В яранге горит огонь

— Очень смешная шутка. А теперь я пойду, – собрал наконец свои мысли в кучку Мидория, и встал с земли, с досадой замечая, что сырая весенняя почва намочила заднее место на шубе. Омега расправил плечи, старательно это игнорируя, отошёл поближе к отаре, приложил к сухим губам висящий на его шее рожок и протрубил длинную, низкую ноту. Послушные овцы, наученные разным командам своим терпеливым учителем, поняли, что до самого вечера эта поляна в их распоряжении. Не разбредаясь слишком сильно, они принялись своими чёрными мордочками ловко разыскивать себе пропитание под слоем снега. Кацуки спрыгнул с волка и хлопнул того по холке, облачённой в причудливую, украшенную сакральными узорами повязку. Хищник послушно лёг на землю, ожидая альфу и косясь одним глазом на Иргэ, пасшегося неподалёку. Баран, заметив его пристальные взгляды, боязливо-коротко проблеял и скрылся из виду, затерявшись между похожих друг на друга братьев и сестёр. Несмотря на свои немаленькие размеры и внушительные рога, что могли быть опасным оружием в бою, Иргэ был тем ещё трусом. Изуку мысленно отругал товарища за то, что он бросил хозяина на растерзание альфе и его чудищу. Бакуго тем временем подал голос. — Я не шучу, – с ледяным спокойствием произнёс он, смотря на омегу так же прямо. Мидория обернулся и внимательно вгляделся в его мужественное лицо, остротой своих черт отдалённо напоминавшее разлёгшегося неподалёку дикого зверя. Животные похожи на своих хозяев, так говорят, да? Тогда Изуку не более чем распоследний трус, подстать Иргэ. То, что он не нашёл в алых глазах напротив ни намёка на шутку, ужаснуло омегу. Парень потерянно вертел в руках рожок и чувствовал своё низкое положение как никогда явственно, и оттого у него на душе было ещё тяжелее. — Ты же умный человек, охотник. Подумай ещё раз, что ты говоришь, – наконец нашёл что сказать Мидория, внимательным взглядом окидывая растянувшуюся по поляне отару. Овцы были также нерасторопны и спокойны, как всегда, словно ничто не могло нарушить размеренный ход их жизни. Их будто бы сонный вид успокаивал тревоги омеги, напоминая ему о том, что его место здесь, в этом умиротворении тающей, весенней степи. — Я всё уже давно обдумал и хочу, чтобы ты взял мою фамилию, перешёл жить в мой дом и разделил со мной свою жизнь, – терпеливо, низким голосом увещевал Кацуки. Омега вновь развернулся к нему лицом и улыбнулся нежно и грустно. — Я не могу взять твою фамилию, пойти в твой дом и разделить с тобой свою жизнь, охотник. Мне рядом с тобой не место. Иди да скажи эти чудесные слова более подходящей омеге. – парень вложил в эти слова всю твёрдость, что у него была, чтобы не прозвучать слишком уж жалко, и ему показалось, что вышло даже неплохо. Изуку посчитал разговор законченным и ушёл вглубь отары, своей косматой шевелюрой затерявшись среди кудряшек овец. Бакуго за считанные мгновения мог бы найти его по запаху, следовавшим за омегой тонким, приятным шлейфом, но не стал. Альфа лишь хмыкнул, забрался на волка и ушёл так же неслышно, как и появился. Заметив его пропажу, Мидория расслабленно выдохнул, погружаясь в заботы о своих овечках, и надеясь, что охотник не вернётся. *** К вечеру, ужиная в тёплых стенах полога горячей олениной, великодушно дарованной из общака Изуку каким-то молодым омегой, парень уже и думать забыл об утреннем происшествии. Он блаженно смаковал жёсткое, слегка сладковатое мясо, разомлев от еды и тепла. Инко любовно гладила сына по руке, примостившись рядом. Она уже несколько дней не выходила из яранги из-за одолевшей её слабости и кашля. Осмотрев женщину, Шинсо обнадёжил омег, что ничего страшного в её хвори не было. Старшей Мидории нужен был покой, да хороший травяной сбор, чего в их маленьком жилище было хоть отбавляй – пучки самых разных сушёных трав бесконечными вереницами тянулись вдоль стен. — Как день твой, сынок? Сильно устал без продыху работать? – поинтересовалась женщина, принимая из его натруженных рук пустую тарелку от еды и отдавая стакан с дымящимся чаем взамен. Изуку призадумался, отхлебнув немного напитка, и выдал с совершенно невинным выражением лица, будто сущий пустяк: — Меня сегодня замуж звал Кацуки Бакуго, и я отказался. С минуту в их яранге висела мёртвая тишина, прерываемая лишь бестактным Иргэ, что фыркал где-то за стенами полога. А потом Инко резко, без каких-либо серьёзных, как казалось парню, причин, разрыдалась. Её тяжёлые, крупные слёзы попадали на раскалённый котелок с водой для чая и шипели, исчезая. — О, горе мне! Какой же тупой у меня сын, равно что юродивый! Боги, ну весь в отца своего! – сотрясалась в рыданиях женщина, горюя об утраченной возможности выгодно выдать замуж своего отпрыска. Изуку неловко мялся рядом. Он даже не знал, сказать матери или нет, что ещё пару дней назад она говорила, что сын её умный как раз в почившего родителя. Остаток вечера Мидории провели в объятиях друг друга, лежа на одной общей сэ́лии, пока Изуку тщетно успокаивал матушку и уверял её, что всё ещё сложится в их жизни лучшим образом и без всяких альф по имени Кацуки Бакуго. На её замечания о тупости он не обижался, ибо верил, что та не всерьёз. *** Изуку уже сбился со счёта, сколько раз альфа позвал его замуж. Стоило омеге ранним утром собрать своих сонных барашков и зайти с ними за последнюю ярангу их стойбища, тут как будто из-под снега появлялся Кацуки на своём огромном звере, которого всё ещё шугались некоторые, самые боязливые овечки. Бакуго был настойчив. Каждый день на отказ Мидории он добавлял всё новые и новые преимущества и блага, которые манной небесной упадут на омегу, если тот согласится выйти за него. Он говорил, что будет носить его на руках, будет обожать их детей, купит ему лучшие наряды и украшения, не заставит работать и будет сам содержать их семью, а Изуку всё отвергал, хотя с каждым разом всё более и более неуверенно. Омега был вовсе не дурак, что бы там ни говорила в сердцах его матушка. Мидория прекрасно понимал, что отказывается от жизни, о которой мечтала любая омега в их стойбище – жить под крылом у семьи Бакуго, в их огромной, добротной яранге, спать в одной сэлии с красивым Кацуки, пока их сон охранял послушный, как собака, огромный северный волк. Сытая, счастливая, безбедная жизнь. Но что-то не давало ему покоя. В это упавшее на него как снег на голову счастье верилось с трудом. И более всего Изуку тревожила причина, по которой такой завидный жених заинтересовался им, а вернее, полное её отсутствие. В стойбище парни почти не пересекались, Бакуго мог видеть его разве что на общих ритуалах у жертвенного костра, пока шаман зычным, гортанным хрипом возносил молитвы богам. Но в этих дымных, сакральных вечерах невозможно было кого-то хорошо рассмотреть, а разговаривать абсолютно запрещено. Более нигде не могли они видеть друг друга, слишком разными были их жизни и судьбы. Место Кацуки было подле семьи вождя на важных собраниях, в морозных лесах на охоте, у вечернего костерка с плясками и играми, где веселились после долгого дня не связанные узами брака альфы и омеги. Изуку же никогда не менял свой маршрут – от яранги до загона, оттуда до места выпаса, затем обратно к загону, к общаку за едой, да домой. В редкие дни, когда не был омега занят хлопотами об овцах, он заходил в высокую, тёмную ярангу Шинсо и болтал с ним о разном, но эти вечера по сравнению с обыденными хлопотами были так редки, что едва ли считались. Мидория знал Кацуки Бакуго, потому что невозможно его не знать – в их небольшом стойбище эта фамилия была следующей по важности после рода Урараки. Но вот то, что альфа знал, как зовут простого, можно даже сказать никчёмного, всеми высмеянного простачка-пастуха, которого и за безбрачие, и за овец, и за кудри его помыкали соплеменники, было удивительно. Пока омега размышлял об этом, пытаясь понять мотивы Бакуго, весенние, тёплые деньки проходили один за другим. Многие опытные овцематки уже перекачивались с боку на бок под тяжестью своей ноши. Приближался око́т, и Изуку уже предвидел те радостные хлопоты, которые следуют за появлением маленьких, беспомощных ягнят, всё так же не прекращая думать о Кацуки. *** Когда Бакуго пришёл на пастбище уже в Изуку сбился со счёта какой раз, он добавил к своему обычному предложению новое преимущество – Мидории больше никогда в жизни не придётся связываться с этими вонючими животными. Омега, в это время ласково покачивавший на руках родившегося только пару дней назад ягнёночка, оторопел. Он с абсолютно потерянным видом уставился на альфу, чтобы увериться, что тот, верно, шутит, но нет. Кацуки был как обычно серьёзен – гордая осанка, прямой взгляд из-под тонких бровей, красный шарф, и ещё более красные глаза. Он не шутил. Мидория множество раз обдумывал предложение Бакуго, пытаясь найти подвох. Но ничего не находилось, и он уже был готов согласиться, решив, что Кацуки просто смелый, благородный человек, выбравший его из-за личной симпатии, наплевав на слова соплеменников, но последние его речи очень омегу ранили. Кто бы что ни говорил об овцах, Изуку очень часто был об этих животных лучшего мнения, чем о людях. — Уходи, Бакуго, и не возвращайся больше со своим предложением, – ответил омега со злыми слезами на глазах, сильнее прижимая ягнёнка к своей груди, как будто бы защищая малыша от альфы. Зверёк сдавленно проблеял, недовольный таким сильным давлением. Изуку отвернулся от охотника демонстративно, не желая боле с ним говорить. Как же он был глуп, права была мама! Ему-то показалось, что альфа был лучше, чем эти снобы из стойбища, что он не судил по ремеслу, не имел предрассудков, не считал его жалким, а нет, Бакуго такой же, как все они. Тоже, наверняка, думает, что Мидория тут в навозе возится и радуется этому, потому что юродивый. И замуж, наверное, звал его, чтобы потом всю жизнь попрекать омегу тем, из какого дерьма он его вытащил. Погружённый в эти лихорадочно накатывавшие мысли, Изуку не слышал, как волк мягко ступал по снегу, стремительно увозя своего хозяина в сторону леса. Мидория присел на освобождённый от снега кусок земли, обхватывая свои локти. Он ужасно злился и на альфу, в глупые сказочки которого почти поверил, и на себя самого, за злые слёзы, которые всё никак не хотели останавливаться. Иргэ, прибежавший на плач хозяина, непонимающе тыкался своей рогатой головой ему в бок, но это не помогало. Баран убежал, и парень горько усмехнулся, что тот опять струсил в важный момент. Но через какое-то время, пока омега раздражённо растирал грубыми рукавицами влагу по щекам, Иргэ вернулся с подарком – тоненькой, серой веточкой кустарника, на котором маленькими, зелёными шишками набухали почки. Мидория, растроганный такой заботой, крепко-крепко обнял друга, поделившегося с ним своим любимым лакомством. — Спасибо, мой хороший, спасибо. Со мной всё в порядке… – парень ласково погладил барана по спине, тот радостно запрыгал вокруг омеги, довольный тем, что смог его приободрить. Изуку подумалось, что если бы всё в мире решалось молодыми веточками, жить было бы очень просто. *** Прогнать неприятную досаду с души не удалось даже к вечеру. В расстроенных чувствах Изуку отодвинул шкуры, закрывающие вход в ярангу, и прошёл внутрь. Кусок крольчатины, который он сегодня выручил с общака, покачивался в его руках и выглядел почти так же печально, как сам парень. Стянув шубу, он прошёл в полог и передал мясо матери, уже поджидавшей его с разделочной доской и ножом. Своими пухлыми, ловкими пальцами Инко принялась за готовку, довольно напевая себе под нос всем известную детскую колыбельную о печальной рыбе-луне, которую Изуку очень любил слушать в детстве. — Я совсем хорошо чувствую себя, сынок. Завтра уж сама пойду с отарой, а ты отдохни. Снова будем по очереди работать, как раньше, – задорно сообщила ему Инко, орудуя ножом. Её полные щеки окрасил здоровый румянец, и это не могло не радовать. Любая болезнь могла привести к смерти здесь, в суровом, обледенелом крае. То, что матушка поправилась, было делом достойным праздничного ужина. Однако Изуку своей радости ей не показал, к своему стыду, не найдя на это сил в своём уставшем теле. Едва стащив с ног потёртые муклу́ки, он рухнул лицом в сэлии, располагавшиеся в пологе чуть поодаль от очага. — Славно… я не буду есть, мам, – произнёс парень, уткнувшись носом в постель. От неё пахло приятным материнским запахом – морской солью. Ощутив родителя рядом, омега внутри него почувствовала себя слабой и маленькой, нуждающейся в защите. Слёзы вновь предательски скопились в уголках покрасневших глаз и неслышно упали в шкуры, плакать при матери ему не хотелось. — Не приходил ли юный Бакуго снова? – закинув порезанное мясо в кипящую воду, встревоженно спросила старшая Мидория, редко видевшая сына таким несчастным. Обычно его веснушчатое личико всегда освещала мягкая, кроткая улыбка, от которой сегодня не осталось и следа. — Он больше не придёт, – отрезал Изуку, его голос был тих, заглушённый постелью. На все последующие расспросы матери омега молчал, как будто набрал в рот воды. Он перевернулся на бок и как-то опустошённо глядел на причудливые тени от огня, пробегавшие по мягким стенам полога. Ему очень хотелось встать и сказать, что вся эта ерунда с предложением Бакуго его совсем не тронула, и ему уже всё равно, но всё равно не было. До глупости обидно было в который раз столкнуться с грубой реальностью, где одному маленькому Мидории и так было не сладко жить, хоть он отчаянно делал вид, что его всё устраивает. Было до глупости обидно думать, что Кацуки оказался таким же, как и все.