«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Вирапон вёл машину уверенно, без спешки, словно в ней сидел не полицейский, а человек, привыкший действовать уверенно и слаженно. Он свернул с главной улицы, выключил фары и аккуратно припарковался в тени деревьев, метрах в ста от дома бабушки Им. Двигатель заглох. В салоне воцарилась тишина. Корн, Прам и Малика переглянулись, не произнося ни слова. Они знали: действовать нужно бесшумно. Любой звук, любой отблеск фар — и всё может сорваться. Никто не должен был заподозрить, что в дом бабушки снова кто-то приехал. Всё должно было пройти быстро и тихо. Вирапон, пока они ехали, получил сообщение по внутреннему каналу: дом бабушки Им полностью опустел. Люди, что оставались там раньше, покинули его. Сработало. Джираван сделала это — сработал её зов к духам. Он только покачал головой, по-прежнему не зная, как всё это объяснить логикой, но он уже даже и не пытался. У калитки, под сенью старого дерева, их ждала Джираван. Она стояла в темноте, как тень, но когда Малика вышла первой, та шагнула вперёд и коротко кивнула: — Успела. Всё сделано. Они подошли ближе. Луна медленно светила сквозь ветви, серебряными пятнами ложась на лицо Джираван. Она говорила тихо, сдержанно, но в голосе её слышалось напряжение. — Пока вы были в пути, — сказала Джираван, собрав всех возле дома, — я успела начертить четыре защитных символа. Это вариант Кхаматан Пра-Аю. Он отличается от классического — его структура основана на четырёх переплетённых линиях, каждая из которых связана с одной из стихий и направлением света. Она говорила спокойно, но глаза выдавали напряжение. — Южный символ я оставила под ступенями крыльца. Северный — у дерева за домом. Восточный — у прохода к дому Пона. А западный — у стены, где растёт жасмин. Всё правильно. Энергетические линии сходятся здесь, как в узле. Это — хорошее место. Она на мгновение замолчала, прежде чем добавить: — Но есть одна проблема. Эти линии истощены. Слишком много сил было потрачено за последнее время. Они ослабевают… и это может повлиять и на нас. Но шанс всё равно есть. Мы будем действовать по плану. Иначе нельзя. Она стояла в полумраке, обратив лицо к дому бабушки Им, и её голос прозвучал тихо, но напряжённо: — Пока вы ехали, я находилась здесь, в пересечении линий силы. И почувствовала, что Тхат Намара тоже не сидел без дела. Его дух по-прежнему силён. Но… плоть, в которой он был — она разрушалась, гнила изнутри. Сейчас же я этого больше не чувствую. Это значит только одно: он что-то сделал. Возможно, нашёл способ укрепить тело... или перешёл в новое. Я не знаю. Она нахмурилась, сжав ладони. — Его приспешницы подняли завесу. Они закрыли обряд пеленой — я больше не вижу, что там происходит. Всё размыто. Всё как сквозь воду. Это не просто защита — это магическая блокировка. Они пытаются скрыть от нас саму суть обряда. Джираван замолчала, прислушалась к дыханию земли и снова заговорила, уже с тревогой: — Я замедлила их. Мои действия заставили ритуал дать искажение. Я это чувствовала. У них всё пошло не так, как он хотел… но это дало нам лишь немного времени. Мы должны использовать его. Немедленно. Провести наш ритуал. Пока ещё не поздно. — Что нужно? — спросил Прам. Они быстро вошли в дом. Тело бабушки Им уже увезли — следов от него не осталось, но в воздухе ещё стоял тяжёлый запах, кисло-сладковатый, как затхлая древесина. Дом был в беспорядке: мебель сдвинута, кое-где валялись осколки и упавшие предметы. Но никто из них не стал обращать внимания на это. Сейчас главное — время. Прам осмотрелся и спросил, хрипло, но спокойно: — Что нужно делать? Джираван указала на центр дома: — Нам нужна самая большая комната. Пространство, пол, минимум помех. Мы должны начертить круг, вписать в него символ. Настоящий, правильный Кхаматан. Связать его с защитными знаками снаружи. Это создаст сеть — магическую структуру, которая может не только оттолкнуть Тхат Намару, но и задержать его. Если повезёт — защитить душу и тело Хана. Она обернулась к Вирапону: — Вы будете у входа. Останьтесь здесь, снаружи. Если они пришлют своих приспешниц — вы должны нас защитить. Ваше мирское оружие будет иметь силу, если вы будете рядом с домом и внутри круга защиты. Только не выходите на улицу, там у них будет возможность на вас повлиять и ни при каких обстоятельствах не входите в наш ритуальный круг. Мы будем в другом пространстве. Вирапон кивнул. Он ничего не сказал — только проверил пистолет и занял позицию у окна, обращенное на дом Пона. — Вот эта, — указала Малика, распахивая старую резную дверь в гостиную. Комната была действительно большая, с низким потолком, широкими окнами, через которые врывался слабый свет осветительных приборов с улицы. — Убираем всё, — коротко бросил Прам. Мебель заскользила по полу, книги и подушки сложили в угол. Пол стал свободным. Всё было готово. Только бы успеть. Джираван окинула всех взором и сказала: — Сам обряд будет происходить в астрале. Мы — я, Малика, Прам и Корн — покинем тела. Мы должны найти Тхат Намару, пока он не завершил переход в тело Хана. Мы постараемся остановить его в том пространстве, где действуют не пули, а душа, чувства и воля. Она вытащила из своей сумки три свёрнутых свитка. На каждом — начертанный от руки символ Кхаматан. Но не тот, что был у культа, а иной: в нём четыре ветви расходились от одного центра, образуя спираль с сияющей точкой в центре — знаком равновесия и связи между мирами. — Каждый из вас подпишет этот символ своей кровью. И уже в астрале закрепит этот контракт частичкой своей души. Так когда-то сделал твой муж Пон. Но он подписывал испорченный Тхат Намарой символ. Я отвлеклась — сказала Джираван и сразу продолжила: — Тогда в круге появится то, что нам нужно. Она закрыла глаза на секунду, будто выговаривая древнее имя: — *คำคารียานา* (Кхамкарийяна) — сплетение душ, подкреплённое силой моих предков. Это будет как кристалл, живой и пульсирующий. Он будет светиться, как серебряное пламя. Только он сможет поглотить дух Тхат Намары и удержать его. Малика и Корн переглянулись; в их глазах не было страха, только решимость. Прам, стоявший чуть поодаль, мял в пальцах бинт на боку. Джираван положила ему руку на плечо: — Ты тоже нужен. Я почувствовала твою душу, как только мы встретились. В тебе энергия стража. Тебя трудно сломить влиянием извне. Когда мы выйдем в астрал, Тхат Намара попытается отвлечь и ослабить нас. Ты сможешь держать удар: отражать его вызовы, сбивать с толку тварей, которых он пошлёт. Пока мы завершаем обряд, ты будешь нашим щитом там, как Вирапон — здесь. Прам кивнул. Сомнений не осталось: его место — рядом с ними, и в мире духов тоже. — Скорее всего, — продолжила Джираван, — в том пространстве будет и Пон. Он уже освободился от прямого контроля джинна, но тот может всё ещё держать его душу спутанной, чтобы позже поглотить. Связь, что у Пона с Маликой и Корном, станет магнитом: их присутствие поможет вытянуть Пона к нам, в безопасный круг. Она развернула свитки: — Главная цель — Хан. А также Майя и Сиенна. Я не уверена, где их души сейчас. Они вне сознания, и, пока мы не выйдем в астрал, я не смогу увидеть их состояние. Но мы должны найти их первыми, иначе Тхат Намара замкнёт ритуал на ребёнке. В глубине гостиной они расчистили пол до гладких досок. Джираван вынула из чемодана небольшой мешочек и рассыпала по кругу чёрноватую смесь: крупная соль, смешанная с вулканическим пеплом. Она шла медленно, удерживая в правой руке серебряный стилус, чертя на полу толстую непрерывную линию-змейку — основу правильного Кхаматан: четыре спирали с узлом-глазом в центре. Джираван опустилась на колени у начерченного круга, поднеся ладони к земле, затем подняла их к небу. Голос её стал низким и наполненным напряжением, он как будто шёл не только из её горла, но и из самой земли под ней: — Земля, что держит мои ноги, дай опору, дай камень, дай плоть мира. Пусть ни один демон не переступит твой рубеж. — Вода, что несёт память рек и кровь предков, стань рекой между нами и тьмой. Пусть вся скверна утонет в тебе, не дойдя до круга. — Огонь, жги язык лжи, жги руки врага. Пылай, охраняя нас, и не дай им войти. — Воздух, что знает путь и имя каждого духа, обвяжи пространство невидимой сетью. Пусть враг задохнётся, если попытается пройти. Она провела руками по линии соли с пеплом, запечатывая каждый сектор, и закончила, сомкнув руки над центром круга: — Сила четырёх сторон, стражи древней земли, природы и неба — станьте нашей стеной. Не подпустите зло. Ни к нашим душам. Ни к имени. Ни к сердцу. В воздухе кольцом прошла дрожь. Казалось, само пространство стало плотнее — как будто под ногами выросли корни, за спиной — крылья, над головой — свод из невидимого светового импульса. Прам открыл ящичек и достал двенадцать тяжёлых восковых свечей. На каждой — выгравировано по одному знаку зодиака. Свечи выставили по периметру круга, ровно через каждые тридцать градусов. Огонь зажгли в четыре стороны света: зажжённый фитиль передавали по часовой стрелке, пока все двенадцать языков пламени не заплясали ровным кольцом. Корн разложил на полу бледно-голубые кварцевые камни — восемь штук, парами: к северу и югу у входа в круг, к западу у стола с атрибутами и к востоку напротив окна. Камни должны были стабилизировать «фонарь» в астрале, чтобы свет не погас при переходе. Малика разнесла из чернильницы густую зольную пасту. На кожу каждого — на ключицы, ровно над сердцем — она кистью-щёткой нанесла упрощённый знак Пра-Аю: четыре изогнутые черты, сходящиеся в центр. Пепел ложился прохладным, шершавым слоем и давал лёгкое пощипывание, словно подтверждая связь. — Хорошо, — шепнула Джираван. — Теперь фонарь. Из футляра она вынула старый медный фонарь-“Свет Провидца”. Ласково коснулась стеклянных граней; внутри уже тлел фитиль мицелиевой свечи. Пламя было не жёлтым, а бледно-лазурным, почти невидимым обычному глазу. Такой огонь светит только на “той стороне”. Они поставили фонарь в самый центр знака, на узел-глаз спиралей, закрепив под ним крошечный трёхлопастный штатив. В последнюю очередь Джираван достала три тонких серебряных иглы. Каждая по очереди проткнула подушечки большого пальца участников: капля крови — на бумажные ленты-печати, что легли поверх сердечного символа у них на груди. Четвёртую иглу она оставила для себя. — Часть души — в знак, — шепнула она, быстро касаясь собственной груди. Их места были определены: они сели спинами друг к другу, образуя крест: Джираван смотрела на северную свечу, Малика — на восточную, Корн — на юг, Прам — на запад. Плечи касались, ладони лежали на коленях. Двенадцать огней замкнули их в тусклом буроватым сиянии, соль будто искрилась, словно выстраивая вокруг них защитный барьер. Фонарь в центре пульсировал бледно-голубым. Джираван закрыла глаза, и трое последовали её примеру. — Дышим в унисон. На счёт семь — отпускаем всё земное, всё, что нас держит тут и сейчас, — голос Джираван звучал ровно и мягко, но под ним ощущалась сила, будто кто-то ведёт за руку по краю обрыва. Корн сидел, чувствуя, как его спина касается плеч Прама, Малики и Джираван, а пальцы слегка дрожат от напряжения. Пепел на груди щипал кожу, как будто символ оживал внутри. Фонарь в центре круга пульсировал серебристым светом, в нём было что-то живое — теплое, как дыхание. — Раз… — шёпот Джираван будто эхом разнёсся внутри головы. Корн чувствовал, как мир вокруг будто бы становится мягче. Звуки начинали глушиться. Свет свечей растягивался в полосы, а воздух становился плотным, словно он уходил под воду, на глубину. — Два… Три… С каждым счётом становилось труднее дышать. Не от страха — от того, как сильно плоть держала. Его разум уже хотел уйти, но тело тянуло обратно. Корн сжал кулаки. Где-то в груди отозвалась тоска — по Хану, по Пону. Её хватило, чтобы отпустить оковы мирского тела. — Четыре… Пять… — Малика уже не чувствовала пола. Только видела свет, уходящий вверх. — Шесть… — Семь. Мир изменился. Свет рванул сильной струёй вверх из круга, тонкой нитью пронзив пространство. Казалось, сама комната на секунду содрогнулась. Тела остались неподвижными, словно уснувшие, а их души — вытянулись вверх, легко и бесшумно, как лепестки роз в водовороте. И вот они — четверо — уже стояли на другой стороне. Астрал встретил их тишиной. Они оказались на улице, похожей на ту, по которой недавно шли к дому бабушки Им. Но здесь не было неба. Сверху висела ровная, тяжёлая серость, будто нависшее полотно. Цвета поблекли. Здания были на месте, но будто обесцвечены, как выцветшие фото. Ветер отсутствовал. Время тоже. Только свет фонаря, который Джираван держала в руках, освещал мир вокруг достаточно ярко — на несколько шагов вперёд и назад, разгоняя густую мглу. Всё остальное терялось в сером мареве. — Здесь должно быть светло, — прошептала Джираван, прижимая фонарь к груди. — Здесь проходят линии энергии. Благодаря им должно быть видно, как днём… Она осмотрелась, словно ища то, что должно было быть здесь. — Это Тхат Намара, — тихо сказала Джираван, вглядываясь в туманную пустоту астрала. — Он вытянул свет. Поглотил его. Линии не работают… четыре стихии — заглушены… Она замолчала на полуслове, словно что-то поняла. Пальцы крепче сжали рукоятку фонаря, дыхание сбилось. — Эти линии невозможно просто уничтожить, — произнесла она, глядя в тусклое небо. — Но их можно осквернить… осквернить и извратить до такой степени, что они перестают быть чистыми источниками силы. Их можно истончить — использовать до предела. И тогда они ломаются. Рвутся. Превращаются в воронки боли. Думаю, именно это он и сделал. Он не просто разорвал их. Он поглотил. И теперь всё в дисбалансе. И в тот же миг она резко повернулась, будто ощутив что-то очень мощное, где-то позади себя. Глаза расширились. — Слушайте… Они услышали это не ушами — телом. Воздух задрожал. Из-под земли, из-под фундамента дома Пона, раздался глухой, зловещий гул — как будто из-под земли выдыхал кто-то древний и колоссальный. Рёв. Не просто голос, а целая какофония звуков. Она поднималась волной, обрушивалась, раскатываясь по улицам астрального мира. Из дома, прорвав завесу, начал вылезать он. Тхат Намара. Теперь, в этом мире, в этой фазе, он был куда более ужасным, чем прежде. Он возник, как чёрный вихрь — медленно поднимаясь из-под земли, из-под фундамента дома, с таким звуком, словно сам воздух вокруг надрывался и трещал. Существо было колоссальным: его тело — вытянутое, перекрученное, будто сотканное из дымчатой плоти и мрака, — извивалось, как клубы пепла, слоисто поднимаясь вверх. Каждое движение сопровождалось шорохом, похожим на шелест мёртвых листьев, и чем выше поднималось оно, тем плотнее становилась тьма вокруг. Лицо, если это можно было назвать лицом, то всплывало, то исчезало в бурлящем тумане. Безглазое, обугленное, как старая маска после пожара, с зияющими отверстиями вместо глаз, где будто шевелилось нечто живое. На лбу темнел рваный символ, выжженный глубоко под кожей, — символ Тхаматан, искажённый и уязвлённый, словно над ним издевались много веков. Рот был ужасающей рваной щелью, растянутой от уха до уха, из которой капала густая, чёрная слизь, а иногда — с треском — вырывались искры, как будто внутри существа бушевал костёр. Когда он издавал звук, вся улица содрогалась — этот рёв был не голосом, а эхом мучений, проклятий и древнего голода, доносящегося со дна забвения. Руки его были неестественно длинными, с искривлёнными суставами, выгнутыми наружу, как у сломанной куклы. Пальцы — тонкие, ломкие, как ржавые иглы, но при этом казавшиеся ужасно острыми — тянулись вперёд, будто ощупывали пространство, выискивая новые души. Его присутствие раздавливало, поглощало воздух. Даже астрал темнел, дрожал под его тяжестью. Он был не просто духом — он был изнанкой самой жизни, прорехой в ткани мира, и этот разрыв становился всё больше. На груди, там, где у живого существа было бы сердце, пульсировал тёмный вихрь — будто сама бездна нашла себе вместилище в его теле. Он источал запах железа, крови и гари. Он медленно выпрямился, нависая над ними всем телом, как скала над берегом. — Вы слышите это? — проревел он, голос его напоминал хруст костей и треск горящих деревьев. — Свет ушёл. Линии мертвы. Их больше нет. Он откинул голову назад и взвыл, и по улицам прошёлся откат энергии, как от ударной волны. Фонарь в руках Джираван едва не потух, но вновь вспыхнул, посылая серебристые кольца в темноту. — Вы опоздали, — прохрипел Тхат Намара. Джираван поняла: каждое промедление только усиливает чудовище. Она подняла фонарь выше и заговорила громче, чем прежде — слова старого языка вышли из её горла тяжёлым, низким звуком: > “วิญญาณบรรพชนเอ๋ย — Phɯ́a Phānara, > จิตป่า จิตเขา — Jit Paa, Jit Khao, > ผเฝ้า ซ่อนเร้นในสายลมและไม้, > จงออกมาจากเงา! > จงเรืองแสงให้ข้า! > จงสนคลอนความมืดมิดน!” («Духи предков — Фыа Пханара, души леса, души гор, стражи в ветре и корнях, из тени выйдите! Зажгитесь для меня! Сотрясите эту тьму!») Из ничего вспыхнули огни: сперва тусклые искры, затем десятки светящихся фигур. Одни — как полу-прозрачные силуэты людей с татуированными лицами — это были души рода Кеби Нджагу. Другие — звероподобные, с клыками и рогами, — духи-хранители леса: Пхра Я Суа (дух тигра-вожака) и Нанг Доккаев (госпожа стеклянных капель, дух водных обитателей). Свет от них был бело-голубым и резким, как электрическими импульсы. Они сплотились перед Тхат Намарой и, словно рой, бросились на него. Пепельные пальцы джинна попытались смять их, но огненные силуэты цеплялись, рвали и слепили его, оттягивая внимание на себя. — Сейчас, — прошептала Джираван. — Корн, Малика, возьмитесь за руки. Трое сомкнули ладони, став треугольником напротив ревущего чудовища. Под пальцами Корн чувствовал дрожь — не страх, скорее мощный ток, будто внутри каждой ладони запульсировала искра. — Повторяйте за мной, — сказала Джираван, и они втроём произнесли: > “เลือดหนง, ใจหนง, แสงหนง. > เลือดเรา, ใจเรา, แสงเรา—รวมเป็นกายเดียว!” («Кровь одна, сердце одно, свет один. Наша кровь, наше сердце, наш свет — в единство слейся!») Символ Кхаматан на их грудях вспыхнул серебром. Из ранки на большом пальце каждой руки выступила капля крови и поднялась в воздух, будто притянутая невидимым магнитом. Три капли слились прямо над фонарём, образовав мерцающий клубок. Он быстро уплотнился и принял форму многогранного кристалла, переливавшегося серебряно-голубым огнём. Кристалл — Кхамкарийяна — зажёгся, как маленькое сердце: тук-тук… тук-тук. От него по кругу побежала волна света, и даже в выжженном астрале будто вспыхнули блеклые оттенки восхода. Тем временем Прам, стоявший чуть в стороне в облике астрального стража, видел, как один из духов — призрачный тигр Пхра Я Суа — подпрыгнул, пытаясь пробить дыру в грудном вихре Тхат Намары. Джинн ударил ответно длинной тенью-когтем. Прам бросился вперёд и, не думая, встал между сущностью и духом. Он ощутил, как по душе прошёл леденящий скрежет, но тигр успел отпрыгнуть, лишь искра чёрной энергии коснулась его белой гривы. — Держу! — крикнул Прам, уводя тень удара в сторону. Защитники продолжали мелькать светом, будто рой светлячков, отвлекая и ослабляя чудовище. А в центре круга кристалл Кхамкарийяна разгора­лся всё ярче, готовый стать клеткой для духа, который нарушил саму ткань мироздания. За считанные мгновения яркий свет духов-помощников стал гаснуть. Тхат Намара крушил нападавших, будто ветром срывал языки пламени. Он втягивал их свет в себя, и каждый раз, когда очередная фигура предка гасла, в груди чудовища вспыхивала новая тёмная искра. Рёв становился только громче, шёл по улицам астрала тяжёлой волной. Пхра Я Суа, тигриный дух-страж, рухнул и испарился; Нанг Доккаев рассыпалась серебряным дождём. Свет меркнул, улица снова тонула в серости, и даже кристалл в их круге дрогнул, померкнув на долю секунды. Корн почувствовал, как в ладонях тянуще кольнуло — будто кристалл просил ещё силы. Грудь сжалось тревогой: добро проигрывало, а Тхат Намара лишь крепчал. — Он слишком силён! — выкрикнул Прам, пытаясь прикрыть одного из последних духов, но тень джинна ударила его в грудь и отбросила в сторону. Джираван, стиснув зубы, подняла взгляд на серое небо, затем — на Корна и Малику: — Есть ещё один, кого мы можем позвать. Он — ключ. Корн, Малика… зовите Пона. Вместе. Любовь и память — самый верный путь. Они не размыкали рук; над треугольником пальцев дрожал кристалл Кхамкарийяна. Малика закрыла глаза, и тихо, почти шёпотом, заговорила: — Пон… слышишь? Мы здесь. Я здесь. Я зову тебя… Корн подхватил, проглатывая ком в горле: — Мы оба ждём тебя. Ты нужен нам, нужен Хану. Приди к свету, к нашему свету. Вернись! Кристалл ярче вспыхнул и выпустил серебряную волну. Она прокатилась по улице — не громом, а тихой яркой волной. Серость дрогнула, и в воздухе, как тень, обозначилась человеческая фигура. Сначала расплывчатая, затем всё отчётливее: мужчина, слегка склонённый вперёд, словно его вытягивали из глубины, с самого дна. Его глаза широко раскрылись. Пон. Он возник в свете фонаря, мерцающий, как не до конца сформированный. Взгляд метнулся между Корном и Маликой. Удивление, неверие — и вдруг светлая, нежная улыбка, отражённая даже в астральной тьме. — Малика?.. Корн?.. Вы вместе? — голос был слабым, как эхом. — Да, — прошептала Малика, сжимая пальцы Корна и Джираван. — Мы вместе. И мы пришли за тобой и всеми остальными. Кристалл, парящий над их головами, тускло мерцал, будто не решаясь раскрыть свой настоящий свет. Серебряные нити, тянувшиеся к ним троим, пульсировали слабо, как дыхание, затруднённое болью происходящего. Джираван, не отводя взгляда от Пона, сказала хрипло, почти торжественно: — Он — четвёртая сторона. Ключ. Всё сходится. Он был сосудом. Он связан с Тхат Намарой по его соглашению. Это — замкнутая связь и любая связь может работать в обе стороны. Мы не просто втянем его — мы ударим джинна изнутри. Она повернулась к Пону, и тот кивнул. Его шаги были сначала неровны, будто ноги не слушались, но с каждым шагом он становился крепче и увереннее. Темнота, вьющаяся за его спиной, оставалась позади, как сброшенный плащ. — Если он мог войти в тебя, — продолжала Джираван, — теперь ты можешь войти в него. Ты — как заноза в его духе. Ты — ответ. И с силой четырёх душ ты сможешь ударить по ядру. Ослабить его. Пон вошёл в круг и опустился на колени, замыкая форму ромба. Он протянул руки — одна к Малике, другая к Корну. Их пальцы сцепились, дрожащие и живые. В момент замыкания круга, воздух над ними вспыхнул. Кристалл рванулся вверх. Свет стал многогранным, внутри появились новые грани, закрученные, будто лепестки. Он начал вращаться медленно, затем быстрее, словно собирал энергию со всех четырёх сторон. Свет внутри кристалла расцвёл спиралью, похожей на бутон цветка, и от него разошлась волна света — уже не серебряная, а переливающаяся всеми оттенками восхода. Корн замер, глядя на этот живой кристалл — такой, каким его описывала Джираван. Кхамкарийяна. Сплетение душ. Их надежда. Свет бил в темноту, рвал её, но Тхат Намара завыл в ответ. Его рев был громом, но в нём чувствовалась ярость страха. — Он чувствует это, — прошептала Джираван, — он знает, что это может поглотить его и стать навсегда его тюрьмой.