры в строю были запрещены, но экзаменатор ничего не замечал, слишком увлечённый зачитыванием результатов, да и вряд ли нашёлся бы кто-то, кто осмелился бы заткнуть Эдуарда, зная, кому он в случае чего сможет позвонить. Заметив, что Джон не проявил никакой реакции на его невероятно остроумную шутку, Эдуард предпринял вторую попытку, продолжив давить:       — Вы же, бедняки, все на ступень эволюции ближе к обезьянам.       «Пока что заметно, что на ступень эволюции ближе к обезьянам только ты», — хотел было ответить Джон, но прикусил язык. Нельзя вестись на провокации. Эдуард продолжил:       — Тупорылые идиоты, которые тысячи-то в руках не держали. У тебя ж большая семья, да? Родаки постарались, наплодили братьев и сестричек, как тупые кролики? Таких же безмозглых шимпанзе, как и ты…       Джон сам не понял, как это случилось, но в то же мгновение сорвался с места, как пёс, от злости разорвавший цепь. Джон пообещал себе, что не поведётся на эти провокации. Но никто, даже богатенький мальчик Эдуард, не имел права называть членов его семьи «безмозглыми шимпанзе». Он повалил Эдуарда на пол, запрыгнул сверху и, не оставляя ни шанса на спасение, принялся бить, нанося новые и новые удары по лицу. Отточенные, правильные, идеальные. Всё-таки Джон не просто так получил свои сто баллов за практический экзамен. Эдуарду не оставалось ничего, от боли и неожиданности он не мог даже активировать способность. Разъярённый Джон прижал его к полу и разбил, как вазу, не испытывая ни капли сожаления, ничего, кроме ярости. С каждым ударом Эдуард менялся всё сильнее: его нос искривился, из ноздри брызнула кровь, на скулах расцвели синяки, бровь опухла, содралась кожа. Всё происходило, как в тумане. Джон даже не мог вспомнить, остановился ли он тогда сам или его кто-то оттащил. Уже через пару минут Джон с Эдуардом сидели в кабинете канцлера – строгого полновато мужчины с сединой в волосах. Он нервно постукивал пальцем по своему громоздкому дубовому столу и таращился на Джона, как на самое страшное отродье.       — Джон Доу! — произнёс он грозно, чётко, вынудив вздрогнуть, и ещё усерднее впился взглядом. — Вы совершили нападение! Это поведение, недостойное защитника страны. Вы исключены из нашей академии! И, согласно закону, обязаны выплатить штраф в размере пятисот долларов за умышленное причинение вреда здоровью!       Джон изо всех сил вжался в кресло, надеясь каким-то образом превратиться в желе и растечься, исчезнув в щелях пола. Он всё ещё не чувствовал вины за избиение Эдуарда, хотя и понимал, что подобное в любом случае привело бы к таким последствиям. Он броско оглядел себя, свой помятый светло-синий китель, который, вероятно, был одет на нём уже в последний раз. Джон так и не придумал, как после произошедшего посмотрит семье в глаза и всё объяснит. Сидящий рядом Эдуард победно ухмыльнулся. После драки парней сразу направили к канцлеру, и ни в какой лазарет заглянуть времени не оставили, из-за чего он был вынужден останавливать кровь из носа какой-то салфеткой, подобранной с чьего-то стола по дороге. Оставленные синяки продолжали опухать и наверняка неслабо болели. Кровь из глубоко рассечённой брови тоже никак не останавливалась.       — Я бы на вашем месте не улыбался, мистер Догэрти, — внезапно осадил его канцлер. Эдуард напрягся. Победная ухмылка медленно сползла с его лица. — Вы стали участником незаконного действия, и мы вынуждены зачесть вам за это нарушение.       — Что?! — Эдуард подскочил со стула, мигом забыв про салфетку и отбросив её в сторону. Кровь из носа полилась с новой силой, принявшись дальше пачкать и без того запятнанный китель. — Я вообще-то жертва! На меня напали! Как это может быть нарушением?! Вы уже забыли, кто мой отец?! Я ему сейчас позвоню!       — К сожалению, это ничего не изменит, мистер Догэрти. Вопрос репутации. К вашему несчастью, ваш отец согласится с нами, — хладнокровно выдал канцлер, не вздрогнув ни единым мускулом. Репутация – вещь чуть ли не самая важная для Дефендеров, ведь многое для них зависело от народа. Академии не могли так рисковать. Случай Джона и Эдуарда наверняка попытаются замять, но всё равно продолжат следовать закону и наказывать виноватых по всей строгости, чтобы не вызвать в обществе сомнений. Эдуард тогда взбесился и в самом деле позвонил отцу. С той стороны трубки всем в комнате были слышны маты, которыми мистер Догэрти старший покрывал своего сына, после чего Эдуард повесил трубку и фыркнул, осознав, что зачтённое нарушение в любом случае останется в его личном деле. Ещё через несколько минут Джон уже шёл по улице. Без своего светло-синего кителя. Его отчислили из военной академии и выставили за порог учебного заведения, а он принялся шататься по городу до самого вечера, ужасно боясь возвращаться домой. Он не знал, что скажет Гвен и всем остальным. Не знал, как посмотрит им в глаза. Из пачки одна за другой пропадали сигареты – он сам не замечал, как на нервах выкуривал каждую из них, никак не ощущая облегчения. Оранжевый закатный свет вдруг ярким отблеском засветил в глаза, вынудив поморщиться. Джон озадаченно осмотрелся, пытаясь понять, что направило в него удивительно яркие для заката солнечные лучи. Как оказалось, это были десятки стёклышек очков, расположенных за стеклянной ветриной оптики. Взглянув на солнцезащитную версию с затемнёнными стёклами, Джон внезапно понял, как избежать прямых невыносимых взглядов, которые наверняка будут таращиться на него, когда он вернётся домой. Тогда он и купил те самые тёмные очки, которые в последующие годы так ни разу и не снял при других людях.       После покупки очков своеобразная прогулка продолжилась. Джон достал новую сигарету из пачки и снова закурил. По идее, после такого насыщенного вечера у него должны были отказать лёгкие. Какая-то проходящая мимо женщина возмутилась:       — Молодой человек, уберите свою дрянь! Курите где-нибудь в другом месте, людям мешаете! Тут дети ходят!       Джон и так был измотан, он не хотел встревать в конфликты, а потому повиновался и свернул в ближайший пустой переулок. Тёмное место словно поглощало шум города вместе со светом. Из-за солнцезащитных очков видно ничего не было, и Джон уже подумал их временно снять, как следом за ним зашло четверо каких-то парней. Джон решил оставить очки, не желая пересекаться взглядами. Парни обогнули его и встали в углублении переулка. Кажется, до Джона им дела не было, но они почему-то не спешили затевать какой-нибудь свой пустой разговор и без конца на него оборачивались. Джона это напрягло, он сделал длительную затяжку и осторожно спросил:       — Вы что-то хотите?       — Не, чувак, ничего. — Подал голос один из парней. — Докуривай скорей и проваливай.       — А что, я вам как-то мешаю? — Джон покрепче сжал в пальцах сигарету, приготовившись в случае чего обороняться от ударов. Не походили эти парни на хороших людей. Хорошие люди не собираются в тёмных подозрительных переулках, чтобы поговорить.       — Может, и мешаешь, — тот парень, что первым заговорил, принялся медленно приближаться к Джону. Вокруг него засверкали какие-то маленькие искорки. Видимо, он управлял электричеством. Надоедливая способность, но если не подпускать человека слишком близко – ничего опасного. На расстоянии ток не бьёт, только если будет проводник. Электрический парень не переставал приближаться, стараясь выглядеть грозным, как вдруг другой из компании положил руку ему на плечо и едва заметно помотал головой. Отговорил, значит. Только вот почему? Джон поспешно докурил сигарету и отбросил бычок в сторону, придавив его ногой, чтобы потушить. В целом, он не отказался бы просто уйти. Ему и других проблем хватает. Компания парней как-то странно переглянулась между собой, после чего электрический парень вновь повернулся к Джону и вдруг спросил с улыбкой:       — Слышь, не хочешь подзаработать?       — Вообще, хочу, — признался Джон честно. На его учёбу уходило много денег, а теперь, когда она не приносила свои плоды, нужно было как-то покрыть все эти неприличные расходы. — А что нужно делать?       — Наш человек! — внезапно обрадовался электрический парень. — Тебя как звать-то?       — Джон Доу, — Джон по привычке представился полным именем, как его обязывали из-за того, что он Дефендер. Якобы необходимо быть до предела честным с гражданскими, чтобы те могли быть уверенными в своих защитниках.       — Типа «ноунейм», как в СМИ? Крутая кличка. Я Шокер, кста! А это Хоппер, Гостер и Флэш, — представился электрический парень и указал на остальных.       — Типа как в СМИ, да… — нерешительно согласился Джон. Вообще-то он назвал своё реальное имя. Но, может, тот факт, что его приняли за кличку, даже к лучшему.       — Короче, у нас тут темка одна. Сразу скажу: чутка незаконная, — продолжил своё объяснение Шокер, чуть понизив голос. — Мы ходим по прохожим и тащим у них понемногу из кошельков. Звучит сложно, но на деле всё просто. Ну как, ты в деле?       Джон замялся. С одной стороны, воровать плохо и незаконно. С другой – ему срочно нужны были деньги, потому что шанс на справедливое обеспеченное будущее только что закрылся вместе с дверьми академии, из которой его выгнали. Может, если он стащит совсем немного, ничего плохого не случится? У людей просто немного испортиться настроение оттого, что им не хватит на любимое мороженое, а Джон наконец поест и покормит семью спустя несколько голодных дней. Ещё немного сомневаясь, он всё же дал окончательный ответ:       — Да. И плотнее прижал тёмные очки к лицу, чтобы точно не пересечься ни с кем взглядами и не ощутить этот противный укол чувства вины.

***

      — Джон… — позвала Гвен, вырывая из мыслей. Она всё ещё держала Джона за руки и лепетала какие-то слёзные извинения, которые он не слушал. Голова была заполнена совершенно другими мыслями. Он вырвал свои руки из слабой хватки сестры и потянулся в карман за кошельком. Вытащил все бумажные купюры, какие имелись, и протянул их Гвен.       — Вот. Это честные, правда, — заверил Джон, но Гвен всё равно не приняла деньги. Она нерешительно прижала руки к груди, в её взгляде читалась вина и в то же время сомнение. Джон вздохнул и отложил деньги на стол.       — Ты не веришь, — произнёс он тоскливо. Джон надеялся, что, устроившись на официальную работу, получит одобрение от своей семьи. А в итоге – только недоверчивый взгляд. Неужели она правда думала, что Джон стал бы ей так нагло врать? Она что, совсем потеряла в него веру? Даже немного обидно…       — Я… Прости, Джон. Просто я уже не знаю, чему верить… — попыталась оправдаться Гвен, так и не притронувшись к деньгам. — Ты так изменился с тех пор, как тебя исключили. Надел эти очки, связался с какой-то преступностью… Джон, я тебя не узнаю! Где мой младший брат, которого я помню?       — Да здесь он! — Джон прикрикнул, начиная раздражаться. — Гвен, это честные деньги, клянусь! Ты правда мне не веришь?       — Я уже не могу быть ни в чём уверенной, — Гвен продолжала увиливать. Джон почувствовал, как его словно укололи в сердце. Он по возможности разобрался со всеми долгами, устроился на официальную работу, сделал всё возможное, чтобы порвать с преступным прошлым. Неужели этого было мало?       — Гвен, я никогда не врал тебе! Я мог не договаривать, но никогда не врал! Когда я избил Эдуарда, и меня исключили – я сказал тебе. Хотя это он был виноват! Когда я связался с преступностью и стал понемногу зарабатывать – я сказал тебе. Сейчас я оставил всё дерьмо в прошлом и официально устроился – и я сказал тебе об этом! — Джон не замечал, как плавно переходил на крик. Он не мог поверить, что семья в самом деле от него отвернулась. Он мог совершать ошибки, мог делать что-то неправильно, но он никогда не давал поводов сомневаться в своей честности. По крайней мере так казалось самому Джону. И теперь, когда он не смог переубедить Линча, когда в очередной раз спорил с сестрой, он особенно остро ощущал это одиночество, окутывающее даже в кругу людей. Неужели он правда один? Неужели он теперь везде в чёрном списке?       — Я знаю, Джон, но…       — Но что?! — не сдержавшись, Джон перебил Гвен. Её попытка звучать мягче и добрее только раздражала. — Почему почти каждый наш разговор заканчивается так? Ты не можешь просто… поддержать меня? Я же стараюсь для семьи!       — И я стараюсь для семьи! — Гвен всё же оставила свою жалость и принялась постепенно повышать голос. Как всегда. И этот разговор не обойдётся без ссоры. — И я не хочу, чтобы моя семья жила на деньги, заработанные нечестно!       — Но это честные деньги! — Джон схватил отложенные на стол купюры и потряс ими перед лицом сестры, будто этот жест мог помочь ей убедиться в правде. Он вспомнил, каким усилием их заработал, целыми днями носясь по офису и подавая всем стаканы с кофе, даже тем, кому он хотел бы этот кофе опрокинуть на голову. Вспомнил лицо Линча, когда они виделись в перерывах, его наивное, почти детское выражение, очаровательную растерянность и терзающую грусть, из-за которой хотелось оставить всё и просто обнять его, укутать в своих руках. Желания дальше спорить совершенно не оставалось. Линч. Джон хотел думать о Линче.       — Мне-то откуда знать?! — прокричала Гвен. Спор не окончен. Из дверного проёма по-прежнему с интересом выглядывали Матео и Остин, завороженно любуясь ссорой, будто интересным сериалом, идущим по телевизору. Джоди пропала, видимо не желая наблюдать за очередной драмой, и наверняка сидела в зале, без особого интереса залипая в телефон. Эллиот нерешительно топтался на месте, судя по всему желая обыденно улизнуть, но не находя на это решимости – Гвен с Джоном перегородили собой единственный проход, кухонька была слишком тесной, чтобы разойтись.       — Джон, откуда мне знать, где ты достал эти деньги?! Тебя не было две недели! Может, ты совсем обнаглел и решил мне соврать из-за того, что я никогда не одобряла твоих методов? — продолжала Гвен неугомонно. Джон снова разжёг в ней огонь ярости. Но и она в нём – тоже.       — Да каких, нахрен, методов?! О чём ты?! Я устроился на работу, я честно заработал эти деньги! Мне помог один чувак – хороший чувак, он меня приютил. После того, как ты меня выгнала, кстати! Он мне помог устроиться, и, если ты мне совсем не веришь, я могу его попросить… — Джон запнулся, оборвав себя на полуслове. Никого он не мог попросить. Линч лежал в какой-то больнице, готовясь к завтрашней операции, а контакт Джона в его телефоне был добавлен в чёрный список. Сердце словно обернулось невидимыми цепями, которые с усилием потянули его вниз. Джон замолк и не смог выдавить больше ни слова. Линч… Как же так, Линч…       — Ну, что замолчал? Стыдно стало? Потому что врал мне?! — Гвен сложила руки на поясе, взглянув исподлобья, всеми силами пытаясь уличить в обмане. Джона с новой силой охватила злость. Но в этот раз не на Гвен, а на себя. Он знал, что в эту самую секунду, Линч где-то там нуждался в помощи, в его правильных словах, а он просто торчал у себя в квартире и тратил время на споры, хотя мог бы искать. Мог бы, пусть и не знал, как. Возможно, идея с обыском всех больниц в городе ещё оставалась актуальной…       — Всё, Гвен! Задолбала! — Джон небрежно отложил деньги обратно на стол, больше не заботясь о том, что там семья о нём думала. На это не оставалось времени. — Это честные деньги! Были бы они нечестными – их было бы в три раза больше! Хочешь верь, хочешь нет!       Джон махнул рукой и направился к выходу из квартиры. Нужно всё обдумать и перекурить. К удивлению, его окликнули. Правда не Гвен, а Эллиот.       — Д-Джон! Ты курить? — догадался он, по-прежнему нерешительно переступая с ноги на ногу в проходе. Матео и Остин уже исчезли, видимо заскучав и отправившись играть или доставать Джоди. Гвен быстро оставила спор и уже пересчитывала деньги, которые Джон отбросил на стол.       — Да, — ответил тот сухо, без особого энтузиазма. Ему было плевать, захочет ли Эллиот навязаться.       — Составлю компанию? — всё-таки захотел.       — Да валяй! — Джон махнул рукой и продолжил свой путь до общего балкона. Эллиот просеменил за ним. Погода стояла обыкновенная для лета. Светило солнце, грело уличное тепло. Только ветер дул с непривычной силой и игрался с облаками, перекатывая их по небу, отчего солнце иногда пряталось, и на пару секунд воцарялась пасмурность. Джон с необъяснимой уверенностью облокотился на скрипучие перила, выглядящие так, словно они собирались в скором времени неминуемо обвалиться, и привычным резким движением достал из пачки сигарету. Эллиот пристроился рядом и зажал в зубах свою, какую-то другую, незнакомой марки. В целом, Джон с трудом бы смог назвать хотя бы три разновидности. Когда он впервые закурил, купил на пробу самые дешёвые, и с тех пор их и покупал, на другие даже не опуская взгляда. Кончик сигареты чуть вспыхнул, когда к ней приблизился огонёк зажигалки, и во рту тут же ощутился привычный отвратительный вкус жжённой бумаги, непроизвольно приводящий мысли в норму, трезвящий. Курение – всё-таки слишком пагубная привычка.       — Я тебе верю, — вдруг заявил Эллиот. Джон почему-то и не надеялся, что он заговорит, думал, что в этот раз они просто помолчат, потому что им не о чём было говорить.       — М?       — Верю, что ты те деньги честно заработал, — пояснил Эллиот спокойно, размеренно, с удивительной неспешностью делая одну затяжку за другой, словно наслаждаясь. Джон так не умел. Он наоборот всегда стремился докурить как можно быстрее, чтобы поскорее получить этот кратковременный ясный эффект.       — Ты подслушал, — Джон слегка нервно усмехнулся. Он понимал, что звучал довольно глупо.       — Ну, там трудно было не подслушать, — Эллиот тоже усмехнулся и пожал плечами.       — Да, знаю. Прости… Мы с Гвен не должны… Вам не нужно это слушать… — Джон сам не понял, как принялся извиняться, как его окутал стыд. В самом деле, они с Гвен постоянно ругались так громко, что об этом знала вся квартира и соседние, скорее всего, тоже. И вот такой пример они подавали своим младшим братьям и сестре?       — Да ничего, — поспешил успокоить Эллиот. — Мы же всё понимаем. Вам непросто.       Он сделал ещё одну крайне долгую затяжку. Подул очередной порыв ветра, растрепав волосы, забравшись под футболки, и сдвинул облака, перегородив солнце. Двор погрузился в пасмурную полутьму. Тело прошиб лёгкий озноб – без солнца становилось значительно прохладнее.       — А если бы кто-то помогал – нам было бы попроще, — не удержался Джон от упрёка. Он не злился на Эллиота, но искренне не понимал, как так можно. Будучи членом семьи, жить так, будто ты – чужой человек. Как у Эллиота получалось? Неужели в нём ни на мгновение не просыпалось чувство любви к своим родственникам, желание им помочь? Джон жил благодаря этому чувству. Наверное, без него он бы давно перестал бороться… Но спрашивать у Эллиота напрямую почему-то не хватало решимости.       — Так я помогаю, — внезапно заявил Эллиот абсолютно серьёзным, уверенным тоном. От удивления Джон едва не подавился дымом, почти выронив сигарету из рук. Дождавшись, пока он придёт в себя, Эллиот продолжил:       — Просто не так, как этого хочет Гвен. Понимаешь… У меня и у вас разный взгляд на счёт помощи. Вы считаете, что все деньги нужно тащить в семью, решать всё коллективно, тратиться на всех. А я считаю, что каждый должен быть сам за себя.       Джон прыснул со смеху. Если бы всё правда работало так, как хотел Эллиот, они бы уже давно выбрались из-за черты бедности.       — Если каждый будет сам за себя, то кто позаботится о малых? Остин и Матео ещё не могут «быть сами по себе».       — Нет, ты дослушай! Я понимаю. Ну вот скажи… Я ни цента не принёс в семейный бюджет. Так? Но я и ни цента оттуда не взял. Я учусь в университете, и полностью сам покрываю обучение. Я работаю, получаю стипендию, и на эти деньги я полностью живу. Я не ем дома. Я здесь иногда даже не ночую. В этой квартире на меня не тратиться ни цента. И если так сделаете ещё и вы с Джоди – Гвен без труда вытащит Остина и Матео, пока они не смогут зарабатывать сами, — Эллиот звучал по-прежнему уверенно и воодушевлённо. Теперь его поведение казалось Джону чуть более понятным, хотя он продолжал находить дыры в этом «безупречном» плане.       — Джоди ещё школьница. Пока не достигнет совершеннолетия, она не сможет сама себя обеспечивать. Это первое. Второе – меня не было две недели. На меня тоже тут не тратилось ни цента, и Гвен за это время сильно похудела. Она явно мало ела. Потому что ей не хватало на еду.       — Гвен… Мне не хочется так говорить, но Гвен прибедняется. Она жертва. Такой вот тип человека, который всегда будет несчастным, — в этот раз Эллиот затянулся с меньшим наслаждением. Вновь подул ветер, но облака так и продолжали загораживать солнце, не выпуская двор из полутьмы. — В этом её проблема. Она всегда будет жертвовать собой ради других. Так уж её приучили родители из-за того, что она первый ребёнок… Поэтому единственный способ сделать Гвен счастливой – оставить её. Только тогда она сможет подумать о себе.       Джон задумался. С такой точки зрения в словах Эллиота прорезался смысл. Немного помолчав, он продолжил:       — В этом и прикол, Джон. Нужно думать о себе. Вот ты! Ты же где-то был эти две недели? Значит, тебе есть куда пойти? Вот и иди туда! Хоть раз подумай о себе, а не о семье. Подумай, чего хочешь ты, где ты хочешь быть, понимаешь? Иногда в погоне за одобрением других можно ненароком потерять своё счастье. Я уверен, в этом всё дело.       Ветер подул с новой силой. Он подхватил пепел сигарет и понёс его куда-то вдаль. Прочесал волосы, встряхнул одежду. Открыл путь солнечным лучам, наконец вновь осветив двор. Эллиот в дневном свете выглядел, как подсолнух, и будто бы светился, а в его глазах горела решимость, непроизвольно придавая смелости и Джону. Он вновь крепко задумался. Чего хочет он… Перед глазами незамедлительно возник образ Линча, его чарующих зелёных глаз, его трепещущих вороных крыльев. Да, Джон уже давно понял, чего он хочет. Просто не хотел себе в этом признаваться. Телефон в кармане вдруг завибрировал, уведомляя о пришедшем сообщение. «Это Линч?!» — тут же промелькнула мысль. Джон в надежде судорожно потянулся за гаджетом. На главном экране, разделённое трещиной после очередного падения, застыло сообщение: Хоппер Мы аннулируем твой долг. 14:16 Джон нажал на сообщение и перешёл в чат. Это сообщение в нём оказалось последним, а сразу следом шло уведомление: «Пользователи “Хоппер”, “Гостер” и “Флэш” покинули беседу». С этого момента в чате оставались только Джон и Шокер, который уже почти месяц по понятным причинам не появлялся в сети. Джон убрал телефон обратно в карман, сделал последнюю, глубокую затяжку, выжимая всё из сигареты, и с решимостью затушил её о шаткие металлические перила.       — Ты уже решил? — спросил Эллиот с улыбкой. Наверное, у Джона на лице всё было написано.       — Да, — ответил он уверенно и, не раздумывая ни секунды, перемахнул через перила, выпрыгнув с балкона. У него ещё был шанс отыскать Линча. И он наконец понял, как.