«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Корн стоял в коридоре, всматриваясь в пустой диван. Подушка аккуратно лежала на своём месте, покрывало ровно расправлено. Ни малейшего следа того, что здесь кто-то спал. Он нахмурился Пон точно собирался ночевать здесь, ну не мог же он уйти куда-то посреди ночи. Говорил о болях в спине, о жесткой поверхности дивана... И теперь — его нет. Он замер, прислушался. Но в гостиной, несмотря на открытую дверь в спальню, не было слышно ни одного крика птиц, ни одного хлопанья крыльев, ни царапанья по стеклу. Той ужасной, пронзительной как нож, какофонии — будто не бывало вовсе. Корн обернулся и посмотрел на Тофу. Пёс стоял спокойно, даже вяло. Он не лаял, не скалился, не дрожал. Только слегка махал хвостом, будто всё происходящее — обычная часть ночной рутины. Если бы что-то и правда ломилось в окна, Тофу уже давно бы поднял весь дом… Корн выдохнул. Он не знал — выдумал ли он всё это, или ему всё же что-то явилось, а возможно это ему приснилось и было в полу-бреду… Но разум подсказывал: ничего не произошло. И тут — звук. Что-то похожее на скрежет. Глухой, как будто что-то твердое коснулось кафеля, потом — снова. Похожие звуки он слышал, когда кто-то нечаянно задевал крышку бака в туалете. Он сразу бросил взгляд в сторону комнаты Хана. Свет был выключен, тишина — полная. Значит, сын спал. Звук не был достаточно громким, чтобы его разбудить. Но Тофу вдруг сорвался с места и, не издав ни звука, рванул по коридору в сторону комнаты Хана, только когти тихо застучали по полу. Корн напрягся, но пошёл не за собакой, а к источнику шума — в сторону туалета. Свет под дверью горел ровно, белым пятном ложась на пол. Он приблизился и остановился смотря на дверь ванной комнаты. Сердце стучало медленно, но отчётливо. И дверь вдруг резко распахнулась сама. Из туалета вышел Пон, и в его руках была та самая книга. Он держал её крепко, прижав к груди, как что-то важное и нужное ему. Взгляд его был слегка удивлённым, но не испуганным. — Корн? — спросил он, моргая. — Ты чего так крадёшься? Ночь на дворе, почему не спишь? — А ты?.. — Корн слегка отшатнулся. — Что ты там делал? Я думал, ты в гостиной спишь... — Не мог уснуть. Спина всё ещё ноет. Да и живот скрутило. Решил сделать дела и почитать. — В туалете? — Ну… там тишина, да и я давно ничего не читал. Они оба замолчали. У Корна внутри всё будто перекосилось. И вдруг он почувствовал, как мозг выстраивает в голове образ: птицы, открытое окно, холод. Про книгу он пока решил не уточнять. — Пойдём в спальню, — тихо сказал он. — Я хочу тебе рассказать почему я не сплю и возможно покажу из-за чего. Пон пожал плечами, словно это было пустяком, но пошёл за ним. Корн шёл первым, не оборачиваясь, уже заранее зная — воронов там скорее всего не будет. Их никогда и не было. И всё же он должен был рассказать Пону о случившемся. Они оба вошли в спальню. Корн первым вошёл в спальню, приоткрыв дверь. Свет, мягко струящийся с потолка, сразу залил комнату тёплым полусумраком. Он медленно подошёл к окну, ожидая… сам не зная чего. Но всё оказалось обычным. Окно было плотно закрыто — не просто захлопнуто, как он помнил, а аккуратно и надёжно заперто на засов. Шторы висели по бокам, ровные, спокойные. Ни малейшего дуновения. За стеклом — ночь, тихая, тёплая, слегка подсвеченная жёлтым уличным светом, растекающимся по листьям деревьев и краю балкона. Никаких следов птиц. Никаких следов нападения. Корн стоял молча, смотрел — и не удивлялся. Он уже знал, что их не будет. Он знал это ещё по пути сюда, но всё равно пришёл, потому что должен был рассказать. Он повернулся к Пону. — Я знаю, как это звучит, — сказал он спокойно. — Но я… проснулся от холода. Окно было открыто. Я помню, как подошёл к нему. И там… были птицы. Чёрные, огромные. С глазами, очень большими и неприятными. Они кричали, напугали меня. Я закрыл окно и выбежал в коридор. А тебя нет. А теперь оказывается... всё в порядке. Он провёл рукой по лицу, почувствовал, как слегка горят щёки. — Мне страшно признать, но, наверное, я просто переутомился. Эти последние дни… всё как в тумане. И тот дом, и бабушка, и эта татуировка твоя, и книга, и ночные нелепые видения и сны... Я чувствую, будто реальность сместилась. А может, я просто схожу с ума. От недосыпа, от напряжения. Пон слушал, стоя чуть поодаль, с ровным лицом. Когда Корн замолчал, он подошёл ближе, обнял его за плечи и тихо сказал: — Ты просто устал. Мы оба устали. Попробуй не держать всё в себе. Тело говорит с нами, когда мы молчим слишком долго. Всё пройдёт. Главное — не пугай себя сам. Корн молча кивнул. Только в этот момент он вдруг понял: книги в руках Пона больше не было. Та самая, с которой он вышел из туалета. Она исчезла. Он чуть прищурился, хотел спросить… но передумал. Слишком устал, не подходящее время и место, и Пон смотрел на него с таким спокойствием, будто сам хотел ему намекнуть: Я хочу спать, давай мы поговорим завтра. Они обнялись, обменялись поцелуем — лёгким, привычным, но приятным. Потом Пон вышел в коридор, включив свет в прихожей, мягко прикрыл за собой дверь спальни. Корн остался стоять, но не пошёл сразу в постель. Он медленно подошёл к двери, остановился, прижавшись щекой к прохладному дереву. Тонкая щель между дверью и косяком открывала узкий взгляд на гостиную. И тогда он увидел. Пон стоял боком к нему, возле дивана. Он аккуратно поднял футболку, и из-под неё — достал книгу. Ту самую. Небольшую, но толстую. Аккуратно, как будто это был предмет очень важный для него, он положил её в свою рабочую сумку, застегнул её на замок, и только тогда лёг. Корн не двигался. Он просто смотрел и сонливость будто рукой сняло. Корн стоял у двери, не в силах оторвать взгляд от сумки, в которую Пон аккуратно спрятал книгу. В голове роились вопросы, и каждый был как иголка под кожей. Он хотел выйти в гостиную. Спросить что эта за книга. Прямо сейчас. О книге. О том, откуда она. Это ли та самая книга, что дала доктор Чависа, арендаторка его дома? Почему Пон держит её при себе, прячет, носит в туалет, не рассказывает ему о ней? Корн стоял у двери спальни ещё несколько мгновений. Он знал, что Пон уже лёг на диван, знал, что мог бы сейчас выйти, подойти к нему, задать вопросы, которые жгли его изнутри. Но не сделал этого. Он просто… не смог. Он был уставшим. И телом, и головой. Не знал, с чего начать. Что именно спрашивать. Как спросить так, чтобы это не звучало как обвинение, бред или нападение на Пона без причины. Да и не хотел — не ночью, не в этот поздний час. Птицы, холод, открытое окно, книга — всё это казалось странным, даже тревожным, но в то же время каким-то ненастоящим. Он поймал себя на мысли, что, может быть, всё преувеличивает. Может, всё намного проще и завтра он со всем разберётся. Он аккуратно и тихо закрыл дверь спальни, вернулся к кровати и лёг, решив отложить разговор. Завтра. Он постарается понять все завтра. Корн опустился на матрас и медленно укрылся одеялом, будто пытался защититься от собственных мыслей, от их звона внутри своей головы. Вопросы один за другим всплывали и сливались в тревожную кашу: Что это была за книга? Почему он скрывает её? Почему бабушка Им молчит? Почему не пишет, не звонит? А если... к ней тогда действительно кто-то пришёл с плохими намерениями? Тот стук в дверь — он ведь не был во сне... А вдруг ей просто не дают выйти на связь?.. Или... хуже? У него начала болеть голова, в висках пульсировала тупая боль. Он застонал тихо, откинул одеяло, пошёл в ванную комнату и свет решил не включать, к шкафчику за таблеткой. Открыл ящик. Взял упаковку болеутоляющего, вытряхнул таблетку в ладонь. И в этот момент — вспыхнул свет экрана. Телефон, лежавший рядом, засветился в темноте, мягким, неестественно ярким светом, который он увидел находясь даже в ванной комнате. Он выпил таблетку, просто проглотил её и вернулся в комнату. Пришло сообщение. От бабушки Им. И снова ночью она с ним связывается. На экране было написано одно слово: "Смотри." И прикреплено было видео. Корн долго смотрел на экран телефона, на котором мерцала иконка видео. Он колебался — сердце подсказывало, что ничего хорошего он не увидит, но пальцы уже нажали «воспроизвести», будто сами по себе. Из динамиков раздался характерный хруст шагов по гравию и тихое дыхание. Изображение было немного размытым — телефон трясся в дрожащих руках, но первый кадр отчётливо показал тапочки бабушки Им. Они были… забавные. Старые, с облезшими пушистыми кроличьими мордочками, у которых один глаз был пришит пуговицей, а второй давно был потерян. Корн на секунду даже чуть улыбнулся. Но этот приятный настрой быстро улетучился. Камера поднялась, и стало ясно: бабушка Им стоит на улице, прямо напротив дома Пона, где живут Чависа и её семья. В кадре — тёмное здание, почти все окна закрыты шторами, но одно — на первом этаже — было открыто настежь, и именно на него направлена камера телефона. Именно через это окно можно было разглядеть прихожую. Только теперь она выглядела не так, как во время осмотра дома. Мебели не было вообще. Только пустота, какие-то тени, и… неестественно яркий свет, как от открытого пламени. Он бил из глубины дома, откуда-то с лестницы или из смежной комнаты, освещая стены тёплым, оранжево-красным свечением, будто там горел костёр или факелы. Свет дрожал, как огонь, и в нём плясали тени. Бабушка Им приблизила зум. Картинка дёргалась — то терялась резкость, то фокус ловил каждую деталь. В кадре появилась фигура. Это была Чависа. Её силуэт вырисовывался сначала в темноте, потом стал отчётливее. Она была в чёрном одеянии, с золотистыми, сложными вышивками на ткани — спирали, зубцы, тайские символы, похожие на древние обереги, но искажённые. На её голове — венец, похожий на высокий кокошник из жёстких бамбуковых прутьев, перевитых красными лентами. Рядом с ней — две её дочери. У них были волосы, собранные в узел, и на них, обеих были надеты тёмно-красные платье, украшенные чем-то блестящим и какими-то бусинами, отражающими свет. Они вдвоем прошли в глубь дома и пропали из кадра. Чависа же тем временем одна осталась в кадре и начала двигаться. Рывками. Неестественно. Руки её то взлетали вверх, то скручивались у груди, пальцы то сжимались, то изгибались, будто были не из костей, а тряпичные, будто руки на шарнирах. А потом она начала крутить головой. Сначала медленно, потом быстрее, и движения были не человеческими — как у куклы, у которой нет шеи. Камера дрожала, но картинка была довольно чёткой. И в какой-то момент — в одно единственное мгновение — Чависа остановилась. Резко. Как будто что-то почувствовала. Она повернула голову к окну. И посмотрела прямо в камеру. Чуть ли не на бабушку Им. Глаза её были огромными, нелепо широкими, будто раздулись, не вмещаясь в лицо. Цвет — серый, матовый. Схожий цвет глаз с теми птицами. К тому же они будто светились изнутри. Лицо не выражало ничего. Но Корн, увидев этот взгляд, ощутил, как у него затаилось дыхание. И уже у него задрожали руки. Видео резко дёрнулось и телефон упал. Камера показала лишь черноту и какие-то блики. Бабушка Им выронила телефон. Связь оборвалась. Видео закончилось. После того как видео закончилось, Корн продолжал сидеть в полумраке спальни, будто тело его окаменело, а разум всё ещё не понимал что происходит, что было в том самом окне, где огонь плясал по пустым стенам, происходил какой-то страшный ритуал, а Чависа была словно ведьма или демон в ночи. Он не двигался. Словно оторванный от времени. Всё вокруг казалось неживым и отдалённым, как будто мир, который он знал, отодвинулся в сторону, и на его место пришёл другой — тусклый, тревожный, чёрный. Он пересмотрел видео ещё раз. Потом второй. На третий раз — замедлил кадры, особенно тот момент, где Чависа делает движение рукой, похожее на круг, словно очерчивая нечто невидимое в воздухе. Её пальцы — длинные, слишком тонкие, дергались, будто были связаны с чем-то другим, не с её телом. И эта манера двигаться — рваная, суетливая, почти ломаная… она не казалась театральной. Она была пугающе настоящей. Корн вновь остановил видео на том кадре, где она поворачивается к камере. На несколько секунд застывший образ её лица наполнил экран. Эти глаза… Серые, матовые, как металл. Глаза, в которых было само зло. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ощущал дрожь внутри себя, в плече, в животе, в глубине позвоночника, словно что-то давило изнутри, вызывая первобытный страх, который невозможно описать словами. Он быстро выключил экран и встал, чувствуя, как ноги ноют от затекания, как плечи словно вдавлены в шею. Сделал несколько шагов по комнате, будто хотел разогнать кровь, стряхнуть с себя холод. Потянулся, разогнул спину, но тело оставалось скованным, зажатым, будто каждая мышца в нём отказывалась принимать увиденное. Он пытался найти объяснение. Рациональное. Научное. Хоть какое-нибудь. Может, это ритуальное представление? Народный наряд, танец, а в глазах линзы и всё это лишь образ? Может, игра света? Психоз? Коллективная галлюцинация? Но логика рушилась. Ни одна версия не складывалась в настоящий, нормальный ответ. Всё, что он знал, всё, что чувствовал — бабушка Им не шутит. Она бы не стала подделывать видео, не стала бы будить его ночью, если бы это не было реальность. Корн снова взял телефон. Открыл чат с бабушкой Им. Пальцы дрожали слегка, когда он набирал: «Вы в порядке?» «Пожалуйста, ответьте» «Я посмотрел видео. Где вы, с вами всё в порядке?» «Я приеду к вам завтра?» Он послал все четыре сообщения подряд, почти без пауз. Потом позвонил. Один длинный гудок… второй… третий… — Абонент временно недоступен… Он закрыл глаза, сжал пальцы на висках. Мысли пульсировали, хаотично в голове. Но среди этой суеты появилась одна ясная: Если кто-то это отправил — значит, телефон работает. Значит, он у неё. Она жива. Может быть, просто боится. Или прячется. Или не может сейчас говорить. Он сел на кровать, потом лёг, уставившись в потолок. Сквозь занавески на потолке плясал отсвет с улицы. Корн следил за ним глазами, пока наконец не закрыл веки. Он знал, что завтра… он поедет к бабушке Им. Что бы там ни ждало его. Но сейчас — он просто провалился в сон. Утро вползло в комнату медленным светом, разливаясь по полу и приглушённо отбиваясь от стен. Корн открыл глаза, но ощущение, будто он спал — не приходило. Он чувствовал себя так, будто его сознание всю ночь не отдыхало, а металось между сном и явью, словно застряло в задымлённом коридоре без выхода. Тело ломило, мышцы будто провели ночь в зажатом состоянии. Голова гудела тяжело, как после долгого плача или недосыпа на грани истощения. Веки были тяжёлыми. Он медленно сел на кровати, потянулся — но это не принесло облегчения, только хруст в шее и тупую боль в пояснице. В дверь спальни негромко постучали. Она приоткрылась, и внутрь заглянул Пон, уже полностью одетый: простая тёмная рубашка, брюки, волосы аккуратно уложены. Он был собран, как всегда. Безупречно. — Не стал тебя раньше будить. Сам сделал завтрак для всех нас и уже собрался. Ты точно не заболел? — сказал он, подойдя ближе. Протянул руку и приложил ладонь ко лбу Корна. — Тёплый. Ты выглядишь… хм, будто во сне кто-то бил тебя подушкой пару часов подряд. Корн попытался улыбнуться, но получилось криво. Он пожал плечами. — Наверное, просто плохо спал. Он не стал говорить про видео. Про взгляд Чависы. Про бабушку Им, которая не выходила на связь. Сейчас это казалось слишком сырым, слишком растрёпанным. Он хотел сначала увидеть всё своими глазами. Убедиться. Успокоиться — или получить доказательства всему этому. Пон не стал настаивать. Он просто кивнул и ушёл на кухню. Корн слышал, как он хлопает дверцей холодильника, как насыпаются хлопья в миску, как Тофу радостно скребёт по полу лапами, ожидая свою порцию. Вскоре по квартире поплыл знакомый аромат тостов и кофе. Корн натянул халат и вышел в кухню к тому моменту, когда Хан доедал завтрак и уже собирался убегать на школьный автобус. — Пап, доброе утро, ты сегодня снова останешься дома? — спросил сын, озабоченно глядя на него. — А ты что, заболел, у тебя что-то болит? Папа сказал, что у тебя горячее лицо и скорее всего поднялась температура. Корн присел рядом, кивнул, уточняя: — Немного, просто устал и скорее всего не сильно простудился. Не переживай мой динозаврик, к вечеру приду в себя. — Тогда я тебя не целую, а то вдруг заразно, — сказал Хан серьёзно, и, надев рюкзак на плечо, направился к двери. Он лишь послал Корну воздушный поцелуй и одарил, своей милой улыбкой, махнул рукой, и Корн кивнул ему вслед. Рукой сделал жест, что поймал его поцелуй и прислонил его к своей груди, к сердцу. Потом ушёл и Пон — быстро, с обычным: «Если будет хуже — не геройствуй. Позвони мне. И померяй температуру по нормальному. Ты и правда выглядишь больным. Корн проводил его взглядом, не сказав ничего лишнего. Пон тоже послал Корну воздушный поцелуй. А следом дверь за мужем мягко закрылась, оставив в квартире приятную и такую нужную для Корна, тишину. Через пару минут в коридоре послышались цоканья когтей. Тофу — как будто почувствовав, что Корну нужно нечто большее, чем просто одиночество, — подошёл, ткнулся носом в колено и лег рядом, вздохнув. Тепло от его тела медленно согревало бедро Корна. Он положил руку на его спину, поглаживая. Не говоря ни слова. Стараясь не думать ни о чём. Только одно сейчас было важно: Съездить к бабушке Им. И выяснить, что на самом деле происходит. Корн не стал тянуть. Как только за Поном захлопнулась дверь, он быстро перекусил и оделся: простая футболка, джинсы, лёгкая куртка. Волосы небрежно пригладил водой — сегодня внешний вид был последним, о чём он думал. Пока завязывал шнурки, достал телефон и набрал своего приятеля с работы — того самого, что на днях уже звонил просто поболтать. — Эй, Пирапон! Привет, ты на месте? — голос Корна прозвучал чуть глуховато, устало. — О, Корн, привет. Да, на месте. Как себя чувствуешь? — Пожалуй… не хорошо. всё-таки я простудился. Температура. Ломота. Голова болит. Думаю, что проведу весь день в постеле. Сегодня точно не появлюсь, даже удалённо — ни голова, ни глаза не работают. — Понял, понял. Не парься, я передам. У нас всё равно тишина полнейшая. Ни одного нормального клиента с утра, так что отдыхай. Главное — выздороветь поскорее. — Спасибо тебе. Если что — я на связи, но лучше бы нет. — Договорились. Береги себя, друг. Разговор был коротким, но оставил внутри немного тепла. Обычное человеческое участие, даже поверхностное, сейчас чувствовалось как поддержка. Корн бросил телефон в сумку, позвал Тофу: — Будь хорошим мальчиком, охраняй дом. Я ненадолго. Пёс остался лежать у входной двери, зевнул, и, не подавая признаков тревоги, устроился поудобнее. Корн вышел, закрыл дверь на ключ и, спустившись вниз, сел в машину. Пока ехал, не включал музыку — тишина в салоне всё что ему было нужно. Он мчался по знакомым улицам, но сердце стучало так, будто он ехал в другое измерение. Никаких чётких ожиданий не было. Только тревога, как капля масла в стакане воды — ни с чем не смешивается, только мутит. У поворота к старому дому Пона он притормозил, но не свернул. Вместо этого поехал чуть дальше, по боковой дорожке, и припарковался у дома бабушки Им. Рядом стояла её знакомая будка для собаки — пустая. Сад по-прежнему был ярким, с пёстрыми флажками и музыкой ветра, висящими на верёвках между деревьями. Но всё казалось… слишком тихим, каким-то не живым. Он заглушил двигатель, выдохнул и посмотрел на её ворота. Сейчас ему нужно было только одно: понять, что бабушка Им в порядке. Корн вышел из машины, захлопнув дверцу чуть сильнее, чем обычно — с той силой, которая выдаёт внутреннее напряжение. Он быстро огляделся. Улица была безмятежной: тепло, солнце, редкие машины, стайка воробьёв на проводах. Но внутри него всё бурлило, как будто на этой тишине натянута прозрачная плёнка, а за ней — тревожный шум, который слышит только он. Он подошёл к калитке бабушки Им. Постучал по железной перекладине, позвал: — Бабушка Им? Это Корн... Вы дома? Ответа не было. Он бросил взгляд через забор — сад был тот же, уютный, яркий и красивый, но сейчас казался будто застывшим, без дыхания. То же — и с домом Пона: на первый взгляд — всё спокойно. Окна закрыты, шторы задвинуты. Ни одного женского силуэта. Ни шагов. Ни голосов. Корн снова позвал, уже громче: — Бабушка Им? Тишина. Он положил руку на калитку и почувствовал, как та легко поддаётся. Не заперта. Это его смутило. Если бы бабушка пряталась или боялась кого-то или чего-то, она бы заперлась изнутри. Он уже собирался войти, когда услышал голос за спиной: — Корн вы к бабушке Им? Корн вздрогнул. Сердце сжалось — голос раздался слишком близко, неожиданно. Он обернулся. Сирапа. Дочь доктора Чависы. Она стояла у его машины — совсем рядом, будто появилась из воздуха. На её лице была улыбка. Странная. Неестественная. Как будто она пыталась повторить чью-то эмоцию, но не понимала сути. В глазах при этом не было ни тепла, ни интереса. Только что-то, изучающее Корна и его реакцию на неё. — Доброе утро, — натянуто сказал Корн, сдерживая волнение. — Я… просто хотел узнать, как бабушка Им. Она не отвечает на звонки и… как оказалось, её нет дома. Сирапа подошла ближе, сложив руки перед собой, всё так же с этой странной, словно наигранной учтивостью. — Утром к ней приехала её дочка. С мужем. Бабушке в последние дни было нехорошо. Я тоже волновалась. Её увезли в Бангкок. К себе. Куда именно — не знаю. Но когда её дочка, Пимма, увидела меня, она попросила передать, тем, кто приедет навестить бабушку, это послание, которое я вам сейчас передала, — произнесла Сирапа, по-прежнему с той странной, искусственной вежливостью, словно разыгрывала чужую учтивость по сценарию. Корн слушал, внутренне сжавшись. Его тело оставалось спокойным, лицо — непроницаемым, но внутри нарастала неприятная дрожь. И вдруг он заметил, как Сирапа подняла руку, будто собиралась поправить волосы, и рукав её светлой кофты слегка соскользнул. На коже предплечья он увидел знак. Не просто узор. Тот самый знак. Тонкий, чёткий, чёрный. Он был… точной копией татуировки Пона. Той, что он увидел у него под рёбрами после той поездки. У Корна перехватило дыхание. Он сделал едва заметный шаг ближе, вглядываясь, уже не в силах скрыть растерянность. Сирапа, заметив его взгляд, чуть замерла. А затем — снова улыбнулась. Неловко. Неестественно. Как будто вновь пыталась повторить то, что когда-то видела у кого-то. — Это временное, — сказала она с почти детским легкомыслием. — Моя племянница играла с наклейками. Мы баловались, и она наклеила мне. Скоро смоется. Корн моргнул, но взгляд не отводил. Он был ошарашен. — Временное? — повторил он. — А что означает этот знак? — А… — Сирапа ненадолго замялась, глядя в глаза слишком пристально. — Да ничего. Просто рисунок. Красивый, правда? Она тут же опустила рукав, скрыв татуировку. Движение было слишком быстрым, почти автоматическим. Корн стоял молча. Он не знал, верит ли, и вообще — во что теперь верить. Внутри уже бился не просто тревожный звон, а глухой колокол. Но он удержался, сделал шаг назад, слегка склонил голову в знак вежливости — жёстко, механически. — Спасибо, — коротко сказал он. — Тогда я, пожалуй, поеду. На работу. И не оборачиваясь, прошёл мимо неё к своей машине. Каждое движение давалось с усилием. Он чувствовал на себе её взгляд. Ужасное ощущение внутри… не отпускало. Он прошёл мимо Сирапы, чувствуя, как напряжён каждый его мускул в теле. Он будто шёл рядом с диким зверем, от которого не знал чего ожидать. Он заставил себя улыбнуться ей, коротко, как делают, когда не знают, как иначе выйти из неловкой ситуации. Затем открыл дверцу машины, сел внутрь и захлопнул её. Только когда завёл двигатель, он выдохнул и понял, что у него трясутся руки.