«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Пон пробуждался и видел происходящее всё реже. Сознание выныривало на поверхность короткими вспышками — будто он смотрел на то, что происходит, через узкую щель. В одну из таких моментов он понял, что он на Сои Тха Кхай 8. Перед ним и вокруг алтаря, кружились женщины культа. Они были обнажены и двигались в радостном, почти безумном танце. Это было не похоже на жертвенный ритуал; их смех и лёгкие шаги выражали чистое ликование, это был праздник в честь их божества. Конечно же танцевали они не для него, а для того, кто был внутри его тела. Тхат Намара сказал, что всё идёт по плану: кровь собрана, комета дала ему силу, тело и душа носителя, больше не может сопротивляться. Но появилось нечто, что нарушает идеальный ход событий. Препятствие — душа, пришедшая из мира мёртвых. Он уточнил: это душа ребёнка, непорочная, без следов тьмы. Именно поэтому ею невозможно управлять. В ней нет уязвимости, страха и боли — только свет. Такая душа не откликается на влияние, не поддаётся на искушение. Единственное, что с ней можно сделать — это поймать и поглотить. Но для этого её нужно выследить и заманить. Этим займись ты, Чоэмсри, выследи душу, ту, что мне мешает. Он признал, что пока не может сам этого сделать. Душа прячется, она подвижна и не держится в одной точке. И что хуже всего — она уже вмешалась. Именно она рассеяла воронов на крыше в ту ночь, когда Пон проводил ритуал. И конечно же она оставила в сознании Корна те крошечные крупицы воспоминаний, которые Тхат Намара пытался стереть. Благодаря этим искрам, Корн восстановил не только то, что было утеряно, но и увидел больше, чем должен был. И теперь он знает слишком много. Тхат Намара ненадолго замолчал, как будто вслушивался в пустоту. Потом медленно, с едва сдерживаемой яростью, добавил: — Я уничтожу свет в это никчёмной душонке как и в остальных. Сожру её, как остальные. А вместе с ней поглощу душу ребёнка Майи и её саму. Отец тоже пригодится. Он станет приманкой, а позже — полезным для меня игроком. Всё идёт как ни кстати лучше, чем планировалось. Пон услышал, как Тхат Намара усмехнулся. Этот смех раскатился над крышей гулко, как грохот далёкого обвала, и женщины подхватили его — одна за другой. Их смех то поднимался, то опадал, пока не слился с нечеловеческим шумом. Пон попытался собрать силу, чтобы выкрикнуть, чтобы хоть как-то вмешаться, но даже мысленно не смог сформулировать слова. Мысли ускользали и путались, чувства стали вялыми и обрывочными. Всё, что ещё недавно было отчётливым — боль, страх, любовь, — теперь стало чем-то далёким, будто увиденным во сне. Он понял: его душа слабеет. День за днём. Если так пойдёт и дальше, он может не вернуться. Просто не проснуться или не вспомнить, кто он. Последнее, что он успел заметить перед тем, как снова провалиться во тьму, — холодный блеск в глазах танцующих женщин и их безумная, болезненная готовность подчиниться следующему приказу паразита, что теперь был главным в его теле. Пон снова всплыл из тьмы короткой вспышкой сознания и понял, что находится всё также в доме. В полумраке комнаты Тхат Намара говорил с Чоэмсри. Чоэмсри уверяла, что душу Корна защищает не случайная блуждающая душа с того света, а настоящая душа Нами. Она была на крыше в ту самую ночь. Пыталась помешать и самому Тхат Намаре, и даже отвлечь душу Пона, не дать ему погрузиться окончательно во тьму, но не успела. Она не смогла пробиться через тьму Тхат Намары. Однако она спасла Корна. Именно в тот момент, когда подосланный Тхат Намарой перевёртыш — обманка в облике Нами — играл свою роль. Он отлично справился: обманул, сблизился и заставил Пона отпустить лишнее и забыться, а потом перешёл к следующей задаче — напугать Корна. Если бы не настоящая Нами, вмешавшаяся в последний миг, Корн бы не выжил. Он был на краю, и перевёртыш почти довёл его до смерти. Чоэмсри выдохнула, будто призналась в поражении, но затем её голос снова стал уверенным. Она обещала: скоро они доберутся и до этой мешающей души. И тогда ничто больше не встанет на пути Тхат Намары. Чоэмсри тут же продолжила: этим днём она сама появится перед Корном в астральном слое. Постарается запутать его и использовать перевертыша в облике Хана, чтобы подтолкнуть к необдуманным поступкам. Корн и так на пределе, слишком напуган и не понимает, во что втянут. Стоит чуть-чуть подтолкнуть — и он сломается окончательно и перестанет мешать. Тхат Намара отвечал спокойно, словно всё уже решено. Он вернётся домой, потому что знает мысли Корна: тот собирается бежать вместе с Ханылем, и этого нельзя допустить. Перекрыть путь поможет Канопа — она выйдет навстречу и отвлечёт его в нужный момент. Когда же он забёрет мальчика, он немедленно двинется за Сиенной и её матерью. Как заставить их добровольно сесть в машину, Тхат Намара пока не решил, но уверен: найдёт способ на ходу. А если потребуется сила, его люди не дрогнут — Чоэмсри и остальные применят любые меры, чтобы всё пошло по плану. Главное убрать мужа Майи, для этого Тхат Намара поручил особое дело Чоэмсри и ещё двум приспешникам. Пон слышал фразы, но детали ускользали. Всё казалось смазанным, как будто он смотрел на мир сквозь запотевшее стекло: отдельные обрывки смысла, контуры чьего-то плана— всё было неуловимо для него. Его сознание медленно начинало погружаться во тьму, как тяжёлый камень, опущенный на дно. Но прежде чем мрак окончательно поглотил его, Пон собрал последние остатки сил — слабый, но упрямый огонёк где-то внутри, который ещё не угас. Он почувствовал, как где-то на границе между страхом и безразличием возникает новое — отчаянное — чувство. Схватившись за этот миг ясности, Пон воззвал к Тхат Намаре, не голосом, а самой своей душой, рвущейся наружу сквозь пелену боли: — Кто ты? — его крик разнёсся по астралу, взрываясь эхом в пустоте. — Зачем ты мне врал? Почему ты обещал вернуть Нами, если всё, что ты делал — было ради себя? Для чего всё это? Для чего тебе я, её душа, все эти жертвы? Ответ пришёл мгновенно — и от этого стал ещё страшнее: — Всё ещё цепляешься за свои сладкие иллюзии? — прошипел Тхат Намара, и в этом голосе слышалось сильное самодовольство — Всё, что ты видел, всё, что происходило — только ради меня. Я — причина и смысл всего, что здесь происходит. Я существую, чтобы выживать, чтобы возвращаться снова и снова, пожирая, копя силу, завладевая тем, что способно продлить моё существование. Люди, души, жертвы — все вы лишь топливо. Инструменты и ступени для моего возрождения. — Ты нужен мне только как оболочка, как носитель, — с презрением добавил он. — Я не могу обитать в теле без души. Поэтому твоя жалкая душа до сих пор здесь, цепляется за последние крупицы света. Ты был готов на всё ради надежды — этой призрачной, сладкой конфетки, что я протянул тебе через Чоэмсри. Но ты не одинок — Чоэмсри, все прочие, все идут по этому кругу как и ты. И знаешь что? В каком-то смысле я действительно исполнил ваше желание. Я дал вам силу, которой у вас не было, дал направление, чтобы не сойти с ума от своей боли, чтобы жизнь снова казалась полной, насыщенной, чтобы вы могли отвлечься. — Я дарил вам цели, смысл, успех и покой, даже радость. Десять лет вы жили за мой счёт, насыщаясь тем, что я позволял. Неужели этого мало? Неужели вы жаднее, чем я думал? За всё приходится платить. Теперь — твоя очередь. И не только твоя, но и тех, кто рядом с тобой. — Пойми же наконец: никакой надежды не было и нет. Я не могу возвращать мёртвых к жизни. Всё, что ты чувствовал, всё, что ты хотел — это было моим оружием, и теперь оно обращено против тебя. Волна отвращения и ужаса накрыла Пона. Теперь все события, все разговоры, даже самые нежные иллюзии последних недель, вдруг стали чужими, будто заранее разыгранная пьеса. Сознание Пона снова начало проваливаться в темноту. Но на самом краю, в тот миг, когда его собственная душа уже начинала трескаться, он понял страшную правду: Тхат Намара никогда не заботился ни о ком. Всё — ради собственного выживания, ради своего возвращения. Даже любовь Пона, даже память о Нами — были использованы как ступени на пути к осуществлению его желаний. Пон хотел закричать, хотел вырваться из этого замкнутого, мучительного круга, но в ответ слышал лишь шёпот тьмы, медленно затягивавший его обратно в пустоту. Она закрывала ему глаза, сжимала изнутри, оставляла только ощущение холода, где не было ни надежды, ни света, ни даже памяти. Перед тем как сознание окончательно погасло, мелькнула последняя, тусклая мысль — он больше не хотел возвращаться, не хотел просыпаться. Ему хотелось лишь, чтобы всё это поскорее закончилось, чтобы наступила тишина и он смог уйти к Нами. Пона выдернуло из темноты так резко, будто его поймали сетью и выловили из пучины морской. Он ощутил себя лёгким и лишённым тяжести плоти: ни оболочки, ни боли в груди — только тихое дрожание астрального тела, словно весь он состоят из прозрачного стекла, наполненного мерцающим туманом. Вокруг раскинулась странная равнина — ни неба, ни земли, лишь бесконечное серебристое пространство, похожее на зеркальную гладь воды, которая не отражает, а поглощает всё лишнее. Из этой бескрайней поверхности поднимались тонкие стебли, напоминавшие травы лугов у Чао Прайя в сухой сезон, но прозрачные, как дым. На их концах качались тускло-голубые цветы, похожие на нераскрывшиеся лотосы из стекла. В каждом лепестке дрожало мягкое, едва уловимое свечение. Всё выглядело простым и ясным, но завораживающим — ему пришло понимание, что это место, куда души ступают, пока ещё не сделали последний шаг перед тем как уйти в вечность. Посреди этой зыбкой равнины стоял Тон. Его силуэт сиял так ярко, что Пону пришлось привыкнуть к переливающемуся свету, прежде чем рассмотреть знакомые черты. Тон казался сотканным из рассветного золота и мягкой лазури, словно на каждом вдохе тело его растворялось и вновь собиралось световыми каплями. Вокруг него витали тонкие полосы света которые сплетались над головой в красивый ореол. Даже без слов было ясно: его душа ещё не ушла окончательно, но уже стоит у порога вечности. Тон поднял глаза на Пона. Взгляд был мягким и добрым, даже успокаивающим. Он не говорил — в этом месте слова были излишни. Всё, что рождалось в сознании, становилось слышимым. Мысли были голосом, а чувства — жестами. Пон смотрел на него с затаённым трепетом. Пространство вокруг было слишком светлым и хрупким. Молчаливые лотосы внизу колыхались, отражая отблески Тоновой души, и Пон вдруг подумал: «Я умер… значит, теперь всё. Это — конец. Я здесь, чтобы уйти за Нами, туда, где всё окончательно затихает». Но как только эта мысль оформилась, Пон почувствовал, как Тон отозвался: «Нет. Ещё не время. Ты жив. И да, к сожалению твоё тело… оно захвачено этим существом. Но ты сам — твоя душа, пока живы». Тон приблизился. Он не шёл — скорее, парил. Его душа излучала свет, как солнце на рассвете, размытое тонкой пеленой тумана. Пон чувствовал, как это тепло стирает следы того холода, в котором он находился столько времени. «Я помогал Корну, — говорил Тон, — Он начал подозревать и искать. И я помог ему найти информацию о этом культе. О Тхат Намаре и символе Кхаматан. Это тварь не бог. И не демон. Это нечто другое…» «Это джинн. Существо, исполняющее желания. Но каждое исполненное им желание разрушало больше, чем даровало. Он обманывал, поглощал, извращал сотни душ, поколения людей. Он стал существом, нарушающим саму ткань мироздания. Его пытались уничтожить — и не раз. Но действенный способ пока что нашёлся только один: запереть. В сосуд, саму его суть — сжать, закрыть и спрятать. Так он мог спать веками. Пока кто-то, вновь, не освободит его. Я искал способ уничтожить его… и не нашёл. Но знаю одно: он становится сильнее с каждым пробуждением. Он не просто растёт — он учится. Адаптируется. Его нельзя убить так, как убивают смертных. Но ты — Пон — всё ещё можешь что-то изменить». Тон протянул к нему руку. Не касаясь. Просто обозначая. Тон смотрел на Пона сквозь зыбкое свечение, и мысли его сами складывались в слова. Он не смог противостоять тьме. Те женщины, что теперь служат Тхат Намаре, отдали ему свои души добровольно. Они вообразили, что получили силу, но стали лишь пустыми оболочками. Когда их тела истончатся, древний джинн высосет последнюю каплю из их душ и отбросит их, как высохшие корни, заменив новыми, кто поверит его байкам. — Я тоже пал их жертвой, продолжил Тон: на меня навели демона-стража, и теперь это существо управляет моим телом, чтобы отвлечь Корна, пока готовится главный обряд — переселение Тхат Намары в тело Ханыля, твоего сына. — Я не в силах остановить их, — звучала мысль Тона, — но сумел дойти до этой границы и услышать тонкий, чистый голос. Это твоя дочь, Нами. Она уже здесь; скоро ты её увидишь — у неё есть дар для тебя. А я прошу: спаси моих — Сиенн и Майю — когда вернёшь себе тело и силу. Прощай мой друг. Встретимся в следующей жизни. И последним, что Тон передал, стало тёплое, решительное напоминание, полное уверенности: — Да, твоя душа сломана, в ней нет прежнего света. Она серая, выжженная, как пепел. Но даже такой ты можешь помочь Корну, Хану и себе. Когда начнётся главный обряд и всё решится, ты сумеешь освободиться — пусть лишь на миг, и этого будет достаточно. Я верю: ты помешаешь джину возродиться, спасёшь свою семью и мою. Я помню, какой ты сильный духом мужчина. В тебе есть тот самый стержень, который не сгибается под напастями. Только ты способен закрыть дорогу этому злу обратно в реальный мир. Тон мягко улыбнулся, и его сияние начало рассыпаться. Сначала это были едва заметные хлопья света, похожие на пыльцу, которая кружится в луче закатного солнца; затем тысячи мелких искр поднялись вверх и растаяли в беззвучном воздухе. Остался лишь дрожащий след золотой дымки. Тишину заполнила новая, тихая вибрация. Перед Поном возникла девочка. Это была Нами — такая, какой он хранил её в памяти, но озарённая иным светом: не ярким, как у Тона, а мягким, жемчужным, будто её душа светилась изнутри нежным рассветом, где уже нет земного дыхания, но осталось тепло любви. В её волосах мерцали крошечные искры, похожие на снежинки, а вокруг босых ступней расцветали прозрачные круги ряби, хотя под ногами всё ещё лежала гладь этой необычной равнины. Пон шагнул к ней, и она засмеялась — звонко, коротко, как раньше во дворе, когда они играли в мыльные пузыри. Он обнял её, провёл ладонью по волосам, почувствовал, будто трогает прохладный шёлк, и смех её дрожал у него в груди. Он узнал этот звук безошибочно. Узнал взгляд, широкую детскую улыбку, едва заметную ямочку на щеке. Это действительно была она. Они ещё мгновение стояли, прижимаясь друг к другу, пока радость и горечь смешивались в горячем комке внутри. Потом Нами подняла ладошку, коснулась его щеки, глядя серьёзно — как умеют только дети. Она заговорила без слов; мысли шли тихими, ясными волнами: «Мама позвала меня. Я спала и вдруг проснулась. В комнате горели свечи, перед ней лежала доска с буквами. Она спрашивала, а я отвечала. Потом она попросила меня найти тебя, папа, и защитить». Пон видел этот образ так же ясно, как слышал её мысль: Малика, окружённая тёплым мерцанием света от свечей, тенью букв на деревянной доске, лёгким движением указателя, когда рука едва касается гладкой поверхности. Вопросы, шёпот, и хрупкая ниточка связи, протянувшаяся из тёмной комнаты к бескрайнему астральному потоку. Нами улыбнулась ещё раз, легко, словно это всё было игрой. В её глазах не было ни страха, ни печали — только спокойная уверенность ребёнка, который верит в любящие руки. «Я здесь, — прозвучала её мысль, — чтобы быть рядом. Мама сказала: пока ты веришь, свет не исчезнет». Нами заглянула Пону в глаза и тихой волной мысли передала слова, которые принесла от матери. «Папа, ты в большой беде. Мама увидела видение: в нашем доме, там, где качели во дворе, поселится зло. Оно разрушит всё и принесёт много горя. Но ключ ко всему — ты. Только ты можешь остановить его. Мама сказала, что моя помощь тебе необходима, потому что твоя сила почти иссякла; это зло истерзало тебя, и один ты не справишься». Нами вздохнула и улыбнулась, как умела только она, и продолжила: «Я давно пыталась дозваться до тебя, появлялась рядом, но оно отбрасывало меня всякий раз. Мама знала, что так будет. Она с подругой наложила на меня скрывающее заклятье, чтобы мою душу невозможно было отследить. Мама защитила меня, а теперь я смогу защитить тебя». Её ладони легли на руки Пона, и в тяжёлом свете жемчужной ауры засияли искры. Я знаю, как сильно ты меня любишь. Ты готов был на всё, чтобы вернуть меня. И я люблю тебя папочка. Теперь я могу отдать тебе то, что тебе очень нужно. Мамин план такой: моя душа сольется с твоей воедино и усилит тебя. Мы станем одним целым. Вдвоём мы сильнее, чем любое зло. Когда наши силы соединятся, ты сможешь противостоять Тхат Намаре, изгнать его из тела и остаться живым». В мыслях девочки вспыхнули важные слова, которые Малика послала своему бывшему мужу — и Нами медленно начала про это думать, для папы: Тхат Намара — это дух разрушения и боли. Его сущность питается страданием, он не может соединиться с душой, пока в ней нет отчаяния. Именно поэтому он выбирает тех, кто пережил утрату, кто обгорел изнутри. Отчаяние — его ключ. Лишь через трещину в душе он может проникнуть внутрь и пустить корни. Он не пожирает сразу — наоборот, даёт душе набраться сил, восстановиться, поверить, что всё позади. Чтобы было чем питаться, его приглашение это пережитые страдание, а еда для него — это добрые чувства и эмоции. Он наблюдает, позволяя человеку снова расправить крылья, а затем — разрывает их, поглощая всё, что накопилось. Это и есть его способ властвовать: через боль, надежду и предательство. Да, Пон ты подписал с ним соглашение. Отдал частицу своей души — в страхе, в слабости и тоске. Этого было достаточно, чтобы впустить Тхат Намару внутрь. Но Нами — нет. Она чиста, она не касалась зла. И потому, когда её душа сольётся с твоей душой, контракт будет нарушен. Баланс сдвинется. Пон станет другим — уже не тем, кто согласился. Их объединённая душа не будет тем сосудом, что Тхат Намара выбрал. И в этот краткий миг нестыковки, сбоя, его можно будет ранить. Это не убьёт его — эта штука слишком древняя и живучая. Но удар по структуре изнутри, по связи между телом и сущностью, даст трещину. И тогда его можно будет запечатать — не уничтожить, а снова заключить в сосуд и усыпить. Помни, — звучали слова Малики, через Нами, — Тхат Намара не всесильный, пока он заключён в теле. Если на него обрушится ваша объединённая душа, он ослабнет. Вы сможете остановить его и закрыть путь обратно в твоё тело. Пон выслушал всё до конца и замер, ощутив, как сквозь накопившееся отчаяние поднимается тревожное сомнение: если он допустит слияние, разве не исчезнет душа Нами окончательно? Не растворится ли она бесследно внутри него? Нами мгновенно уловила этот страх. Её образ стал чуть отчётливее, тёплая жемчужная аура колыхнулась, и тихая мысль проникла прямо в сердце Пона: «Я не исчезну, папа. Я успокоюсь внутри тебя. Ты всегда будешь чувствовать моё присутствие, и твоё сердце перестанет болеть. Это будет твоим исцелением, а не утратой. Ведь меня уже не вернуть. И сейчас нет другого пути: наступил переломный момент. Нужно вступить в бой, спасти Майю и Сиенн, спасти Корна и Хана. Мы можем это сделать только вместе». Пону стало горько — принять, что её отдельное существование закончится, — и радостно от мысли, что она навсегда будет рядом с ним, частичкой его души. Он глубоко вдохнул и кивнул соглашаясь. Нами подняла руки. Между ними вспыхнула тонкая дуга света, и Пон почувствовал, как в груди открывается невидимая дверца. Серое пепелище его души дрогнуло. Свет девочки потёк к нему, как серебристая река: медленно, но неумолимо. Сначала воспоминание о вечерних сиренях у их дома — наполнил пространство. Затем возник тонкий звон — колокольчики на её велосипеде, детский смех на качелях. Каждый звук ложился на душу Пона живой нитью, соединяя разорванные места. Свет вливался, и пепел внутри него начинал тлеть золотистыми искрами. Возникло ощущение, будто две реки, разной температуры, сливаются: прохладное течение боли встречало мягкое тёплое течение любви. Их граница пульсировала, смешивалась, исчезала. Пон увидел собственные воспоминания сквозь глаза Нами: утренний рис на кухне, ленивый шум вентилятора, огромные облака над храмовыми крышами — и все эти картины наполнялись новым цветом, будто их раскрасили изнутри. Боль и тяжесть уходили, вытесняемые ровным, спокойным светом. В груди застучало — не сердце, а ясное чувство устойчивости, словно в его сущность вставили стержень, о котором говорил Тон. Он уже не ощущал себя расколотым: трещины заполняла тёплая жидкая бронза, спаивая всё воедино. Последний луч ушёл внутрь, и фигура Нами растворилась, оставив небольшую, но яркую искру, которая вспыхнула у него в груди. Пон сделал шаг; равнина из стеклянных лотосов дрогнула, но теперь их свет не казался холодным — он откликался на новое пламя в нём самом. Пустоты больше не было. На её месте билось тихое, мощное свечение — двойная душа, готовая к бою. Пока Пон парил в астрале, он несколько раз ловил себя на мысли: почему же Тхат Намара не заметил исчезновения его души? После слияния с Нами ответ вспыхнул в сознании ясно. Джин давно перестал видеть в нём угрозу. Он считал Пона сломленным сосудом — пустой оболочкой, откуда можно безнаказанно выскребать остатки силы. А потому не следил — достаточно было, чтобы тело дышало и сердце билось. Но как только души отца и дочери сплелись, Пон ощутил зов собственного тела, словно сильное притяжение: пора возвращаться. Он не знал, сколько прошло времени в реальном мире. Но понимал, что возможно много. Именно в этот миг Тхат Намара насторожился. Он вдруг почувствовал, что механизмы внутри плоти дают сбой: пальцы дрогнули не в такт, лёгкие взяли лишний вдох, зрачки дёрнулись, как у человека, просыпающегося после долгой комы. Сломалась бесперебойная, нужная ему гармония, к которой джин уже привык в этом теле. Он метнулся внутрь и обнаружил, что привычного «замка» нет. Душа Пона, чуть тёплая и сероватая, к которой он уже приспособил невидимый ключ, исчезла. На её месте пульсировало новое ядро — яркое, цельное и очень чистое. Джин попытался проникнуть, откусить хотя бы крохотный осколок, но ключ провернулся в пустую, будто замок сменили. На месте старых трещин выросли гладкие бронзовые пластины, и каждая искрилась светом Нами. Гнев опалил сознание Тхат Намары. Он выдохнул сквозь зубы Пона сиплый хрип, кожа на руках пошла чернильными трещинами, а вокруг алтаря, где шли приготовления к переселению в тело Хана, вспыхнули неустойчивые всполохи черного огня. Пришлось остановить обряд: ритуальные урны затрещали, символ Кхаматан на полу мигнул и поблёк, словно его отключили от сети. Служительницы, чьи души уже были почти истончены, замерли, не понимая, что происходит. Тхат Намара рванулся было удержать контроль, но в это мгновение Пон вернулся. Вдохнул — и новый свет хлынул изнутри, наполнил грудь тяжёлым но чистым жаром. Джин ощутил, как под его пальцами ломаются собственные замыслы: ключ души Пона, которым он пользовался долгое время, превратился в бесполезный обломок. Душа сосуда перестала подчиняться. Тхат Намара оборвал поток энергии к алтарю и встал, выпуская из ладоней струйки чёрного дыма. Ритуал пришлось прервать. Теперь каждое его движение требовало усилия, а внутри тела Пона — непривычная тяжесть: пульс удвоенный, как барабан удара, и отголосок детского смеха, звенящий где-то в самых дальних уголочках духа. Джин понял: прежде чем он сможет освоиться, ему придётся взломать этот новый сплав душ или временно перейти в другой сосуд. И времени у него было мало. Тхат Намара, ещё удерживая остаточный контроль над телом Пона, взревел так яростно, что звук разорвал гул ритуальных песнопений. И одного резкого взмаха руки хватило: невидимая волна силой телекинеза отбросила Чоэмсри, Канопу, Каноку и остальных служительниц; они разлетелись по подвалу, будто сорванные ветром куклы. Урны с пеплом, сосуды с травами и чертёж переселения взметнулись, разбиваясь о стены. Хан, связанный и полубессознательный, остался лежать у подножия закопчённого алтаря. Неподалёку, у одной из стен, распростёрлась Майя. Она лежала без сознания, прижимая к себе маленькую Сиенну — девочка тоже была без движения, её щёки побледнели. Они обе были живы. Волосы Майи слиплись от крови на затылке, а её рука всё ещё защищающе обвивала тело дочери. Джин сорвался в астральный уровень, вытягивая за собой душу Пона. Мир вспыхнул, затянулся серовато-зелёной дымкой, и они оказались в древнем храме, где более десяти лет назад Пон подписал контракт частичкой своей души. Своды уходили в непроглядную тьму; на полу темнел поблёкший символ Кхаматан, его линии пульсировали, будто пытаясь ожить. Тхат Намара предстал в истинном обличье: вытянутая фигура, сотканная из подвижных теней. В складках колеблющегося чёрного плаща мелькали багровые огнёвки, как муки запертых душ. Кожа — лакированно-чёрная, будто обугленный обсидиан; суставы выгибались под углами, которые бросали нереальные, ломкие тени. Лицо — гладкая фарфоровая маска без рта, с двумя угольно-красными щелевидными глазами, над которыми будто трещали паутинные прожилки алого света. От каждого его движения исходил глухой скрежет, будто по камню скребли железные когти. Он кипел яростью: воздух вокруг потрескивал, древние барельефы давали трещины, из каменных швов сочилась чёрная смола. Вокруг существа гудели голоса потерянных — эхо тех, чьи надежды он пожрал. Но Пон стоял спокойно. В его груди пульсировал ровный, светлый огонь, мягко дополненный детским смехом. Бронзово-жемчужная аура колыхалась ровным пламенем; новые пластины души отражали рвущиеся к ним тени. Он выпрямился, не опуская взгляда, и терпеливо ждал, когда джинн прервёт свою безмолвную ярость и даст ему слово. Тхат Намара издал рваный, гортанный вопль, который эхом ударил по древним сводам храма. — Душа твоя принадлежит мне! — хлестало из беззвучного рта-трещины. — Ты подписал её собственной частичкой души, прямо тут. Всё, что ты есть, — мой дар и моя добыча. Ты ничто без меня, жалкий сосуд, обугленный носитель! Я вытяну из тебя каждый вдох, каждую искру, пока не останется пустая скорлупа. Ни дочь твоя, ни любовники, ни убогая вера в «свет» не спасут тебя! Я сожру тебя полностью, от тебя не останется ничего. Он приблизился резким, ломаным шагом; от его ступней будто откалывались черные ошметки. Когтистые пальцы вытянулись, будто готовы прорвать пространство: — Ты слаб, Пон. Ты дрожащий раб своих утрат. Ты умолял о моей силе, когда плакал над кроваткой мёртвой девчонки. Ты прятался за моё имя, когда жена твоя висела над пропастью. Ты никогда не спасал — ты торговал: крошки души за иллюзию покоя. Смешно думать, будто теперь ты герой. Ты — треснувший сосуд, и я добьюсь, чтобы ты сам умолял вернуть прошлое, даже ценой своего сына и мужа! С каждым словом по храму шёл треск: иные голоса, искажённые, визгливые, впивались в стены, свисали сгустками. Но Пон всё так же стоял — тихий, прямой, не отводя взгляда. Тогда Тхат Намара сорвал с оболочки сгустившихся теней — и пространство наполнилось кошмарами. Перед глазами Пона разом ожили сцены: сильная боль, когда крохотная Нами лежала бледная; скомканный листок самоубийственной записки Малики, его руки, вцепившиеся в её запястья, когда он пытался зажать порезанные ей вены; густая тьма ночей, когда он молил хоть о секундном облегчении и слышал только пустоту. Каждый образ резал, как осколок стекла. Пульс стучал в висках, но Пон не шелохнулся. Он переключил свой внутренний взор за этот ужас, туда, где золотыми нитями сплетались мягкие вечера с Нами: её голос, шуршание бумажных фонариков на ветру, лёгкая ладошка в его руке. Он вспомнил заразительный смех Малики ранним утром, запах жасмина у порога. Он увидел Корна — тёплый взгляд, терпеливые пальцы, прижимающие к груди Хана. Слышал, как мальчик смеётся, разглядывая звёзды с крыши. Сиенна в колыбельке, едва слышное сопение младенца. Тон с Майей, показывавшие ему и Корну, узи с подтверждением о её беременности. Эти образы выстроились стеной — не каменной, а живой и очень мощной. Тхат Намара метнул новую волну ужаса: надрывный плач Пона, чьи-то кости, обугленные качели во дворе, кровь на белых стенах его дома. Но всё разбивалось о невидимую преграду. Любовь и память сливались изнутри в ровное сияние: жемчужно-бронзовая дымка заполнила трещины, сквозь которые прежде сочился страх. Джин бился, как хищник о стекло, но стекло подпитывалось светом дочери и тихой силой всех, кого Пон любил. Тени осыпались, дрогнули и рассеялись. Тхат Намара отпрянул; в багровых глазах зажёгся слепящий гнев и беспомощность: ключи, что открывали старые раны, больше не подходили к обновленной душе. Пон ощутил тихое прикосновение к самому сердцу — будто маленькая теплая ладошка вложила в его грудь мягкий луч света. — Папа, пора, шепнул голос Нами, чистый и звонкий, — Это твой шанс. Выпусти волну любви и тепла. Пусть она смоет его из твоей души навсегда. Этот храм — лишь иллюзия, сотканная из твоей боли и горести. Разбей её, и цепь что объединяет тебя и это существо, исчезнет. Слова зазвенели внутри, расталкивая тьму, как первый луч рассвета рассекает ночной туман. В груди Пона вспыхнуло мощная искра — воспоминание о всех кого он любит одновременно. Оно развернулось ярким лотосом и выбросило тонкие лучи сквозь ребра. Лучи переплелись, налились силой: в них пульсировали объятия Корна, мягкий запах жасмина от Малики, сияющие глаза Хана, смех Майи и веселые шутки Тона, ручонки Сиенны, вся радость теплых вечеров, когда дом наполнялся тихим счастьем. Свет рос, обретая форму прилива. Пон поднял ладони, и волна чувств поднялась вместе с ними — перламутровая, живая. От её края тянулись ленты сияния, как сиренево-розовые лунные дорожки на воде. Храм содрогнулся: стены, исписанные угольными рунами, пошли трещинами, как засохшая глина. Тхат Намара метнулся, расплетая тени для защиты, но свет проник сквозь них, как весеннее солнце сквозь лед. Волна ударила — и плащ джинна заискрился лопаясь и разрываясь на мелкие клочья. С каждой новой вспышкой улетали шлейфы черного дыма, словно сжигаемые разноцветным фейерверком. Визг несчастных душ оборвался, будто струну перерезали. Пон вложил в свет всё, что несла объединённая душа. Внутри не осталось ни капли страха — только пылкая, бесконечная решимость подпитанная искренней любовью. Волна ударила снова, мощнее, и храм начал растворяться, как акварельный рисунок в воде: колонны растаяли, свод превратился в искры, пол под ногами прорезал голубой рассвет. Тхат Намара вскрикнул; его обсидиановая маска дала трещину, сквозь которую вырвалось багряное зарево. Разверзнутые руны на его теле вспыхнули, а затем потухли, будто кто-то задул фитиль. Сломанный ключ к душе Пона окончательно рассыпался в пыль. Еще один, последний прилив света — и всё вокруг лопнуло. Иллюзия треснула, рассыпалась на миллионы стеклянных звёзд и исчезла, словно её никогда и не существовало. Когда сияние схлынуло, Пон стоял в пустоте мягкого жемчужного тумана. Внутри — тишина, но не пустая: в ней бились два астральных сердца, объединенные навсегда. Новый свет, пульсирующий в груди Пона, окончательно вытеснил Тхат Намару из его плоти. На мгновение тело содрогнулось — по коже прошли фиолетово-чёрные прожилки, будто вены наполнились чернилами. Затем из-под рёбер проступил зловонный пар, свернулся тугой воронкой и рванул к горлу. Изо рта Пона хрипло вырвался длинный сгусток смоляных щупалец. Обуглённая слизь падала на пол, шипя и оставляя дымящиеся пятна, пока всё не собралось в одно извивающееся, мокро поблёскивающее существо — что-то среднее между угрём и чёрным страшным моллюском. В комнате резко запахло тухлятиной. Чоэмсри лежала неподвижно у стены, ещё оглушённая телекинетическим ударом. Склизкая масса рефлекторно потянулась к ней, словно это было в порядке вещей и ей приглашения в тело женщины не требовалось. С неприятным звуком, тварь скользнула к голове служительницы. Плёнка мрака растянулась, закрывая ей лицо, и несколько слизистых щупалец проник в рот, ноздри и её глаза. Тело Чоэмсри вздрогнуло, но не сопротивлялось; напротив, пальцы её сомкнулись, будто удерживали незримую чашу. Через несколько секунд она распахнула глаза — чёрные, без радужки, с тонкими красными линиями. Джин поселился внутри её тела. Чоэмсри поднялась, движениями уже неженскими, чуть рваными, словно кукла двигается на сломанных шарнирах. Взгляд — холодный, хищный — обратился к Пону. Тот, едва удерживаясь на дрожащих ногах, сделал шаг к лежащему неподалёку Хану. Он рухнул на колени и пополз, тянусь к сыну. Ему удалось коснуться верёвок на запястьях мальчика, но Чоэмсри — теперь носительница Тхат Намары — взмахнула ладонью. В ту же секунду невидимая сила ударила Пона: его отбросило через всю комнату, как тряпичную куклу, и он тяжело врезался в основание противоположной стены. В глазах вспыхнули искры, мир погас. Последнее, что он заметил, — как фигура Чоэмсри, постепенно продвигается к Хану.