Там, где больше не летают ласточки

Над горизонтом простиралось чистое, высокое небо — голубое и прозрачное, и тёплые лучи солнца щедро заливали всё вокруг золотистым сиянием. По равнине тянулось море зелени: высокая трава колыхалась под нежным касанием ветра. Между стеблями яркими мазками вспыхивали полевые цветы — алые, голубые, жёлтые, — и каждый лепесток сиял на солнце, обнажая природную красоту. Было в этом пейзаже что-то неодолимо жизнеутверждающее. Каждая травинка, каждая пылинка в воздухе, каждый солнечный отблеск молвили хором — жизнь продолжается, и её невозможно остановить. Темноглазая девушка с растрёпанными от бега волосами мчалась по полю, сквозь этот безмолвный простор, по высокой траве. Она раскинула руки, словно хрупкие крылья, и ветер подхватил её девичий голос, унося его вдаль: — Ма-ма! Ма-ма, смотри! Женская фигура в светлом платье, откликнулась на зов и обернулась, однако вместо солнечного, цветущего луга её глаза упёрлись в иное зрелище: перед ней простиралось выжженное, безжизненное пространство, где черная, обугленная земля ещё дымилась, как после страшного пожара, а вдали чернели остовы деревьев, торчащие в небо прямо обугленными скелетами. С их голых ветвей, будто сговорившись, сорвалась стая ворон, и тяжёлые крылья захлопали в воздухе, а пронзительное «кар-кар» смешалось с детским смехом. — Ка-а-рр! Ка-а-рр! Мгновение — и тьма от множества крыльев легла на поле, словно кто-то задул солнце, как свечу. Над горизонтом тянулось тяжёлое, свинцовое небо — низкое, гнетущее, давящее на землю всей своей безысходной тяжестью. Редкие полосы света пробивались сквозь него, но в этих лучах уже не было тепла: они не согревали, а лишь обнажали мёртвый пейзаж, высвечивая пустоту и тлен. Ветер, сухой и жестокий, метался по равнине, поднимая облака пыли и закручивая их в вихри. Листья и стебли качались, изгибались, и скорбели, склоняясь друг к другу в молчаливом сочувствии. Девушка по-прежнему кружилась и кружилась, ничего не замечая, и хлопала в ладоши, смеясь с такой радостной безмятежностью, которая становилась пугающей. — Смотри, мама! — смеялась она, подхватывая юбки, и кружась по обугленной земле. — Я бегаю быстро, как ты любила! Смех множился, раскатывался по земле, становился всё громче, заглушая и карканье, и шорохи ветра, и казалось, что уже не девушка смеётся, а поле надсмехается, сама чёрная земля, сама мёртвая пустота вокруг обрела голос. Сознание стало тонуть в этом звоне, и чья-то жестокая рука опустила на самое дно камень и безжалостно приковала его к ноге железной цепью, и теперь он беспощадно тянул вниз, всё глубже и дальше, в отвратительную, бездонную тьму, где не было ни звука, ни воздуха, ни света. — Мамочка? — её голос дрогнул, и смех на мгновение оборвался. — Ты ведь здесь… правда? Она не знала, не ведала, откуда ползут эти воспоминания. Они приходили, как старые не зажитые раны, сами по себе, без малейшего предупреждения, и рвались наружу, оставляя после себя терпкий вкус горечи. В памяти вспыхивала кухня, залитая жёлтым ламповым светом, который делал пространство тесным и душным, и как отец, шатаясь от выпитого, нависал над матерью, бросая резкие слова, которые били сильнее ударов плети. Его глаза, налитые кровью, горели не ненавистью даже, а звериной жестокостью, которая всегда рождалась в нём из бессилия и злобы на собственную жизнь. — Сколько можно повторять… Это всё из-за тебя! Посмотри, кого вырастила, безмозглая курица! — кричал он, и рука его, сжатая в кулак, ударила по столу так, что тарелки подпрыгнули и одна из них разбилась, осыпав пол белыми осколками. Плечи матери мелко дрожали, и в её глазах проглядывала усталость от бесконечных перебранок, такая глубокая, что казалось, будто она больше не чувствует нападок, а лишь принимает их как данность. Она пыталась отвечать спокойно и не переходить на личности, но каждое слово было высмеяно и перевернуто на сто восемьдесят градусов. Девушка, тогда ещё подросток, стояла у стены, не смея вмешаться, она хотела броситься вперёд — в попытке защитить мать, но знала — одно неверное слово под горячую руку может обернуться новой вспышкой ярости отца, и тогда уже достанется ей. Она сжимала руки в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и сердце сильно билось, как пойманная птица. Когда отец обрушил на мать первый удар, Элис не издала ни звука — голос её, сорвавшийся, так и остался тяжёлым комом в горле, и от этого становилось только мучительнее, потому что вся боль, весь ужас и бессильная ярость рвались наружу, но не находили выхода. Она стояла, вцепившись костяшками пальцев в стену, и наблюдала, как его тень накрывает мать, как черное крыло коршуна, а каждое новое движение превращается в очередной сильный удар. В его лице не осталось ничего человеческого: ни раскаяния, ни сомнений, ни мук совести — только пустота, как у зверя, для которого жестокость стала привычным инстинктом. И когда он поднял глаза и задержал взгляд на дочери, он мог означать только одно: «Если кому-нибудь расскажешь, тебя постигнет та же участь». В животе уже поднималась тошнотворная волна, горло сжалось так, что казалось, она задыхается, а воздух вокруг стал густым и тяжелым, который невозможно было вдыхать. Мир сужался до тесной кухни, запаха крови и хриплого дыхания матери, до хруста костей под чужими ударами. Её собственное тело предало её: согнувшись пополам, она зажала рот рукой, но слёзы уже катились по лицу горячими, жгучими струйками. — Мама… мама… мама…

***

— Элис! Элис!!! — чей-то голос рвал пространство, настойчивый, небезразличный, но и далекий, донесённый сквозь толщу воды. Кто-то звал её? Её ли? Она не знала, не могла вспомнить, и с каждым новым эхом её имя казалось ей чужим, как будто и в самом деле принадлежало другой. Сон был сладок и тягуч, как липкий мёд диких пчел, и Элис не хотела вырываться из своей грёзы: ей чудилось, что она плывёт сквозь сияние, в котором так умиротворенно, мягко, как на перине, легко. Этот сон был настолько длинным, что не имел конца и края, казался бесконечным, как река без берегов, и в нём витала обманчивая гармония, такая, наверное, накрывает того, кто в последние мгновения жизни вдруг на долю секунды чувствует расслабление и полную эйфорию. — Элис… — снова позвали её, не унимаясь, но на этот раз глуше, умоляюще, но от этого ей стало наоборот некомфортно. Элис не хотелось просыпаться, потому что пробуждение грозило очередной болью и пронизывающим холодом. Почему она должна возвращаться туда, где всё так трудно? Там ведь ждут боль, воспоминания, которые режут сердце, и будущее, полное неизвестности. Здесь же всё тихо и спокойно: никаких тяжёлых мыслей, никаких разочарований, только небытие, похожее на сон, в котором можно утонуть и забыться. Разве не лучше остаться здесь — где не нужно ни за что бороться, где можно просто быть и наконец перестать чувствовать эту вечную тяжесть? Она знала — или, вернее, почувствовала, что не стоит открывать глаза. Ещё не время. Но зов не утихал: он становился резче, бился о её медленное сознание, как птица о стекло, оставляя царапины на гладкой поверхности сна. — Элис!!! Элис!!! — теперь голос прозвучал почти что рядом, громко и отчётливо, и сердце сжалось, будто кто-то холодными пальцами сжал его в кулаке. Она попыталась отвернуться от звука, сделать вид, что зовут не её, а кого-то другого с похожим именем, но голос навязчиво преследовал её, рвался из пустоты, из темноты, и внезапно в тишине раздался резкий лязг — цепь, натянутая до предела, дёрнулась и звякнула, заставив её почувствовать: она достигла дна. Первое, что охватило её, была мгновенная паника, но чего ей было бояться, если до этого — до этого сахарного, медового сна — казалось, что ничего и не существует вовсе? Медленно, с тем же тяжёлым нежеланием, с каким просыпается уставший ребёнок, Элис всё же разомкнула веки. Свет, ворвавшийся в её сознание, был острым, обжигающе-ярким, он разрезал тьму на мельчайшие осколки, и перед глазами закружились крошечные искры, похожие на холодные, далекие звёзды. Дорога к поверхности оказалась мучительно долгой: мимо неё проплывали тягучие, цепкие наросты, будто водоросли, впивавшиеся в кожу; мелькали силуэты, кажущиеся знакомыми, но в ту же секунду растворявшиеся в пустоте. С каждым взмахом, с каждым преодолённым метром зыбкая пелена сна уступала место тяжести пробуждения, и вместе с этим росло ощущение непоправимости происходящего. Она жадно втянула в себя воздух, и, оттолкнувшись, рванулась наверх. В этот миг цепь на её ноге содрогнулась, загудела пронзительно и страшно, металл натянулся до предела и, не выдержав, разлетелся на мелкие звенья, уносимые вниз, в темноту. Элис всё же рискнула оглянуться, чтобы убедиться, что ничто больше не держит её на глубине. Но из воды, словно из тусклого зеркала, на неё глянуло собственное отражение — и оно улыбалось. И тогда голос, что прежде был далеко, теперь прозвучал вкрадчиво, вшептываясь в самое сердце: — «Мне тебя невыносимо не хватает». И в этом шёпоте было столько нежности, что у Элис больше не находилось причин сопротивляться.

***

Элис медленно разомкнула веки, и перед её глазами сперва не было ничего, кроме молочной дымки, затем из туманной завесы постепенно выступил силуэт: высокая, стройная женщина с вьющимися, светлыми волосами, казавшаяся одновременно близкой и недосягаемой. Она стояла напротив, и мягкое сияние струилось по её плечам, обволакивая её фигуру, делая образ эфемерным, и в то же время исполненным какого-то тайного знания. На её лице играла улыбка — ласковая и чуть лукавая, улыбка человека, который слишком долго ждал встречи и, наконец, дождался. В этом выражении притаилось столько тепла, что Элис, едва взглянув на незнакомку, почувствовала, как неведомая сила влечёт её к доверию, почти как ребёнка к матери. — Привет, — сказала она негромко, её голос прозвучал удивительно чисто и мелодично. — Меня зовут Дэй. Элис растерянно моргнула, пытаясь отогнать остатки сна, и хотела что-то сказать в ответ, но слова упрямо не находились: язык казался тяжёлым, горло пересохло, и лишь с трудом, ей удалось прошептать… — А меня... — Я знаю, — перебила девушка, и в её тоне скользнула спокойная уверенность и нежность. — Элис. Очень приятно наконец познакомиться. Элис вздрогнула, ведь имя, произнесённое голосом незнакомки, отозвалось в самой глубине её существа, и вместе с этим откликом нахлынуло странное чувство: словно они были действительно знакомы, но лишь сейчас впервые встретились по-настоящему — лицом к лицу, без прикрытий, без недомолвок, без какой-либо нужды притворяться. Это ощущение оказалось парадоксальным: в нём тревога сплеталась с утешением, и по её коже пробежал холодный рой мурашек. Дэй шагнула ближе, и её взгляд — живой, искренний, уязвимый — дрогнул, а затем она, не сдержавшись, заключила Элис в объятия, крепкие и такие настоящие, что та почувствовала тепло каждой клеточкой тела. — Прости меня, — выдохнула она, её голос дрогнул, и вместе с этим дрогнули её руки. — Тебе, наверное, было страшно, правда? Элис не смогла удержаться. Слёзы, горячие и обжигающие, сами брызнули из глаз, и она уткнулась в плечо Дэй, чувствуя её тепло и запах — тёплый, живой, настоящий, родной. Руки сами собой сомкнулись вокруг её фигуры, и теперь она держала её так крепко, будто именно это объятие удерживало её в мире. — Да... — только и смогла прошептать Элис, голос срывался и тонул в рыданиях. — Но теперь... теперь уже нет. Дэй чуть отстранилась, чтобы заглянуть ей в лицо, и её улыбка стала ещё теплее, скорее материнской, но при этом в глазах мелькнула лёгкая грусть. — Теперь ты не одна. Теперь мы вместе. Элис всхлипнула и кивнула, сжимая её руку, будто боялась снова потерять. Тяжёлая завеса тьмы начала растворяться, уступая место мягкому свету, нежному, как первые лучи рассвета. Но свет рождался не извне — он исходил из них самих, из их единого дыхания, из переплетённых судеб. Две личности, два отражения одной души наконец встретились без масок, и в их объятиях зарождалось нечто большее, чем просто утешение. Рождалась надежда — светлая, трепетная, способная озарить грядущие дни и подарить веру в то, что впереди их действительно ждёт будущее, наполненное светом.