«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Корн очнулся резко — дыхание перехватило, в ушах звенело, в висках пульсировало. Он почувствовал тупую боль в затылке, не резкую, но достаточно сильную, чтобы не сразу понять, где находится. Потолок… серый, низкий. Обивка. Сначала — просто ощущение замкнутого пространства, затем — лёгкое покачивание, гул шин, движение. Он моргнул, сфокусировался — автомобиль. Его везут. Сердце забилось быстрее. Он медленно, сдерживая движение, повернул голову. Спереди, за рулём, сидел мужчина с короткой стрижкой и неподвижной шеей, как у манекена. Рядом с ним — другой, слегка повернувшийся к окну. Лица в полутьме, в отблесках уличных фонарей, были безжизненными, пустыми. Но один из них показался Корну знакомым. Он вспомнил. Это тот самый что был у дома Тона — подходил, втирался в доверие, говорил, что от детектива, называл себя Сомчаем. А потом кто-то подошёл к нему сзади и теперь он в этой неизвестной машине. Его похитили. Он лежал на заднем сиденье, руки и ноги не были связаны. Но что-то внутри не позволяло двигаться. Не страх — осторожность. Что если у них есть оружие? Что если малейшее движение будет расценено как угроза? Он сжал пальцы в кулак, незаметно проверяя чувствительность. Всё работало. Он начал дышать глубже, пытаясь вернуть контроль над телом и мыслями. И вдруг — щелчок. Что-то резко лопнуло под машиной — не похоже на прокол или удар, скорее будто кинули петарду. Глухой хлопок, за которым сразу последовал сноп серого дыма, вырвавшийся из-под днища. Машину резко повело вбок. Корна швырнуло на спинку переднего сиденья, он ударился плечом, едва успев вцепиться в обивку, чтобы удержаться. Шины завизжали, будто скребли когтями по асфальту. Автомобиль накренился, вильнул, и водитель едва справился с управлением. Резкое торможение сорвало их вперёд, стекло перед ними затрещало от внутреннего напряжения — паутина тонких трещин расползлась по правой стороне лобового. Вспышка фар выхватила из темноты бетонный столб, от которого их отделяло не больше полуметра. Машина занеслась на обочину, встала неровно. Сквозь разбитое боковое стекло Корн увидел, как к покорёженной машине приближается человеческая фигура. Пальцы вцепились в обивку — от напряжения руки дрожали. Двое похитителей вели себя так же безмятежно, как и прежде: будто аварии не было вовсе. Один молча открыл дверцу, выбрался наружу и растворился в темноте. Корн уловил снаружи короткую возню, приглушённые шаги, тихий обмен фразами — словно кто-то отдавал приказ. Затем раздался глухой удар, будто тяжёлую коробку уронили на асфальт. Спустя несколько секунд второй похититель вышел; сцена повторилась: сдавленный шорох и ещё один еле слышный обрубленный звук. После этого вокруг воцарилась почти полная тишина, лишь двигатель продолжал потрескивать. Корн остался один. Адреналин жёг, пересохшее горло болело от удушливого воздуха салона. Он сжал кулаки — если дверь снова откроется, он ударит, вырвется, сделает хоть что-то. Свет фар, которые водитель не успел выключить, прорезали ночную пыль белыми прямоугольниками. В их лучах появилась женщина. На ней был тёмный спортивный костюм: обтягивающая куртка на молнии, капюшон откинут назад, брюки свободного кроя, гладкие кроссовки. Ткань матово поблёскивала, местами мокрая от дождя или воды. Она подняла обе руки ладонями вперёд, показывая, что не вооружена, и медленно подошла к распахнутой дверце. — Меня зовут Малика, — прозвучал спокойный голос. — Ты Корн? Он замешкался; горло пересохло, язык не слушался. Женщина повторила вопрос, мягко, но решительно. Корн кивнул, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Малика повернулась, сделала знак в темноту. Со стороны противоположной двери показалась ещё одна фигура: темнокожая женщина преклонного возраста в лёгкой куртке и широких брюках, волосы собраны косынкой. Она бесшумно обошла машину и скользнула внутрь, опустившись на сиденье рядом с Корном, чуть прикрыв за собой дверь. Женщина, опустившаяся рядом с Корном, улыбнулась уголком губ и подняла лёгкую складную палку-трость. На наконечнике поблескивали крошечные электроды. — Этим мы их и положили, — сказала она тихо, едва заметно кивая в сторону неподвижных фигур на обочине. Малика тем временем уселась впереди, включила салонный свет и бегло обшарила бардачок, затем заглянула в карманы дверей и под сиденья. — Проверяю, есть ли у них документы и куда именно тебя везли, — проговорила она, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Нужно знать, кто они и где прячут остальных. Пока пусто: ни адресов, ни телефонов. Но ладно, это не страшно. Корн, дрожа от перенапряжения, наконец не выдержал: — Кто вы? Что происходит? Салонный свет высветил лицо Малики: женщина за сорок, тайка, тонкие черты, тёмные волосы собраны в низкий хвост, на висках пряди серебра. Щёки слегка впали, бледность кожи выдавала хроническую усталость, словно болезнь держала её в постоянном изнурении, но глаза горели решимостью. — Я Малика Чайсан, бывшая жена Пона, — произнесла она спокойно. — И я знаю, что сейчас происходит с твоей семьёй и с культом Тхат Намары. Мы ищем Пона, Хана… и тебя. Она повернулась к женщине с тростью. — Это Ачан Джираван, — представила она. — Видящая и медиум. Без неё я бы уже наверное и не была жива. Джираван кивнула Корну. Несмотря на возраст, она была красива — необычно, с тем особым величием, которое не нуждается в украшениях. Лицо — тёмное, будто вырезанное из древесной коры, было испещрено тонкими белыми линиями, похожими на шрамы, но каждая линия вырисовывала узор, будто древние письмена. Складки на лбу складывались в символы, которые казались живыми. Её глаза — почти чёрные, но в глубине их мерцал янтарный свет, тихий и глубокий, как пламя в ночи. Из-под тёмной косынки выбивались короткие серебристо-чёрные пряди. На сухих запястьях и вдоль предплечий шли густые татуировки — старинные янтры, защитные символы. Корн заметил, что узоры не просто покрывали её кожу — они словно были вплетены в саму плоть, светясь под определённым углом, как бы дыша. Когда она наклонилась, он увидел под горлом крупные, линии красивого знака — он напоминал ему символ Кхаматан, но был сложнее, тоньше, будто отражение или искажённая противоположность. Она положила электрошокер себе на колени, и тогда Корн заметил: на обеих руках у неё не было мизинцев. Он невольно уставился, и Джираван, поймав его взгляд, чуть усмехнулась, но без тени обиды. — Я родом из Африки, — сказала она с лёгким акцентом, голосом мягким и добрым. — Из племени, которое многие забыли. Мы были медиумы, целители, носители силы. Хранили её от тех, кто хотел обратить свет в тьму. Но однажды мы не справились. Мы не спасли свой край. Почти никто не выжил. Я и моя мать уехали. Израиль стал нашей последней остановкой. Там, в Иерусалиме, я нашла новое место силы. Оно исцелило меня… но за это пришлось заплатить. Два мизинца — я считаю цена была не самой высокой. Ведь за всё нужно платить. Она провела рукой по воздуху, будто стряхнула пыль воспоминаний, и снова улыбнулась — тепло, но устало. Внутри её трости-шокера тонко жужжал конденсатор, словно продолжая за неё рассказ, вибрацией удерживая баланс между мирами. — Всё, — вдруг перебила её Малика, повернувшись к Корну. — Мы недалеко. Нужно сначала заехать к ней домой — взять необходимые атрибуты. Без них мы не сдвинемся. Потом — на Сои Тха Кхай 6. В дом бабушки Им. Нам нужно успеть. Корн всё ещё смотрел на Джираван. Её голос был неожиданно тёплым — почти мурлыкающим. В этом голосе было что-то такое, что невольно расслабляло и убаюкивало даже в обстановке полной неизвестности и угрозы. Он перевёл взгляд на Малику. — А зачем вам в дом бабушки Им? — спросил он, нахмурившись. Малика посмотрела на него серьёзно и чуть понизила голос. — Мы всё ещё в чужой машине, — напомнила она. — Да, сейчас ночь, и на этой трассе редко кто ездит, но это не значит, что мы в безопасности. Надо уехать отсюда как можно быстрее. Куда деть этих двоих, я сказать не могу — не успела продумать. Но оставлять их здесь посреди дороги, надолго — это большой риск оказаться всем нам за решеткой. Корн молчал, прикидывая, насколько далеко они могли уехать. И тут неожиданно для самого себя, проговорил: — Тогда… тогда давайте сначала заедем в дом моего друга, — он сделал вдох. — Откуда… эти — похитители меня увезли. Возможно, он всё ещё там. Его зовут Прам. Если он жив и цел — с ним нам будет проще. Да и он подскажет куда деть этих мужиков. А дальше… поедем куда нужно. Он продиктовал адрес, и Малика кивнула, начиная разворачивать машину. Фары медленно поворачивались, прорезая ночную темноту узкими клиньями света. Но едва дорога впереди осветилась — она резко притормозила. — Их нет, — сказала она. Там, где ещё минуту назад лежали обезвреженные электрошокером мужчины, теперь не было ничего. Ни тел, ни следов борьбы. Только пустая обочина, покатая трава и тишина, в которой шуршали деревья. Лес с обеих сторон дороги стоял глухо и безучастно, как будто скрыл их в своей глубине. — Они… исчезли? — прошептал Корн, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. Джираван медленно повернула голову, глаза её сузились. Она глубоко вдохнула, закрыла глаза, и голос её прозвучал мягко, почти с сожалением: — Они возвращаются. К нему. Джин собирает всё, что осталось от его связей. Он готовит себя, ему нужен каждый кто с ним связан. Я чувствую, как растёт его плотность… как воздух сжимается, будто перед бурей. Малика усмехнулась — сухо, почти устало: — Ну, по крайней мере, проблема с ними решилась сама собой. Джираван продолжила, не открывая глаз: — Душа Пона изменилась, — тихо начала Джираван, снова закрывая глаза. — Я чувствую, как она вспыхнула и очистилась. Он соединился с душой своей дочери, Нами. Их свет слился и вытолкнул джина из тела. Только поэтому Пон остался жив. Но Тхат Намара уже нашёл другой сосуд — я пока не вижу, в ком именно, тьма прячет его след. Корн напрягся, пытаясь переварить услышанное. — Откуда вы это знаете? Кто вы вообще? — спросил он, сбитый с толку. Джираван распахнула глаза; в тёмных зрачках на миг сверкнул янтарный отблеск. — Я вижу нити судьбы, — сказала она ровно. — И давно слежу за этим культом. Они поклоняются древнему джину-обманщику. Он растит в людях отчаяние, чтобы поглотить их души и возрождаться всё сильнее. Теперь ему нужен ребёнок-сосуд, чтобы укрепиться навсегда. Малика кивнула, подхватывая рассказ: — Пон попал к ним из-за боли утраты. Его заманили обещанием вернуть Нами. Теперь, когда он обрёл её душу и очистился, у нас появился шанс закрыть дорогу этому злу. Корн стиснул кулаки. — Я уже кое-что знаю, — выдохнул он. — Мой друг Тон пострадал. На него навели какую-то мерзость, и я не понимаю, что с ним сейчас. Телефон я потерял, номеров на память не помню. Нам нужно вернуться в дом Тона — проверить его и Прама. Срочно. Джираван продолжила, мягко взяв Корна за руку — её прикосновение было тёплым, но словно изнутри светилось странной вибрацией. — Я умею видеть то, что ещё не случилось, — сказала она. — Уже много лет. И всё это время я помогала Малике — почти три года. Мы встретились в Израиле, когда она искала исцеление. У неё был рак, тяжёлый, но она не сдавалась. Я лечила её — не только её тело, но и душу. Всё это время не было ни одного знака, что она как-то была связана с грядущей бедой. Ни одного видения. Она на секунду замолчала, глаза её стали затуманенными, будто она впала в транс или смотрела внутрь себя. — Но три месяца назад мне приснился символ, — продолжила Джираван. — Горящий на чёрном небе. Один из символов Кхаматан. Символ древнего духа, который открывает врата между мирами. Тогда я поняла, что всё началось. Этот знак — не просто печать или ключ. Он работает в обе стороны. Он может как привлекать энергию и заключать души… так и запирать их. Он может закрыть канал и запечатать джина. Главное — отзеркалить его. Изменить направление. Сделать правильный ритуал. Она медленно расстегнула верх молнии на своём тёмном одеянии и откинула ворот. На груди, чуть ниже ключиц, находился татуированный символ — изящный, сложный, с тонкими изгибами и спиралями. Корн сразу узнал очертания Кхаматана, но что-то было иным. Этот был отражён, словно в воде, и от него исходило нечто другое — не угроза, а покой. Его линии будто пульсировали, повторяя биение сердца Джираван. — Это — правильный Кхаматан, — сказала она. — Он запечатывает. Он удерживает душу внутри человека. И не даёт злу проникнуть в неё. Мы можем использовать его. Но времени у нас мало. Когда фары выхватили знакомый фасад одноэтажного дома, Корн первым заметил у крыльца тёмный седан — тот самый, на котором он и Прам приехали сюда вечером. Сердце у него сжалось. — Машина здесь! — выдохнул он, выпрыгивая из салона. — Значит, и Прам никуда не уехал! Едва он захлопнул дверцу, из-за угла дома вышел Прам, тяжело опираясь на металлическую трубу. Лунный свет выхватил алые разводы на правом боку рубашки, рваные полосы ткани на плече, ссадины у виска и разбитую губу. Корн бросился к нему. — Прам! — Он подхватил друга под свободную руку. — Что произошло? Где Тон? Прам, тяжело дыша, стиснул трубу до побелевших костяшек. — Корн, он… я не хотел, — хрипло выговорил он. — Тон набросился. Глаза… безумные и нечеловеческие. Я защищался. Внутри… он теперь там. Мёртвый. Слова резанули, словно ножом. У Корна подкосились колени, но он удержался, вцепившись в плечо Прама. — Всё… всё в порядке, — прошептал он, хотя голос дрожал. — Ты жив — это главное. Они шагнули к машине. В свете фар Корн сквозь слёзы представил Прама спутницам: — Это Прам, мой друг… Он… он пытался защититься. Прам упрямо выпрямился, перевёл взгляд с Малики на Джираван. Боль в боку, где была рана, кровотечение явно усиливалась, но он не отступил. Малика быстро сообразила и нашла в багажнике этой машины, аптечку и открыла её. — Мы разберёмся, — сказала она тихо. — Главное — не дать этому злу шагнуть дальше. Корн, не в силах сдержаться, уткнулся лбом в плечо Прама и разрыдался. Прам, скривившись от боли, всё же обнял его свободной рукой, поглаживая по спине, как ребёнка. Корн, всё ещё всхлипывая, отпустил Прама и шагнул назад, чувствуя, как ноги налились тяжестью. Он присел на ступеньку, взял из рук Малики пластиковую бутылку с водой и сделал несколько глотков. Горло горело, как после долгого крика, но прохладная жидкость немного вернула ему дыхание. Прам, сидя рядом с Корном, морщился от боли, пока Малика осторожно промывала и перевязывала рану на его боку. Корн пытался собраться с мыслями, но слов не находилось. Он не знал, с чего начать, что объяснить, как вообще говорить об этом вслух. Джираван, уловив эту растерянность, сделала шаг вперёд, посмотрела на них обоих — мужчину с измученным лицом и парня, который только что потерял друга. Её голос зазвучал ровно, тихо, будто шелест листвы в полночном лесу: — Эти люди… живут на свету. Их взгляд всегда обращён к свету. Потому что свет — это то, во что легко верить. Он видим. Он ощутим. Он даёт тепло и форму. Люди верят в то, что могут увидеть и потрогать. Но у каждого света есть обратная сторона. Она медленно прошла взглядом по двору, по деревьям, растворяющимся в ночи. — Мир, озарённый светом, привлекателен. Но рядом с ним — всегда тень. Люди с древности знали о существовании потустороннего. Они называли это по-разному — призраки, бесы, духи, демоны. Все они — нечто одно. Те, кто давно потеряли свои имена, но не утратили желания. Их зависть к живым бесконечна. Потому что у нас есть то, чего у них нет: тепла, чувства, дыхание жизни и главное у нас есть… душа. Корн слушал, затаив дыхание. Джираван продолжала: — Тхат Намара — не демон и не бог, — тихо сказала Джираван, её голос словно проникал сквозь ночь. — Он — джинн. Древняя сущность, старая, как сама человеческая жажда. Он питается не страхом, не злобой, а желаниями. Страстными, искренними, чистыми. Чем сильнее стремление — тем слаще для него душа. Она говорила медленно, будто вплетая каждое слово в ткань ночи. — Он исполняет просьбы. Иногда — буквально. Иногда — как притчу. Он даёт то, что просят: любовь, исцеление, покой, успех. Он дарит это полностью. Без подвоха. Без условий. И в этом — его коварство. Потому что душа, разрушенная болью, когда получает утешение, расцветает. Становится цельной и для него очень вкусной. Он ждёт. Он выжидает, пока ты не перестанешь быть жалким. Пока ты снова не станешь красивым изнутри. И тогда — он начинает по кусочку забирать тебя. Не сразу. Сначала твои— сны. Потом — покой в душе и сердце. Потом — волю и в конце он поглощает душу. Корн сидел, не сводя с неё взгляда. Прам слушал, зажав в руке бинт. — Его желания никогда не ведут к тебе, — продолжила Джираван. — Они ведут к нему. Все пути, которые он предлагает, кажутся твоими. Но это его карта. Его дорога. А плата — всегда одна: душа. А с душой уходит не только жизнь. Уходит само существование, вместе с памятью и чувствами. Она сделала паузу, словно дав каждому усвоить смысл её слов, и добавила тише: — Он не просто охотник. Он — садовник. Он выращивает тебя, чтобы потом сорвать. И оставить пустой стебель. Таких, как он, нельзя убить. Но можно закрыть. Запечатать. И пока он не укрепился — мы должны это сделать. Прам вздрогнул, скосив на неё взгляд, и тихо спросил: — А символ… на стенах, на теле… Кхаматан? Джираван кивнула. — Это древний ключ, — тихо продолжила Джираван, обводя пальцем выгравированный на груди знак. — В моём народе его называли Инкʉра. Мой народ… нас теперь почти не помнят. Мы были хранителями Восточного Кургана, племя Ке́би Нджагу — целители и медиумы великой рифт-долины. Инкʉра выглядел точно так же, только зеркально развёрнутым. Мы учили: его линии — это дороги. Нарисуй их одной стороной — и дверь распахнётся, позвав то, что твоей душе угодно. Но перечеркни ось, отзеркаль, и дороги сомкнутся в лабиринт, превратятся в замок. Она прикрыла ладонью тату, будто вспоминала моменты давно ушедших дней. — Наши старейшины ставили Инкʉру на больных, чтобы запереть в их телах разрушающий дух. Так гасили горячку, лечили чахотку души. Мне самой этот знак спас жизнь: он удержал тот мрак, что поселился во мне, когда умерла мать и болезнь пыталась разъесть моё тело. Инкʉра сцепила осколки моей души и дала время на исцеление. Корн слушал, не отрывая взгляда; Прам сжимал в пальцах бинт, забыв о боли. — Но тот же знак, — продолжила она, — можно перевернуть обратно. Так поступают в Культе Тхат Намары. Рисунком-воротами они вскрывают души, как открывашкой консервную банку. Они ставят его в храмы, на стены, на кожу — и впускают джина. Если символ начертан без отражения, он тянет жизнь наружу. Он не лечит — он открывает проход для поглощения. Джираван глубоко вдохнула: — В видении я увидела, что будет, если Тхат Намара найдёт совершенный сосуд — тело ребёнка, способное выдержать его дух и силу. Над городом поднялся фонтан душ, и за ним пришли другие джинны, чьи имена давно стёрты. Инкʉра, обращённая неправильно, стала их знаменем. Мир превратится в пастбище. Она посмотрела на Корна: — Но отзеркаленный символ, тот, что на мне, может запереть его снова. Для этого душа, что его носит, должна остаться чистой и цельной. Пон смог очиститься, слился с Нами и вытолкнул джина. Пока Тхат Намара ищет новое тело, у нас есть окно. Слова легли тяжёлым грузом. Корн стискивал пустую бутылку, ощущая, как в груди поднимается не паника, а решимость. — Значит, мы можем его остановить, — сказал он тихо. — Можем, я буду честна, вероятность, что мы его остановим крайне мала. — кивнула Джираван. — Мы должны действовать вместе. И только прежде, чем он окончательно завладеет душой вашего сына. Потом будет действительно слишком поздно. — Но за всё придётся платить, — сказала Джираван негромко, беря в руку пластиковую бутылку. Она сделала глоток воды, глядя в темноту, будто слушала дыхание самой земли. — Вселенная всегда требует баланса, — дополнила Джираван спокойно, но с тихим надрывом. — Мой народ… мы забыли об этом. Мы лечили, помогали, спасали. Мы шли туда, где страдали другие. Мы вытягивали души из грани смерти, склеивали судьбы, исцеляли тела и умы. Нам казалось, мы делаем только добро. Но судьба не любит, когда кто-то меняет её курс. Она не прощает вмешательства. И уж точно не терпит самонадеянности. Она провела рукой по левой ладони, задержавшись на месте, где раньше был мизинец. — Мы думали, что творим чудеса. Что можно отдавать себя без остатка. Мы не слушали жрецов, которые твердили о “плате”. И вот пришёл день — и земля затряслась. Волна высотой с гору накрыла нашу землю. Цунами, землетрясение, пепел. Как будто сама природа сказала: «Довольно». Баланс был нарушен, и мир пришёл его восстановить. Она замолчала на миг, глядя в темноту ночи. Где-то вдалеке ухнула птица, и ветер пошевелил ветки. — Даже добро, если его слишком много, если оно вмешивается в ход вещей, может стать разрушительным. Мы спасли тех, кто должен был уйти. Мы повернули вспять судьбы и раны, которые должны были научить. Мы нарушили порядок. А за это всегда идёт расплата. Судьба не терпит вмешательства, особенно если оно спасает тех, кто, по её расчётам, уже должен был исчезнуть. Она повернулась к Корну: — Ты должен понять, Пон тоже изменил ход вещей. Его любовь к дочери, его горе, это сильное отчаяние — это свято, да. Но именно они стали вратами. Его желание вернуть то, что утрачено… оно и призвало силу, которой не место в этом мире. Она снова коснулась своей груди, где под тканью скрывался символ. — Каждый раз, когда ты вмешиваешься в ход истории, ты как будто разбиваешь зеркало. Даже если ты хочешь собрать осколки обратно — отражение уже никогда не будет прежним. Мы сделали добро… но заплатили жизнями. Потому что баланс нарушился. Нас осталось меньше десятка. И я не уверена, что в этот раз плата будет меньшей. Она опустила взгляд и снова показала свои руки. Внутренние стороны ладоней были в письменах, но мизинцы отсутствовали — как будто их отрезали аккуратно и давно. — Когда я с помощью отзеркаленного Кхаматана вытянула болезнь из своего тела, я знала, что за исцеление придётся расплатиться. Мизинцы — это была моя цена. Малая, но достаточная. За силу всегда платят. Корн внимательно слушал, чувствуя, как по спине бегают мурашки. — То же самое будет и с Поном, — продолжила Джираван, глядя в сторону, будто снова видела перед собой то далёкое и переломное видение. — Он уже стал сосудом. Он не призывал Тхат Намару сознательно. Но он стал маяком. Его боль, его мольба, его отчаяние были такими сильными… такими чистыми в своей скорби… что их услышали. Он не знал, что делает. Но джинн знал. Он чувствовал. Она перевела взгляд на Корна: — Тхат Намара уже был в этом мире. Он искал. Столетиями. Он ждал. И когда увидел душу Пона — он понял: это подходящий источник. Джинны видят то, что может быть. Они способны заглянуть в будущее, если почувствуют достаточно сильную связь. И он увидел его — Ханыль. Тот, кто однажды станет идеальным сосудом. Чистая душа. Необычная судьба. Природный баланс. Он — цель. Пон — лишь мост к ней. — Всё это было не случайно, — сказала Малика с переднего сиденья. — Он дал Пону всё: годы спокойствия, любви, даже вас — новую семью. Всё было ловушкой, чтобы Хан вырос в этом доме с вами, под его присмотром, чтобы душа окрепла и стала готовой. А теперь, когда всё сложилось, он пришёл за ним. Джираван медленно кивнула: — И не забывай… место. Дом на Сои Тха Кхай 8, который принадлежит Пону. Он стоит на пересечении четырёх стихий. Земля. Вода. Воздух. Огонь. Это место силы, не просто обычный участок. Это огромная заряженная батарея. Скрытая точка между мирами. Его эта женщина, игрушка управляемая Тхат Намарой, она провела главный ритуал именно там. Я не могу увидеть её, разглядеть, потому что у неё нет души, она мертвая оболочка. Так джинн прячется, в своих пустых людях, которые живут среди нас. Как те, кто тебя похитили Корн. Они приспешники, пустышки, бездушные создания, те кто уже не могут ничего испытывать. Она подняла взгляд к небу, которого уже не было видно сквозь темноту ночи и кроны деревьев, но её голос звучал так, будто она снова углубилась в нечто потустороннее: — И тогда появилась комета. Это был для джинна знак. И источник. Комета принесла Тхат Намаре силу извне. Он давно искал такой момент: редкий, и неповторимый. И использовал его. То, что произошло той ночью, открыло ещё сильнее врата. Сила четырех стихий в доме, где он царствует, а теперь ещё и небесное необычное и очень сильное явление, которое дала ему огромную энергию извне. Она снова обернулась к Корну и заговорила тише: — Но сейчас он ослаблен, — произнесла Джираван, её голос стал ниже, почти шепотом, будто слова сами по себе обладали опасной силой. — Да, он выброшен из тела Пона. Но это не победа. Это отсрочка. У него всё ещё есть план, и цель — ясная, близкая. Она сделала паузу, будто подбирая слова, чтобы не испугать, а подготовить: — Ханыль… уже у него. Тхат Намара рядом. Он наблюдает, ждет и подготавливает. Такие обряды переселения, вселения в новое тело — это не просто ритуал. Это крайне сложный, болезненный процесс. Особенно если речь идёт о теле ребёнка с чистой душой. Он не может просто войти — нужно соблюдение всех условий. Энергия. Врата. Слияние. Воля. Корн слушал, стиснув руки. — Но время уходит, — продолжала она. — С каждым часом Тхат Намара становится сильнее. Даже сейчас, будучи выброшенным из тела, он питается тем, что уже захватил. Он цепляется за страх, за боль, за отчаяние вокруг. И эта комета… — она посмотрела снова, на ночное небо, — она изменила всё. Она дала ему то, чего у него не было раньше — чистую силу. Энергию другого уровня. Он почти неуязвим. Если он завершит обряд, если получит тело и вселится в Хана… — её голос замер. — Тогда он больше не будет прятаться, никакой кармический, небесный и космический баланс не сможет подавить его, он станет сильнее всего этого, выше и сам сможет вершить судьбы миров — добавила Малика, тихо, но жёстко. — Ему не придётся прятаться за чужими лицами, красться из теней. Он сможет действовать открыто. Прямо. Он будет забирать души, уничтожать людей и миры, и никто не сможет остановить его. Он перестанет платить цену. Он будет брать всё что захочет не опасаясь последствий. — Именно поэтому он не сдастся, — подытожила Джираван. — Он так близко. Он почти добился своего. Обряд — это вопрос времени. И у нас его всё меньше и меньше. — Я понял. Я хочу узнать на счёт расплаты за всё это. Ты хочешь сказать… — начал Прам, но Джираван мягко, почти с грустью, перебила его: — Я хочу сказать, что даже если всё сложится идеально… если Пон выдержит, если наш ритуал пройдёт как надо, если Тхат Намара будет запечатан… — она сделала паузу, — плата всё равно последует. Вселенная не оставит это на самотёк. Она перевела взгляд на Корна. В её глазах не было страха — только понимание происходящего дополненное грустью. — Кто именно заплатит — неизвестно. Это может быть сам Пон. Может, кто-то из вас. Может, даже невинный. Но чаша весов уже сильно накренилась. То, что должно было остаться закрытым, стало открыто. И он… Пон… стал тем, кто не просто впустил зло. Он стал дверью. И ключом. Он разорвал ткань между мирами, позволил проникнуть тому, что должно было оставаться во тьме. Корн тихо выдохнул а Прам опустил голову. — Карма всегда требует равновесия, — продолжала Джираван. — Если Пон выиграет — цена будет страшной. Если проиграет — погибнут все. А если победа будет слишком чистой, слишком простой… Вселенная сама найдёт способ восстановить баланс. Через жертву и боль. — Значит, даже в победе будет горечь… — прошептал Корн. — Да, — кивнула она. — Потому что есть зло, которое не побеждается без потерь. И магия, что не творится без крови.