В яранге горит огонь

— Изуку, ну как же так, сынок! – мамин тонкий голос скрадывался мягкими стенами яранги. Изуку терпеливо улыбался, выслушивая одни и те же речи родительницы в который раз, аккуратно разливая по деревянным чашкам постную похлёбку из очага в центре полога. – Уж двадцать зим минуло, а ты всё ещё не помолвлен ни с кем. Парень подал плошку еды матери, придерживая её уважительно двумя руками, не забывая затем и себе налить еды. Подкрепиться перед длинным рабочим днём было ужасно важно. — Ну что ты, матушка. Я бы не хотел жениться, то ведь дети пойдут у меня. – омега искренне наслаждался пресной похлёбкой, чувствуя, как её тепло обволакивало стенки желудка. А затем продолжил, – И многого натерпеться придётся им. Очень нелегка работа пастуха, да важна. Оттого, как хорош пастух, зависит и то, как много голов у стойбища будет к Длинной ночи, когда из-за пурги никак охотиться нельзя будет и только их мясо станет для всех пропитанием. Я бы не хотел ни на кого это дело перекладывать. Уж лучше я буду это делать, меня отец всему очень хорошо обучил. — Да всё ты про других думаешь, непутёвый. А кто же о тебе подумает? Кто о тебе позаботится, когда я умру? – плачется Инко, наблюдая как её чадо ловко натягивал сапоги, едва влив в себя завтрак. — Я сам могу о себе позаботиться, матушка, не волнуйся. Ну и на крайний случай у меня есть Иргэ́. Иргэ был непомерно огромным, молодым бараном, которого Изуку выходил сам, так как мать его умерла при родах от плода таких размеров, а остальные оягнившиеся овцы почему-то сторонились малыша и отказывались его кормить. Мидория лично отпаивал дрожащий комочек выдоенным с боем молоком и ласкал его, точно щенка. Совсем маленьких ягнят частенько забирали с собой в ярангу, чтобы те не замёрзли насмерть во сне на холодном воздухе севера, но затем уже подросших прогоняли к остальному стаду. Иргэ же, воспринявший Мидорию как свою родную мать, упрямился, как и подобает барану, и не покинул мягких стен и после того, как у него пробились первые рога, гордо оставшись спать в левой стороне яранги рядом с рабочими инструментами. Омега, и сам ужасно привязавшийся к этому рогатому, блеющему чуду, махнул на это рукой. Баран вырос у него чуть ли не за пазухой и стал парню скорее верным другом и товарищем, чем просто животным. Мать покачала головой на его отмазки, но ничего больше не сказала, лишь продолжила наблюдать за тем, как облачённая в тёплые, широкие, не сковывавшие его движений одежды, фигура её сына исчезла за укрытым шкурами входом. На одном его плече покоился изогнутый пастуший посох с колокольчиком, на другом – простая походная сумка. Верный Иргэ на тонких, но удивительно сильных ногах следовал за ним. Парень потрепал того за ухо, получая в ответ довольное блеяние, и поспешил к грубо сколоченному, просторному загону на краю их поселения. Изуку и в правду не торопился замуж, хотя омеги его возраста уже давным-давно были обручены и имели ребёнка, если не двух. Да, ему будет жаль своих детей, которым по наследству перейдёт тяжёлый труд пастуха, но была ещё одна причина его безбрачия, которую он никому, кроме едва ли понимавшего его Иргэ, не рассказывал. Мидория всегда любил послушать сказания о богах и духах – истинных хозяевах этого мира, где люди лишь скромные гости. Когда мальчик внимал старинным легендам, ему казалось, что он не в маленькой, прохудившейся яранге на краю деревни, а там, в прекрасном, величественном мире до создания людей, в чём-то большом, первозданном и великом. Самая любимая его история, с которой он в своё время замучил отца, бывшего прекрасным рассказчиком, была о том, как в небе в первый раз зажглось северное сияние, что переливающейся лентой опоясывало теперь небо во времена Чёрной ночи. Изуку до сих пор в мельчайших деталях помнил эту красивую легенду … Давным-давно, когда мир был моложе, а магия была частью повседневной жизни, в одном стойбище жила юная и прекрасная девушка по имени Наттени. Её красота была сравнима с чистотой первого снега, а голос — с журчанием ручья. Но сердце её было холодно, и ни один из отважных охотников не мог растопить в нём лед. Она говорила, что выйдет замуж только за того, кто покорит само небо и подарит ей звезду. В том же стойбище жил молодой охотник по имени Адлан. Он был небогат, но его сердце было полно смелости и любви к Наттени. Видя, как другие юноши терпят неудачу, он решился на отчаянный поступок. «Я принесу тебе звезду с неба, Наттени, даже если это будет последнее, что я сделаю», — пообещал он. Адлан отправился в долгий и опасный путь. Он шёл через ледяные торосы, поднимался на самые высокие скалы, туда, где, как гласили предания, небо касается земли. Дни сменялись ночами, пища закончилась, но он не сдавался. Наконец, он взобрался на вершину горы, которая пронзала облака. До звезд всё ещё было далеко, и отчаяние стало заполнять его душу. Тогда Адлан обратился к духам. Он запел песню — песню о своей любви, о тоске и о великом обещании. Он пел так искренне и сильно, что Великий Дух Луны Анигат услышал его. «Смертный, — раздался голос с небес, — твоя любовь сильнее страха. Но звёзды — это души предков, их нельзя взять. Однако я могу даровать тебе другое. Ступай назад, и ты получишь то, что ищешь». Изнуренный, но полный надежды, Адлан вернулся в стойбище. Когда он подошел к яранге Наттени, было темно. Он окликнул её. Девушка вышла наружу и ахнула. Всё небо над ними ожило. По нему плыли, переливаясь прекрасными цветами гигантские светящиеся полотна. Они танцевали, словно живые, осветив всю землю таинственным, завораживающим светом. Это было прекраснее всех звезд вместе взятых. «Вот мой подарок тебе, Наттени, — сказал Адлан. — Я не смог принести тебе одну звезду, поэтому я зажёг для тебя все небо». Лед в сердце Наттени растаял. Она увидела не только красоту небес, но и безграничную любовь, смелость и преданность в глазах Адлана. Она протянула ему руку. С тех пор люди верят, что когда на небе вспыхивает северное сияние, это дух великого охотника Адлана танцует для своей возлюбленной Наттени, напоминая всем живым о силе настоящей любви, которая способна достичь самых далеких небес. Изуку до глупости хотелось такой же неземной любви, чтобы прямо в пальцах кололо и живот щекотало. В его племени редко женились из-за сильных чувств. Решение о женитьбе после недолгого сватовства принимали, как правило, родители молодых, и смотрели они в основном на приданное и здоровье омеги, род и ремесло альфы и тому подобные вещи. Однако Мидория был другого мнения, ему ничто не было так важно, как чувства к своему спутнику жизни. Если уж люди теперь не способны друг друга так сильно любить, как то было в легендах, то хотя бы симпатия подошла бы! Но даже этому вряд ли суждено было быть. В стойбище, несмотря на его важный труд, Изуку сторонились. Многие считали, что овцы, с которыми парень проводил дни и ночи – символ неудачи, болезни, смерти, ужасающе опасной Чёрной ночи и пропитания одним их скудным мясом. Мидория дружбу водил только с молодым шаманом Шинсо. Парней наверняка сближало то, что остальные жители их опасались, особенно Хитоши. Про него поговаривали, что бета имеет самую глубокую связь с духами предков, чем все до него. Изуку простодушно считал, что тот одинок и ему не хватает обычного, человеческого общения и участия. Шаман, будучи нелюдимым и воистину одиноким, всегда был не прочь поболтать, и они частенько разговаривали вечерами при свете догорающего жертвенного костра. Кроме Шинсо Изуку ни с кем особо не общался. Альфы его стойбища смотрели на паренька как на пустое место не только потому, что он вызывал у них стойкую ассоциацию с бараниной, как с самым нелюбимым мясом «безысходности и страданий», но ещё и из-за его не очень-то привлекательного внешнего вида. Худощавый, кучерявый ровно как его подопечные, вечно лохматый, веснушчатый Мидория не вызывал у них уверенности в том, что он способен понести здоровых детей. Омеги же смотрели на него снисходительно, не видя в парне соперника на удачное замужество, но и дружить не спешили. На паренька особенно тоскливо смотрела лишь милая Очако. Иногда Изуку даже казалось, что эта добрая девушка, может быть, и не против была бы дружить, но ей уж точно не по статусу с ним водиться – как-никак дочь главы племени. Мидория подошёл к загону и под радостные приветствия отары открыл тяжёлую калитку, выпуская животных наружу. Сам он затем оседлал довольно переступающего с копытца на копытце Иргэ и повёл послушных своих зверей пастись подальше от стойбища, пока весенняя оттепель позволяла это делать. На самом то деле, парень всем доволен. Он ужасно любил барашков, что были ему точно кудрявые детки, собственноручно о них заботился, помогал самкам оягниться, выкармливал малышей, выхаживал заболевших. Блеющие, всегда довольные, приспособленные к ужасному климату, ловко ищущие себе пропитание под слоем снега, ну чем не умнейшие животные? С тем что эти забавные, очаровательные создания приносят несчастья Изуку был совершенно несогласен. Если уж он не замужем до сих пор, то это точно не потому, что эти «грязные животные» на него проклятье навлекли, а потому что он хочет любви неземной, вот и всё. Спустя длинный, после зимы непривычно долгий день, парень отвёл отару обратно в загон, и, тщательно всех по головам пересчитав, отправился всё так же верхом на Иргэ в сердце их стойбища, к общаку. Это была холодная, неотапливаемая яранга рядом с ярангой главы. Там лежали общие запасы, которые всем в меру своих сил требовалось пополнять, делясь частью добытой на охоте дичи, выловленной рыбы, выделанных шкур; накопление богатств в руках одного рода осуждалось. Мудрыми предками были установлены эти порядки, и хотя их незыблемые устои люди уважали, стараясь одинаково кормить всех членов поселения, меж жёсткими, древними правилами иногда сквозило личное отношение. У общака к Мидории отнеслись пренебрежительно и всучили ему в руки плохую, уже чутка воняющую рыбу, приправляя это словами о том, что если ему чудится плохой запах, то это уж не она смердит, а его верный «олень». Иргэ непонимающе повёл на слова людей ушами, вперившись в них своими светлыми глазами с горизонтальными семенами зрачков. Изуку не обиделся вовсе. — Нет, кажется, она ничем не пахнет. Ещё вполне неплохая рыба, спасибо. – омега благодарно кивнул головой и, улыбаясь, отправился домой. Он искренне верил, что все озлобленные люди на самом деле просто несчастные маленькие дети, которым не хватает любви. «Любви все жаждут, и люди, и барашки» – эти отцовские слова, однажды случайно оброненные за долгой пастьбой отары, засели где-то слишком глубоко в груди юного Мидории. У Изуку любви много, целый необъятный океан, и он готов ею со всеми поделиться. Оттого у омеги много терпения к подобному поведению. Парень прошёл в ярангу, где его уже ждала заботливая мать. Они в четыре руки быстро управились с готовкой ухи из тухлой рыбёшки, которой Инко, возможно, слишком сильно обрадовалась. До замужества она жила в другом стойбище их племени, что полнилось рыбаками и часто останавливалось ближе к океану. Так что любая, даже самая плохенькая рыба с детства нравилась ей больше любого мяса. Инко, как и её всепрощающий сын, тогда была светлым человеком. Но за долгую, нелёгкую, полную лишений жизнь, женщина устала в себе эту доброту нести, и со временем та угасла. Осталась лишь печаль и глубокая обида на всех тех, кто плохо относились к членам её крохотной семьи. Чем старше Инко становилась, тем чаще она заговаривала о том, каким хорошим альфой был отец Изуку, и что он точно не позволил бы такого, не забери Хуэки его душу. Парень на это лишь качал головой и просил матушку кушать не торопясь и не прерываясь на причитания. Ему не хотелось ей напоминать, что, учитывая ласковый характер отца, почившего всего пять зим назад от хвори, он вряд ли что-то изменил бы. А потом всё повторялось снова и снова. Изуку вставал до рассвета и отправлялся на свою тяжёлую, осуждаемую работу. Каждый день одно и то же – яркий солнечный круг в болезненно голубом небе, овечье блеяние, кучерявая шерсть, грубо сколоченный загон, щиплющий щёки мороз, кубики сушёного мяса в сумке на поясе (не баранина, её омега не мог заставить себя есть), гнутый рожок на верёвочке. Потом привычные колкие фразы от жителей стойбища, скудный ужин и всё, как всегда. Мидорию устраивала такая жизнь. Он не желал выйти замуж и подарить эти тяготы своему дитя. Не столько потому, что считал своё ремесло позорным, нет. Скорее потому, что он ощущал, как нелегко это – быть добрым и суметь эту доброту сохранить. Парень и сам побаивался, что, когда постареет, станет таким же ворчливым и обиженным на всё живое как его любимая, ласковая матушка, и ему очень этого не хотелось. Но в один день его покой был нарушен. В его маленькую, тихую жизнь, в которой Изуку взял на себя тяжёлое бремя доброй души, ворвался тот, кого здесь не ждали. Здесь вообще в принципе никого не ждали, но тем более его – Бакуго Кацуки из семьи потомственных охотников. С благословенной Анигатом кровью, физически развитые, выносливые, статные, красивые – все из семьи Бакуго были в стойбище, да не то, что в их стойбище, во всём племени, очень уважаемы. Они столько дичи добывали для пропитания поселения, сколько приносили несколько семей вместе взятых. Кацуки, как единственному сыну Мицуки и Масару, пророчили великое будущее. В семье главы племени была только одна дочь, и та – омега. По всем обычаям, её будущий альфа должен возглавить племя. И конечно же никто не видел кандидатуры лучше, чем юный Бакуго – сильный, мужественный, с тактическим складом ума, он лучший на эту роль. Потому Мидория поначалу не обратил внимания на вторжение Бакуго в его тихую жизнь, он попросту не отнёс это к себе. Когда в первый раз омега увидел, как Кацуки, верхом на прирученном им огромном северном волке, пробежал мимо его тихо идущей отары и скрылся в лесу, он не придал этому значения. Быть может, тот просто решил поохотиться в другой части леса в поисках лучшей добычи. Когда альфа объявился здесь чуть раньше во второй день, более медленно прохаживаясь вдоль загона и смотря на омегу испытующим взглядом из-под пшеничных волос, Изуку напрягся. Бакуго стал появляться в этой части деревни каждое утро, внимательно провожал паренька взглядом, пока тот выводил отару из загона и пересчитывал слегка тревожно покачивающиеся при виде волка бараньи головы. Затем, когда Мидория уже вёл стадо вперёд, Кацуки удалялся, серый мех его волка быстро терялся в деревьях окружавшего стойбище леса. Изуку долго ломал голову, что нужно от параши всех параш этому статному, уважаемому человеку, но первым не заговаривал. И вот очередной день настал. Омега вывел отару из загона, терпеливо пересчитал и, забравшись на кудрявую спину любимого Иргэ, повёл их пастись в отдалении от стойбища. Пока не пришла Чёрная ночь, надо было гонять овец подальше, где были более пышные луга, а трава под снежным покрывалом слаще и питательнее, чем сухой лишайник, ветви редких кустарников и прочие скудные растения, которыми приходилось довольствоваться овцам в другое время года. Засмотревшись на успокаивающе движущиеся шерстяные реки разноцветных овечьих спинок, Мидория не сразу заметил, как слева от него пристроился волк, к которому барашки за это время попривыкли и уже не пугались, со знакомым наездником на спине. Тот прятал своё лицо за большим красным шарфом, за его спиной поблёскивала лакированная дуга лука и колчан верных стрел. Обычно альфа за ним не шёл, лишь наблюдал и уходил, стоило омеге направиться от загона к пастбищу, но теперь он за ним последовал. Изуку стало неловко молчать, и он поприветствовал нежданного спутника. — Здравствуй, охотник… — Здравствуй, пастух. — Хорошо сегодня небо, хвала великому Анигату. Низкие облака к потеплению, совсем скоро лёд на реках тронется и придёт весна окончательно… — Твоя правда. Жалкие попытки Изуку завести хоть какой-то разговор успехом не увенчались, альфа был немногословен и отвечал сухо, дальше ехали в тишине. Бакуго бессовестно омегу разглядывал, тот старательно отворачивался от его жгучего, алого взгляда и молился всем богам и духам сразу, чтобы их пути поскорее разошлись и этот высокого статуса человек оставил его в покое. Кацуки смотрел бесконечно пристально, будто бы любовался, но эту глупую мысль Изуку быстро прогнал. Вот кто был действительно приятен глазу, так это Урарака со своими полными щеками, здоровым, пышным телом, медными, прямыми волосами да расшитой бисером одеждой. А Мидория же что – странноватый, кучерявый, болезненно выглядящий омега в простецкой шубейке, ещё и с овцами возился, по всем параметрам тот ещё жених. А они всё шли и шли. Лес, следующий за ними голубоватой полоской, пропал, сменяясь степью, где овцы со знанием дела принялись старательно рыться в тающем снегу в поисках и прошлогодней и свежей травы, корешков и веток. Бакуго здесь, с ним, на пастбище делать нечего. Омега, отпустив радостного Иргэ полакомиться с сёстрами и братьями, ужасно нервничал от непонимания ситуации и рискнул задать вопрос. — Охотник, куда ты идёшь? Лес, которому ты принадлежишь, остался позади. – Изуку покосился на альфу, что ловко спрыгнул со своего волка и подошёл к нему ближе. Мидории пришлось задрать голову, чтобы смотреть блондину в лицо. Тот отодвинул шарф, явив восходящему солнцу своё красивое лицо со шрамом на правой щеке, и выдал: — Я хочу взять тебя в жёны. Изуку от удивления осел на мокрый снег.