У всего есть последствия

Дверь в гостиную Когтеврана отворилась перед ней, пропуская в уютное, залитое голубоватым светом пространство. Гермиона чувствовала себя чужаком, призраком, занесённым сюда случайным сквозняком. Каждый нерв в её теле кричал о необходимости бежать, спрятаться, смыть с себя всё — запах вина, запах её кожи, её страсти, её отчаяния. Она хотела лишь мельком увидеть Флёр, убедиться, что та пришла в себя, и исчезнуть. Флёр сидела у камина, закутавшись в лёгкий шёлковый плед. Её глаза были слегка покрасневшими, но она уже не плакала. Увидев Гермиону, она слабо улыбнулась, но улыбка тут же сошла с её губ, сменившись лёгкой хмуростью. — Гермиона? — её голос прозвучал тихо, с ноткой беспокойства. — Ты в порядке? Ты выглядишь… Она не договорила, но её взгляд скользнул по слегка взъерошенным, выбившимся из пучка волосам Гермионы, по её распахнутому воротнику, по не совсем обычному румянцу на щеках. И затем, почти неуловимо, её тонкие ноздри дрогнули. Ведьмы вейл были чувствительны к запахам, а Флёр — особенно. Воздух вокруг Гермионы был не просто её собственным. В нём витали едкие, чужие ноты — терпкий, почти резкий запах дорогого алкоголя, горьковатый аромат древних книг и что-то ещё… что-то тёмное, мускусное, абсолютно чуждое и оттого тревожащее. Запах Беллатрикс Блэк. И в глазах Флёр что-то щёлкнуло. Она неправильно истолковала эти улики. Она увидела взъерошенность, возбуждение, чужой запах и связала это в единую, логичную для неё картину. Ошеломлённая собственной догадкой, Флёр вскочила, сбросив плед, и подбежала к Гермионе, хватая её за руки. — Mon Dieu, Гермиона! Что она с тобой сделала? — в её голосе зазвучала паника и ярость. — Ты пошла к ней? Ты спорила с ней из-за меня? Она напала на тебя? Она причинила тебе боль? Флёр сыпала предположениями, основанными на вероятности. Её глаза забегали по лицу Гермионы, ища синяки, ссадины, признаки борьбы. Она чувствовала лёгкую дрожь в руках Гермионы и приняла её за остаточное возбуждение от схватки, а не от чего-то совершенно иного. Гермиона онемела. Губы её приоткрылись, но никакого звука не последовало. Правда, настоящая, грязная и постыдная, готова была вырваться наружу, но она сжала её в кулак где-то глубоко внутри. Признаться Флёр? Сейчас? Сказать, что эти следы на её коже — не знаки борьбы, а знаки страсти? Что этот чужой запах — это запах женщины, которая только что… Нет. Это было невозможно. Ложь, горькая и необходимая, стала её щитом. — Всё… всё в порядке, Флёр, — она заставила себя улыбнуться, надеясь, что это выглядит правдоподобно. — Я просто… поговорила с ней. Объяснила, что её поведение неприемлемо. Она… она выслушала. Гермиона попыталась мягко высвободить свои руки, но Флёр держала её крепко, её лицо было полным беспокойства и восхищения. — Ты сделала это? Для меня? Это было так храбро с твоей стороны! — её глаза заблестели. — Я чувствую её ярость на тебе… её запах… Это должно было быть ужасно! Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Слова Флёр, полные заботы и неверного истолкования, жгли её хуже любого обвинения. Она ощущала себя вымазанной грязью и такая же грязь, лживая и неотвратимая, лилась из её рта. — Да, — прошептала она, опуская глаза, не в силах выдержать её взгляд. — Это было… интенсивно. Но теперь всё кончено. Я просто хочу принять душ и лечь спать. Флёр наконец отпустила её руки и нежно коснулась её щеки. Там, где минуты назад касались губы другой женщины. Губы Беллатрикс Блэк. Оставляя по всему лицу Грейнджер влажные, собственнические следы ярости и страсти. — Конечно, ma chérie. Иди. Отдохни. И… спасибо. — она встала на цыпочки и мягко, нежно поцеловала Гермиону в губы. Это был поцелуй благодарности, полный тепла и обожания. Для Гермионы он был ощутим как пощёчина. Губы, которые только что были заняты совершенно другим поцелуем, другим телом, потеряли чувствительность. Она отшатнулась, надеясь, что Флёр примет это за усталость. — Спокойной ночи, Флёр, — бросила она через плечо и почти побежала к выходу, к потайной двери, ведущей в гостиную Гриффиндора. Гермиона мчалась по коридорам, не чувствуя под ногами камня. Всё её существо было подвержено словно агонии, разливавшейся по телу, охватывая каждый сантиметр сознания. Ей нужно было смыть это. Всё. И ложь, которую она только что сказала. И правду, которую она скрывала. И запах Беллатрикс, который, казалось, въелся в её кожу, в её волосы, в самое нутро, напоминая о том предательском, непозволительном моменте, который уже никогда не получится забыть.

***

Следующий день в Хогвартсе наступил с той же неестественной, натянутой тишиной, что царила в душах главных действующих лиц ночной драмы. Свет, лившийся из высоких окон, казался слишком ярким, слишком откровенным, будто высвечивал все тайны и следы вчерашнего безумия. В классе Защиты от Тёмных Искусств воздух был густым и неподвижным. Студенты, наученные горьким опытом, замерли в ожидании новой бури. Но бури не последовало. Профессор Блэк вошла, не глядя ни на кого. Её движения были отточенными, механическими, будто её тело двигалось на автомате, а разум витал где-то далеко. Она была безупречно одета, её волосы были убраны в жёсткий, идеальный узел, а лицо… лицо было маской из холодного, полированного мрамора. На нём не было ни ярости, ни презрения, ни усталости. Не было ничего. — Откройте учебники на странице двести сорок три, — её голос прозвучал ровно, монотонно, без единой эмоциональной ноты. — Теория противодействия Империусу. Конспектируйте. Вопросы — в конце урока. Она не смотрела на Флёр. Вообще. Взгляд её скользил по рядам, избегая одного-единственного места, будто там была дыра в пространстве. Она больше не бросала ядовитых замечаний, не придиралась, не заставляла отрабатывать заклинания до изнеможения. Она просто игнорировала её существование. И в этом равнодушии было что-то куда более пугающее, чем прежняя ненависть. Но была одна проблема. Одна точка в аудитории, которую её взгляд, вопреки всей её воле, упорно искал. Гермиона Грейнджер. Она сидела рядом с Флёр, стараясь казаться погружённой в учебник, но каждый нерв в её теле был натянут как струна. Она чувствовала на себе тяжесть этого взгляда — быстрого, украдкой, мгновенного, — прежде чем Беллатрикс резко отводила глаза, будто обжигаясь. Каждый такой взгляд отзывался в Гермионе горячим стыдом и… странным, щемящим трепетом. И тогда случилось нечто, что заставило мраморную маску профессора дрогнуть. Флёр, всё ещё благодарная и полная неверного понимания вчерашних событий, положила свою изящную руку поверх руки Гермионы. Легко, нежно, успокаивающе. Она что-то прошептала ей на ухо, и Гермиона, застигнутая врасплох, неуверенно улыбнулась в ответ. Скрип мела по доске оборвался. Беллатрикс замерла, повернувшись к классу спиной. Её пальцы так сильно сжали мел, что он раскрошился. Можно было поклясться, что воздух вокруг неё на мгновение сгустился и пошёл волнами от сдерживаемой энергии. Все затаили дыхание, ожидая взрыва. Но его не последовало. Она просто медленно, слишком медленно, опустила руку. — Продолжайте конспектировать, — её голос прозвучал чуть более хрипло, но всё так же бесстрастно. Она так и не обернулась. Беллатрикс подошла к своему столу и взяла кувшин с водой. Рука её дрожала, и вода слегка расплёскивалась, когда она наливала её в стакан. Она сделала один глоток, потом другой, будто пытаясь смыть с себя что-то горькое. Её спина, прямая и неприступная, была обращена к классу, но Гермиона видела, как напряжены её плечи, как быстро поднимается и опускается её грудь под мантией. Она видела эту титаническую борьбу за самообладание. И этот вид волновал её больше, чем любая вспышка гнева. Урок прошёл в гробовой тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом перьев. Когда пролетевший мимо колокольчик возвестил о конце урока, Беллатрикс, не оборачиваясь, просто бросила: — Свободны. Она не двинулась с места, пока класс не опустел. Гермиона задержалась у двери, её сердце колотилось. Она видела, как Беллатрикс, наконец оставшись одна, опустила голову на руки, и её плечи содрогнулись от беззвучного, глубокого вздоха. Это зрелище приковало Гермиону к месту. Она хотела подойти. Хотела сказать… что? Она не знала. Подходящих слов после всего, что произошло — не было. В этот момент её руку снова взяла Флёр. Прикосновение было мягкий, нежным, как и сама Флёр. Только почему-то любое касание Флёр до Гермионы было ей чуждым. Мягкость была сродни жёсткости. Нежность — грубости. Противоречивые чувства поглощали Гермиону, заставляя сдаваться. Принимать это. — Идём, Гермиона, — тепло сказала француженка. — Оставь её. Она того не стоит. И позволив увести себя, Гермиона в последний раз обернулась и увидела, как тёмные, полные невысказанной муки глаза Беллатрикс поднялись и встретились с её взглядом. В них не было ненависти. Только бесконечная боль и невозможность. И тогда Гермиона поняла, что самое страшное в этой ситуации было даже не её смятение и не гнев Флёр. Самое страшное было то, что эта боль на лице Беллатрикс отзывалась в её собственной душе точным, зеркальным эхом. Девушки шли по коридору, направляясь к астрономической башне в северную часть замка, где следующим предметом у Гермионы по расписанию была Астрономия. — Не стоит меня провожать, Флёр, — сказала Гермиона, не глядя на спутницу. — Ты можешь опоздать на свой предмет. Гермионе просто хотелось побыть одной. Зарыться в собственные мысли и запустить тревожный анализ всего, что происходит в её жизни. Говорить с Флёр, да и с кем-либо, сейчас не хотелось. — У меня Заклинания, так что мне тоже на север, — ответила Флёр. Флёр как бы невзначай сплела свою руку с рукой Гермионы и притянула ближе к себе. Гермиона не выпустила руку, но первое, что ей пришло в голову — капкан. Уютный, ласковый, но капкан. — Что ты хотела сказать профессору Блэк? — вдруг спросила Флёр. — Что? — Гермиона пропустила мимо ушей вопрос девушки, вспоминая расписание на эту неделю и когда в нем снова будет урок Защиты. Механически. Она часто так делала. Правда только с одним-единственным предметом. — Витаешь в облаках, Герми? — Флёр улыбнулась, сжимая сплетенные руки сильнее. Затем девушка повторила вопрос. — Я… я не знаю, — честно ответила настигнутая врасплох Гермиона. — Я думала ты всё ей сказала тем вечером. Что еще можно обсуждать с этой сумасшедшей? Гермиона выпустила руку. — Не называй её так, — прозвучало немного грубо, поэтому следом Гермиона добавила: — То есть я хотела сказать, что мы не знаем всего, что могло сделать её такой. Флёр сначала опустила взгляд на их расцепленные руки, затем подняла его на лицо Гермионы. — Ты её защищаешь, — это не было вопросом. Флёр утверждала об этом прямо, но с подозрением, что закрадывалось в её сознание каждый раз, когда она видела те взгляды, что делят между собой ученица и профессор. — Вовсе нет, — голос Гермионы поднялся на октаву. — Я всего лишь пытаюсь быть справедливой. Флёр, прошу тебя. Я не знаю, что хотела сказать. И не знаю зачем. Давай просто оставим это, ладно? Гермиона остановилась, пытаясь успокоиться. Она порядком устала от милого, щебечущего голоса рядом. — Мне пора. Спасибо, что проводила. Встретимся позже, — отчеканила Гермиона и, развернувшись, зашла в кабинет Астрономии. Бросив сумку на парту, Гермиона уселась, уставившись в стену. Откуда она могла знать, зачем остановилась? Откуда она могла знать, что хотела сказать Беллатрикс? После того случая, когда Гермиона дышала одним воздухом с Беллатрикс, когда их кожа стала неотделима, когда их волосы спутывались воедино на том старом кожаном диване… После того, как Беллатрикс выгнала её, просила забыть, кричала беспощадное «Вон!» — что должна была сказать Гермиона? И должна ли? Гермиона предстала сама себе не как всезнающая отличница, а как глубоко раненая девушка, пытающаяся оправиться от токсичной и разрушительной связи, но, которая, несмотря ни на что, стала частью её существа.