«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Пока Джираван, Малика, Прам и Корн находились в астрале, реальный мир оставался на плечах полицейского Вирапона. Он сидел у окна в дальней комнате дома бабушки Им, рядом с помещением, где проходил ритуал. Рядом на табурете лежал его пистолет, заряженный и готовый — так же как и он сам. Он был собран и старался прислушиваться к каждому шороху, чтобы ничего не упустить. За окном стояла ночь. Улица была пуста, воздух неподвижен. Только редкое стрекотание цикад и лёгкий треск фонарей разбавляли беззвучие. Уличные осветительные приборы, которые ранее привезли и расставили полицейские, тускло горели, разгоняя густую тень между двумя домами. Вирпон мельком подумал, как же хорошо, что они догадались взять с собой прожекторы — без них здесь была бы кромешная темень. По непонятной причине в обоих домах — и у Пона, и у бабушки Им — электричества так и не было. Щитки проверили, напряжение по документам подавалось, а света всё равно не было. В соседних домах всё работало исправно. Это казалось странным. И зловещим. Он несколько раз заглядывал в телефон, просматривал рабочие чаты, сообщения из штаба и группы оперативного реагирования. Пришло подтверждение: тело бабушки Им было отправлено на вскрытие. Сейчас, по информации из патрульного протокола, оно находилось в морге при центральной больнице. Уже началось оформление свидетельства о смерти. Всё шло по процедуре. Почти буднично, если не знать, что это за история. Вирапон глубоко вдохнул и снова посмотрел на улицу. Дом Пона оставался тёмным. В него пока никто не заходил из следственной группы — только капитан Понгпат, и то ненадолго. Дом выглядел мёртвым, словно нежилым. Он как будто бы проваливался в тень, не отражая даже свет от ближайших фонарей. И вдруг взгляд Вирапона зацепился за движение. Что-то… кто-то… медленно двигался от дома Пона, прямо в его сторону. Фигуры. Несколько. Он не сразу понял, что именно видел — их силуэты были размыты, как будто это было видением. Он присмотрелся, взглянул чуть внимательнее — и стало ясно: это не просто соседи. Они были одеты в длинные балахоны с капюшонами. Ткань казалась толстой, почти грубой, темно-бордовой, с вкраплениями грязно-золотых символов, будто вышитых вручную. Капюшоны скрывали лица. Но даже это было не самое тревожное. Они двигались… неестественно. Ноги будто не ощущали земли. Шаги были резкими, сбивчивыми. Руки болтались по сторонам, а потом резко поднимались или выгибались назад, как у марионеток, которых дёргают за нити. У некоторых тело казалось слегка выгнутым вбок, словно суставы давно не гнулись по-человечески. Они шли, будто кто-то — или что-то — двигал ими изнутри и управлял их конечностями. Вирапон медленно поднялся, подошёл к двери и положил ладонь на рукоять. Сердце его забилось сильнее. Он вспомнил слова Джираван: "Не приближаться к тем, кто выйдет из дома Пона. Даже если они выглядят как люди... Особенно если они выглядят как люди." Он не открыл дверь. Только приоткрыл окно, чтобы лучше видеть и слышать. Достав пистолет, он встал так, чтобы иметь обзор, но остаться в тени. Его голос был напряжён, но твёрд: — Остановитесь. Немедленно. Вы входите в охраняемую зону. Я — сотрудник полиции. При необходимости открою огонь. Уходите, пока не поздно. Но фигуры не отреагировали. Они шли медленно и постепенно приближались. Когда они подходили к ближайшим осветительным прожекторам и лампочкам — те начинали мигать. Свет моргал, трепетал и, будто не выдерживая, гас. Один за другим. Шаг. Мерцание. Ещё один шаг и тьма. Вирапон сжал пистолет крепче, его дыхание стало реже и глубже. Четверо кажется женщин в балахонах приблизились к дому бабушки Им почти бесшумно. Их лица всё ещё скрывали капюшоны, ткань которых теперь казалась не просто плотной, а слишком толстой, словно она впитывала свет, отталкивала взгляды. Они остановились в трёх метрах от крыльца, будто знали — именно здесь проходит черта защитного круга сделанного Джираван. И не переходили её. Пока что... Вирапон, стоя за дверью, крепче сжал пистолет и ещё раз громко, почти выкрикнул: — Это последнее предупреждение! Я вооружён. При попытке проникновения или агрессии открою огонь! Молчание. А потом они подняли головы. Не сразу — будто под тяжестью невидимой силы. Их движения были рваными, кукольными. Капюшоны чуть сдвинулись, но лица остались в тени. И вдруг из всех четырёх глоток одновременно вырвался крик. Нет — не крик, а не человеческое пение, искажённое, как будто старинную песню кто-то пустил задом наперёд через поломанный граммофон. Высокие частоты пробивали череп, низкие гудели в груди. Звук был настолько жутким, что всё вокруг задрожало — даже воздух перед входной дверью стал будто рябить. Уши Вирапона заложило, он качнулся назад, в глазах замелькали блики, словно кто-то водил фонарём прямо перед зрачками. Он не мог сфокусироваться, прицел сбивался, а палец дрожал на спусковом крючке. Голова пульсировала от боли, будто звук лез внутрь его головы. Дверь… входная дверь задрожала, заскрипела и дернулась на петлях так сильно, что Вирапон сделал шаг назад. Казалось, ещё немного — и она либо откроется, либо влетит прямо в него. Свет от свечей, что освещали пространство и его фонарик, стали мигать. И тут он услышал карканье. Сначала одно. Потом два. Потом десятки. Кар-кар-кар. Сотни звуков. Он бросился к окну и увидел, как с неба падает туча ворон. Только это были не просто птицы. Их глаза сияли серым светом, огромные, не птичьи, а будто из другого мира, что-то страшное и демоническое. Они будто видели его — сквозь стены этого дома. Первая птица ударилась о стекло. Затем вторая. Окна трещали, как под давлением. Огромное количество ворон начало пробивать себе путь внутрь дома. С треском и грохотом они влетали в окна, ломали жалюзи, разбивали стекло. Всё, что было стеклянным, летело осколками. Некоторые окна ещё держались, другие уже превратились в дыры, через которые врывались тени с крыльями, когтями и карканьем, похожим на смех с того света. Вирапон успел одним рывком захлопнуть окно рядом с собой, и в ту же секунду в него ударилась птица. Стекло треснуло, покрываясь паутиной трещин, но выдержало. Ворон остался снаружи, глядя прямо на него, не мигая, будто сообщая ему: ты следующий. Внутри дома по полу уже катились перья, мебель падала, карнизы срывались, и всё наполнялось этим гулким, низким, проклятым карканьем. Вирапон прижал спину к стене и посмотрел на дверь той самой комнаты, где шёл ритуал. В голове гремело: надо туда, сейчас, проверить, предупредить их… Но он вспомнил, что говорила Джираван. Не приближаться. Ни при каких обстоятельствах. Ему нельзя мешать их ритуалу. А потом всё навалилось сразу. Карканье ворон, крик этих женщин — он больше не мог его выносить. Уши звенели, всё тело будто вибрировало, этот звук становился осязаемым, проникал сквозь кожу. Он упал на корточки, закрыл уши, сжав голову в ладонях, зубы стучали. Мир шатался, а ритм сердца сбился. И вдруг всё оборвалось. Сначала исчезло карканье. Будто кто-то выключил звук одним движением. Потом стих и визг этих проклятых голосов. Вирапон не сразу осознал, что всё прекратилось. Он неуверенно открыл глаза, опустил руки. Несколько секунд ничего не происходило. Он прислушался: было тихо. Слишком тихо. А потом в дверь кто-то постучал. Вирапон дёрнулся, резко поднялся, хотя тело слушалось плохо. Он ощущал себя, как после тяжёлой лихорадки — слабость в ногах, гудящая голова, дрожь в пальцах. Он взял пистолет и направил его в сторону двери. Опять стук. А потом знакомый голос, глухой, снаружи, сквозь дерево: — Вирапон! Это я! Это Понгпат! Открывай! Что у вас там происходит? Пауза. — Одну из них я подстрелил! Остальные сбежали. Их больше нет рядом! Я вернулся. Я здесь, чтобы помочь. Слышишь? Снова стук. Более настойчивый. — Открывай! Быстрее! Вдвоём мы их добьём, клянусь. Мы защитим наших! Внутри всё в порядке? Они живы? Вирапон моргнул, чуть потянулся к замку, но рука дрожала. Он подошёл ближе. Снаружи снова послышался голос, более спокойный: — Это я! Капитан Понгпат! Ты ведь сам знал, что я вернусь. Как я мог вас оставить. Я убедился, что все уехали, как смог приехал обратно. Вирапон открывай, чтобы мне здесь одному не вести бой с этими сектантами. Вирапон глубоко вздохнул, отступил назад, прижал пистолет к бедру и, не отводя взгляда от замка, открыл дверь. Когда Вирапон открыл замок, голос за ней будто растворился в воздухе. Наступила странная, неприятная тишина. Ручка медленно провернулась — скрипнула — и дверь сама по себе начала открываться, будто кто-то снаружи легко толкнул её… но на пороге никого не было. Он замер. Порог пуст. Темнота за ним была плотной и будто скрывающий остальной мир. И вдруг — отблеск. Вирапон щурится — едва заметное сверкание металла. Лезвие? Он сделал шаг ближе и увидел: в воздухе, на уровне его груди, парил нож. А за ним — ещё один. И ещё. Лезвия самых разных форм, длины, странных оттенков, некоторые были как ржавые, с насечками, другие — гладкие, блестящие, словно только что заточенные. Были и короткие, кривые, изогнутые, и один с лезвием, похожим на рыбий плавник, тонкий и дрожащий, будто живой. Он не успел произнести ни слова и даже осознать что происходит. Ножи рванулись в его сторону. Молниеносно. Без предупреждения и звука. Как будто выпущенные из невидимых арбалетов. С такой силой, что воздух зазвенел. Один ударил в бедро — хруст, вспышка боли. Другой — в плечо. Один вошёл в шею, едва не насквозь, пронзив связки. В грудь сразу два — глубоко и резко. Ещё один пролетел мимо, рассекая воздух рядом с лицом. Один — в живот. Кровь брызнула на пол, на стены, на дверь. Он отшатнулся, будто захлебнулся криком, но звука не издал. Только захрипел, медленно сползая вдоль косяка. Руки пытались закрыть раны, но пальцы дрожали и не слушались. Колени подогнулись, и он упал на бок, тяжело и глухо. В глазах Вирапона вспыхнули искры — резкие, белые, как молнии в полной темноте. Всё вокруг начинало плыть, будто стены стали жидкими. Потолок тянулся и изгибался, как в водовороте. Воздух загустел, стал вязким, как мёд, но ледяным. Каждый вдох — будто через тряпку, смоченную в хлорке. Он закашлялся, но уже не чувствовал — ни боли, ни вкуса крови во рту. Его рубашка промокла от крови, пропиталась насквозь. Тёплая и липкая влага стекала по подбородку, по шее, капала с локтя на деревянный пол. Он чувствовал, как жизнь уходит — быстро, безжалостно, словно его опустошают изнутри. Пальцы начали дрожать, потом совсем обмякли, будто в них потухла искра. Он попытался моргнуть — и не смог. Веки застыли, взгляд застыл. Перед глазами всё стало блеклым и серым, словно мир погружался в пленку старого киноплёночного кошмара. А потом — полная тишина. Последним, что он ощутил, был не страх — а странный холод, медленно и мягко расползающийся по спине. Последнее, о чём он смог подумать это: "Я… не успел… предупредить их…" Джираван сжалась, словно внутри неё что-то оборвалось. Острая волна холода, не от мира сего, ударила в грудь, будто провела невидимой косой по самой её сущности. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, но уже знала: кто-то из их круга в реальности больше не дышит. Её пальцы дрогнули, но она не разомкнула круг. Только хотела сказать остальным — и в этот миг перед ними появился он. Вирапон. Его душа. Он стоял прямо перед ними, в свете серебристого кристалла. На нём не было ран. Форма чистая, лицо живое — он казался собой, но... что-то было не так. В его глазах застыла растерянность, почти детская. Он оглядывался, пытаясь осознать, где оказался, что за странное место окружает его. Серое небо, выжженная улица, и битва, между светом и тьмой в самом разгаре, чуть дальше. Он узнал их. Увидел Джираван, Корна, Малику, Пона — и на его лице появился покой. Он сделал шаг вперёд. — Я... что? — начал он, и голос его был как дыхание, лёгкий и трескучий. — Прости, — тихо произнесла Джираван. — Я... не успела, я не смогла тебя защитить... Корн шагнул было ближе, будто хотел удержать его, но не посмел нарушить круг. Малика тиха сказала его имя, не знав, что ещё в такой ситуации можно произнести. Душа Вирапона — будто сама поняла, зачем оказалась здесь. Он поднял руку, словно указывая за спины Джираван и остальных. Он не успел сказать вслух — но они поняли. Угроза в доме. А это его предупреждение. И так же внезапно, как явился, он исчез. Словно его унес ветер — тихий, почти неощутимый. Его образ растаял в серебристом свете кристалла, превращаясь в пыль, в нежные блики, что взлетели вверх и растворились в сером небе. Тьма дрожала. Пространство астрала словно отступило на миг, и тогда из её глубины, из того зловонного зева между разорванными линиями энергии, раздался рёв — глухой, скрежещущий, будто камни терлись о кости. Это был не смех, но извращённое его подобие, наполненное ненавистью и хищной радостью. Тхат Намара поднялся над ними — колоссальный, с лицом, вырезанным из пепла и боли. Его крик рвал пространство, он трещал в ушах, проникал в кости. Он смеялся. Насмехался. — Один уже пал, — прогремело, — и его смерть была очень лёгкой... Вы — думали, я связан вашими кругами? Вы верите, что свет остановит то, что живёт во тьме с начала веков? Ваша защита — пустышка. Ваши ритуалы — временны. Он приближался, пальцы-когти вытягивались, дымчатое тело вибрировало от злобы. — Я уже здесь. И я — ваш конец. Как был концом для этой жалкой души полицейского, который умер за просто так. Так будет с каждым из вас. Но в этот момент в небе астрала разорвался луч. Он вспыхнул как звезда, разогнал клубящуюся тьму над их головами, и воздух словно вздохнул. Кристалл. Кристалл, сплетённый из четырёх душ, засиял. Он больше не был просто сферой света — он стал живым сердцем, пульсирующим, как дыхание. Грани его переливались серебром и лазурью, в них отразились лица — Джираван, Малики, Корна, Пона. Внутри круга вспыхнули древние символы, поползли по земле линии, будто сосуды, по которым текла энергия. Кристалл начал медленно подниматься над их головами, издавая мелодичный звук, как если бы по струнам арфы потекла вода. — Сейчас! — выдохнула Джираван. — Ритуал заключения. Все вместе. Они сомкнули руки в кольцо, стоя в центре дрожащего астрального круга. Пространство вокруг них сжималось, тьма колыхалась, как густой дым над пепелищем. Над головами — кристалл Кхамкарийяна, сверкающий как сердце, пульсировал с каждой произнесённой фразой, отзываясь серебряным эхом, которое разносилось по опустевшим энергетическим линиям, наполняя их новым светом. Густой ветер с пепельным привкусом завыл между ними. Земля под ногами застонала. Далекие силуэты духов, тех, кто защищал, кто ещё остался и пока мог дать отпор, окружили их круг светящимися точками, словно стая огненных светлячков. Они ничего не произнесли — но снова встали на защиту. Слово за словом, голоса наполнялись силой: — คำคารียานา… дух света и сплетения душ… услышь нас, — прошептала Джираван, и от её губ потянулся тонкий луч света, ударивший в кристалл. — Забери то, что тянет к погибели… заключи его в себе, — произнесла Малика. Её голос был ясен. Волна света сорвалась с её ладоней, вплелась в круг. — Да будут сердца наши едиными… и свет наш — несокрушимым, — сказал Корн. Земля под ними задрожала. От его груди вверх вырвался столб голубого пламени, устремившийся в вершину кристалла. — Через боль… через тьму… сквозь страх и кровь… мы зовём тебя… светлая печать… — голос Пона срывался, но был ясен. — Запечатай зловещее… поглоти и удержи… во веки вечные. В этот миг кристалл засиял, как вспышка солнца в полной темноте. Он выплеснул волну света, разметавшую тьму вокруг. Пространство содрогнулось. Тхат Намара взревел. Его дымчатое тело рванулось вперёд, но словно натыкалось на невидимую преграду. Он пытался прорваться, пальцы-когти царапали воздух, из пасти вырывался гнилой пар, а из тела — шлейфы черни, которые тотчас впитывались в кристалл. Он выл, он рвался, его рваный символ на лбу треснул, и из него потекла вязкая чёрная жидкость. Но кристалл светился всё сильнее. Голоса всех четырёх соединились в один: — จงเป็นเช่นนนเถิด… Да будет так. — Чон пэн чэн нан тхё:т. С этими словами вспыхнул последний луч, и кристалл взмыл в небо астрала — сияющий, пылающий, как заря над рассветным морем. Свет ударил в самую суть Тхат Намары. И началась финальная схватка. Они начали повторять это, всё громче, в ритме. Кристалл засиял ещё ярче, теперь он пульсировал, как живой, пуская вспышки в сторону Тхат Намары. От каждого слова он отзывался световой волной. Над ним появились символы — вращающиеся, сплетающиеся, как языки древнего кода. Воздух в астрале засиял от вибрации. И тогда случилось главное — от кристалла отделился тонкий луч, точно направленный в грудь Тхат Намары. Он ударил его, и чудовище взревело. Дымчатая плоть дрогнула, будто в ней треснула оболочка. Символ на его лбу вспыхнул, а рот растянулся до невообразимого размера, в немом крике. Вокруг вспыхнули зёрна света — части его сущности, что пытались вырваться, но кристалл стал всасывать их внутрь. Запечатывание началось. Но ритуал только начался — им предстояло удержать всё это. И сделать последний шаг. *** Капитан Понгпат медленно свернул с боковой улицы, где тускло горел одинокий фонарь. Машина Вирапона стояла припаркованной под деревьями, аккуратно, будто тот не хотел привлекать внимания. Всё было тихо — слишком тихо. Ни птиц, ни кошек, ни даже слабого шелеста листвы. Только ровный гул электричества в прожекторах да мягкое поскрипывание его собственных шагов по деревянному крыльцу. Он знал, что здесь происходит нечто важное. Вирапон писал в сообщениях, что группа друзей проводит ритуал в доме бабушки Им, и просил держаться подальше, не вмешиваться. Понгпат не стал бы мешать. Он понимал, что здесь ведётся бой, который он не видит и не понимает. Но что-то внутри подталкивало его вернуться в дом бабушки Им, что его помощь возможно пригодится им. Дверь в дом была распахнута. Понгпат на мгновение застыл на пороге, осматривая улицу. Никого. Ни одного человека, ни движения. Даже дворовые собаки, что обычно бродили между домами, исчезли. Тишина была плотной, напряжённой — и чем дольше он стоял, тем сильнее ощущал её неестественность. Фонари вдоль дороги не горели. Улица освещалась только бледным, дрожащим светом переносных прожекторов, которые заранее расставили криминалисты. Понгпат отметил рядом с ними оставленные вещи: пластиковые маркеры с номерами, жёлтые пакеты для сбора улик, следы меловой разметки и чемодан с приборами, забытый у кромки тротуара. Всё выглядело, как сцена, которую кто-то покинул слишком поспешно. Внутри обоих домов — у Пона и у бабушки Им — света так и не появилось. Щитки были в порядке, но электричество будто не доходило. Понгпат это знал: он сам проезжал соседние улицы всего несколько минут назад, и в окнах других домов свет горел. Там жили люди. Там кипела жизнь. А здесь — нет. Он шагнул вперёд. Воздух сразу же ударил в лицо тяжёлой волной. Он был слишком влажным, словно перед тропическим ливнем, но в небе не было ни одной тучи. И пахло… чем-то гнилым. Прелым, будто старой мокрой древесиной, или мясом, забытым в жару. Понгпат поморщился, напрягся и медленно пошёл дальше. Он вошёл в дом. И тут же застыл. На полу, посреди коридора, лицом вверх, с перекошенным ртом и застывшим взглядом лежал Вирапон. В груди — рукоятки ножей. Один в шее. Два — в боку. Кровь уже потемнела, впиталась в ткань рубашки и доски пола. Его ладони были раскрыты, будто он пытался вытащить их из себя или зажать пальцами раны. — Чёрт… — только и смог прошептать Понгпат, бросаясь к нему на колени. Он проверил пульс, дыхание, даже поднёс руку к груди — всё бесполезно. Тело было холодным. Глаза остекленели. Он уже тянулся к рации, чтобы вызвать подмогу, но в ту же секунду замер. Нет. Если он сейчас создаст шум, это может сорвать то, что происходит в соседней комнате. Понгпат закрыл глаза на миг и опустил голову. Он не стал вынимать ножи. Он нашёл в углу плед с ананасами. Осторожно накрыл тело Вирапона. Вдалеке увидел его оружие и фонарик, которые взял с собой. — Прости, брат. — тихо проговорил он. И вышел. Воздух снаружи был другим — будто холоднее. Он вышел на крыльцо, и тут же заметил её. В нескольких метрах от дома стояла женщина. Молодая. Черно-красный балахон спадал с плеч, обнажая тонкие ключицы. Длинные тёмные волосы свисали на плечи. Она не двигалась. Только смотрела. На лице — мягкая, даже приветливая улыбка. Понгпат прищурился, не узнавая её и не понимая откуда она взялась. Сделал шаг. Потом ещё один. И с каждым шагом желание подойти становилось всё сильнее, почти физическим — как будто кто-то тянул его к ней. Она не двигалась. Только слегка наклонила голову, будто беззвучно звала его. Ещё шаг. Но тут — как холодный ветер сквозь затылок — Понгпат почувствовал: за ним кто-то есть. Не просто стоит, а внимательно наблюдает. Он обернулся на инстинкте — и еле успел. На него неслась ещё одна женщина. Не бежала — а словно летела. С руками, вытянутыми вперёд, с ножом в кулаке. Лицо было как восковая маска: глаза расплывчаты, рот растянут в немом крике, кожа словно вылеплена из пергамента, с потрескавшимися прожилками. Живое, искажающееся безумие. Он отскочил вбок, упал на колено, вытащил пистолет — и в ту же секунду ещё одна фигура сзади вонзила лезвие ему в предплечье. Вырвавшись, он вскрикнул, резко отбросил её ударом руки, перекатился и направил оружие вперёд. Но она уже снова бросалась на него. Он выстрелил — мимо. Пуля свистнула в сторону, ударила в фонарный столб. Женщина-нападавшая схватила его за руку, он ударил её локтем в лицо — её лицо хрустнуло, как скорлупа, но она не отступила. Он выстрелил прямо ей в грудь — и только тогда она рухнула. Вторая снова бросилась на него с визгом. Он, раненый, запрыгнул на скамейку, и, используя инерцию, развернулся, удерживая оружие обеими руками. Сердце билось в горле. — Стой! — выдохнул он, но женщина лишь взвыла в ответ. Это был не крик боли, не человеческий страх. Это было… что-то другое — будто внутри неё орала чужая сущность, звериная и разлагающаяся, изрыгающая ужас наружу. Она двигалась рывками, неестественно быстро, как кукла, у которой перебиты шарниры, но тело всё равно несётся вперёд, управляемое чужой волей. Её руки дёргались, сгибались под странными углами, колени выгибались вбок, как у паука. А сам балахон — черно-красный, как саван, — хлестал по воздуху. Он прицелился. Пальцы дрожали, но хватка оставалась твёрдой. Выстрел. Один. Пуля вошла прямо в голову, между глаз. Её голова откинулась назад с хрустом, тело закружилось в падении, капюшон сорвался, обнажив запёкшееся лицо. Она рухнула на землю лицом вниз. Он медленно опустил пистолет. Рука пульсировала — горячая кровь стекала по запястью, пальцы покрывались алыми нитями. Сердце колотилось, как барабан. Воздух казался вязким, как кисель. Но он стоял. Он дышал и был пока жив. Перед ним, в траве, лежали два тела. Они больше не двигались. Но где же была третья, та самая кто приманивал его к себе?