У всего есть последствия

Каменные стены Хогвартса помнили всё: и крики, и боль, и торжество. Но сейчас они хранили тихий, упорядоченный гул возрождения. Школа была отремонтирована, шрамы залатаны, но отголоски войны витали в воздухе, как призрачное напоминание. И самым живым напоминанием была она — профессор Защиты от Тёмных Искусств. Беллатрикс Блэк. Она не изменилась. Всё та же гордая осанка, те же острые черты лица, пронзительные тёмные глаза, способные остановить студента на бегу одним лишь взглядом. Её чёрные волосы были убраны в строгую причёску, а мантии, чёрные как смоль, скрывали ту же стремительную, хищную грацию. Её боялись. Боялись те, кто знал её историю лишь со слов других — шептались о пытках, о жестокости, о служении Тому Реддлу. Боялись те, кто знал её лично — от одногруппников, помнящих её блестящие, но опасные способности, до бывших однопартийцев, гнивших в Азкабане и лелеявших лютую ненависть к предательнице. Но Дамблдор знал. Снегг знал. Кингсли знал. Правда была засекреченным документом в Министерстве: Беллатрикс Блэк была самым ценным агентом Ордена. Её разум, не сломленный пытками круциатуса и прочими жуткими истязаниями с целью выведать сведения Ордена, её воля, её фанатичная преданность — всё это было обращено против Тёмного Лорда. Она играла свою роль так безупречно, что сама иногда забывала, где заканчивается притворство и начинается она сама. Только после войны, когда маска наконец упала, она обнаружила, что под ней почти не осталось человека. Лишь пустота, боль и леденящее уважение тех, кто был в курсе. Именно поэтому она согласилась на пост в Хогвартсе. Это был её ковенант, её последнее убежище. Попытка исправить то, что уже было совершено. Хоть и все обвинения были сняты, ведь почти каждый из членов Ордена дал доводы защиты, клятву на суде после падения Того-Кого-Нельзя-Называть о том, что Беллатрикс Блэк вела двойную игру, будучи на стороне тех, кто скорее хотел покончить с войной. Именно Беллатрикс Блэк приложила колоссальные усилия для того, чтобы воздвигнуть нерушимые стены защиты разума Нарциссы Малфой, когда та солгала о том, что мальчишка мёртв. Однако жертв было не сосчитать. Жертвы Пожирателей Смерти, её собственные жертвы — хоть и без изощренных расправ над несчастными — но они все же были. Много. Её главной целью было завоевание полного доверия Тома Реддла и она делала для этого всё. Порой приходилось делать такое, что снилось ей в кошмарах до сих пор, но такова была цена доверия и Темного Лорда и Ордена Феникса одновременно. Кровь на её руках уже было не смыть и Беллатрикс училась с этим жить. Пыталась. Заливая ад и ужас своего сознания огневиски в немыслимых количествах и огораживая себя от любых внешних контактов с миром. Она предпочитала проживать свою жизнь — или то, что от неё осталось — в полном одиночестве.

***

Гермиона Грейнджер вернулась в школу по зову ума, а не сердца. Сердце было разбито, нервы истончены до предела. Она могла бы получить любое место в Министерстве без диплома, но ей нужно было завершить начатое. Вернуться к истокам. Найти себя ту, что была до войны, среди книг и запаха старого пергамента. Хогвартс был для нее настоящим домом. После войны, разрухи и потерь ей нужно было вернуться туда, где все начиналось, чтобы помочь восстановиться не только физически, но и духовно. Это способ исцелиться, вернувшись к истокам. Учеба для Гермионы — это не просто получение оценок. Это структура, порядок и контроль. После хаоса войны ей нужно было снова обрести контроль над своей жизнью. Сдать С.О.В. — значит поставить логическую, завершающую точку в своей школьной жизни, которую так грубо оборвал седьмой год. Она чувствует долг перед теми, кто не вернулся. Вернуться и учиться — значит жить за них. Она мысленно обещает Фреду, Люпину, Тонкс и другим, что Хогвартс снова будет местом, где царит магия знаний, а не страх. Отношения с Роном закончились так толком и не начавшись. Привязанность Гермионы была навязанным войной чувством, где приходится цепляться за всё оставшееся, что ещё живо, что может чувствовать, дать тепло и поддержку. У них была, есть и будет прекрасная дружба, где каждый будет верен друг другу до самого конца, но не что-то большее — Гермиона не могла этого дать. К счастью Гермионы, разрыв прошел мирно — не было истерик и слёз, не было и выяснения отношений, оба пришли к мирному соглашению о том, чтобы закончить с этим и двигаться дальше. И вот она сидела на первом уроке Защиты, чувствуя, как спина непроизвольно выпрямляется под тяжёлым взглядом профессора. Очень большая, чрезвычайная по силе проявления, сила исходила от профессора Блэк. Женщина с таким рвением, таким пылом вела предмет, что не слушать её — было невозможно. Гермиона поглощала то, что ведала классу Блэк, прожжённая опытом войны. «Лекции» — это было слишком мягкое слово для того, что происходило на её занятиях. Это были интенсивные, почти жестокие мастер-классы по выживанию. Блэк не читала мораль о силе дружбы. Она говорила о боли, о страхе, о том, как использовать слабости противника. Её заклинания были отточены до блеска, движения — быстры и смертельно точны. — Чувства, мисс Грейнджер, — как-то раз сказала она, холодно оглядев попытку Гермионы выполнить невербальное заклинание, — это роскошь, которую вы не можете себе позволить в момент боя. Гнев, отчаяние, даже любовь… всё это уязвимости. Ими воспользуются. Разорвут вас на части. — А что же тогда двигает заклинанием, если не чувство? — выпалила Гермиона, не в силах сдержаться. Тёмные глаза профессора Блэк сверкнули чем-то, отдалённо напоминающим интерес. — Воля, — прорезал её низкий, вибрирующий голос. — Абсолютная, несгибаемая воля. Чувства неустойчивы. Воля — нет. Запомните это. Гермиона запомнила. Она начала задерживаться после уроков, задавая уточняющие вопросы о теории, с которой не была согласна. Споры стали их формой общения. Яростные, интеллектуальные, бесконечно напряжённые. Гермиона видела, как в глазах Блэк вспыхивает огонь, которого не было на обычных уроках — не безумие, о котором шептались легенды, а острый, живой, почти голодный ум. Беллатрикс, в свою очередь, видела не просто знаменитую «умнейшую ведьму своего поколения». Она видела блестящий, отполированный войной алмаз, в котором её собственные слова преломлялись и возвращались с новой, неожиданной силой. Эта девочка… эта женщина не боялась её. Уважала — да. Но страх? Нет. В Гермионе было то, чего так не хватало самой Беллатрикс — непоколебимая моральная опора, которую не сломили даже самые тёмные времена. Их «некая связь» началась с книг. Гермиона обнаружила в запретной секции редчайший фолиант по оккультной теории защиты и оставила на столе профессора с запиской: «Я полагаю, воля должна быть подкреплена знаниями, иначе это просто упрямство. С уважением, Г.Г.». На следующем занятии книга ждала её на парте, за которой обычно сидела Гермиона. На полях были оставлены язвительные, невероятно точные комментарии чётким, размашистым почерком. В одном месте было выведено: «Наивно, но остроумно. — Б.Б.». Так начался их тихий, тайный диалог. Их обеих притягивало то, что зарождалось в их связи, но каждая упорно не желала этого признавать. Однако неизменно они продолжали обмениваться книгами, заметками, идеями, создавая в этих действиях особый ритуал, без которого не мог существовать их следующий день. Встречались взглядами в библиотеке и тут же отводили глаза, будто обжёгшись, но обе знали точно, — что этот контакт им нужен, по какой-то своей — особенной — причине. И у каждой причины были разные: у Беллатрикс — неподдельное желание по изголодавшемуся уму, тяга вбирать в себя знания и стремление смотреть на всё с точки зрения логики — чего было в Гермионе с лихвой; у Гермионы — отчаянная попытка узнать женщину, жгучий интерес знать всё, что знает сама Беллатрикс — для Гермионы она была кладезем знаний. Но обе не договаривали сами себе. Обе чувствовали что-то еще, что-то, что было на поверхности, пока еще призрачным, но уже различимым — они топили это в себе, боясь даже подумать о более глубинных мотивах возникновения контакта между ними. Напряжение росло, витало в воздухе, как предгрозовая молния. Однажды ночью Гермиона, блуждая по коридорам, услышала доносящиеся из Зала Трофеев звуки быстрых, яростных заклинаний. Она заглянула внутрь и застыла. Беллатрикс отрабатывала связку. Она двигалась как тень, её палочка была продолжением руки, каждое движение заканчивалось взрывом света или клубом чёрного дыма. Она дышала тяжело, её лицо было искажено не злобой, а каким-то древним, диким страданием. Будто она сражалась с призраками своей собственной жизни. И она была прекрасна в этой своей первобытной, опасной силе. Заклинание сорвалось с палочки Беллатрикс и рикошетом полетело к дверям. Гермиона инстинктивно бросила щит. Зелёный свет раскололся о её «Протего» с оглушительным грохотом. Воцарилась тишина. Беллатрикс стояла, грудь вздымалась, выбившиеся пряди кудрявых, непослушных волос ниспадали на лицо профессора, палочка была направлена на Гермиону. — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — её голос был низким и хриплым. — Я… я услышала шум, — выдохнула Гермиона, опуская палочку. Её руки дрожали. Беллатрикс медленно опустила искривлённую палочку, направленную на испуганную девушку. Она подошла ближе, и Гермиона почувствовала исходящее от неё тепло, запах земли после дождя и ночного воздуха. — Ты могла пострадать. — Я умею защищаться. — От меня? — в голосе Беллатрикс прозвучала горькая усмешка. Гермиона посмотрела прямо на неё. Впервые без тени страха, без спора, без маски ученицы перед учителем. — Особенно от вас. Я прошла войну. — напомнила Гермиона. — А я прошла две. Всё ещё думаешь, что смогла бы защититься от меня? — всё с той же горечью в голосе, парировала Блэк. Их взгляды встретились. Что-то переломилось в воздухе, стало плотным и звенящим. Гермиона видела не сумасшедшую пожирательницу смерти и не строгого профессора. Она видела уставшую, одинокую женщину, носившую на себе груз чужих жизней и чужих смертей. Женщину, пережившую две магические войны, сохранив при этом здравый смысл. Беллатрикс видела не ребёнка, не героиню войны. Она видела равную. Ту, чья воля могла поспорить с её собственной. Ту, в чьих глазах горел огонь, который не жёг, а согревал. Беллатрикс сделала шаг назад. Стена снова опустилась, как и должно было быть, ледяная и непроницаемая. — Иди в свою башню, Грейнджер. Поздно. Гермиона кивнула и ушла, чувствуя, как её сердце бешено колотится о рёбра.

Спустя дни, занятия, взгляды украдкой, они не говорили об этом инциденте. О том, что они обе что-то почувствовали в ту ночь, стоя друг напротив друга. Что-то, что было одинаковым, но чему они не могли дать названия. Но с того дня всё изменилось. Взгляды стали дольше, ещё более натянутыми. Молчание между словами — ещё более красноречивым. Они стояли у окна в пустом классе после уроков, глядя на озеро, окрашенное закатом в багровые тона. — Война закончилась, — тихо сказала Гермиона, не глядя на профессора. — Вы можете позволить себе чувства. Позволить что-то кроме книг и виски. — Гермиона часто различала запах алкоголя и старого пергамента, что исходил от профессора Блэк. — Это такой парфюм, Грейнджер, — поторопилась объясниться Беллатрикс, но в конце все же добавила: — Про виски никому. Узнаю — будешь наказана до конца обучения. Гермиону тронула легкая улыбка. Она никогда бы не стала обсуждать Беллатрикс с кем-то. Это было что-то её, что-то личное, чего она не могла объяснить даже себе. Но она оставалась непреклонна. — И всё же, профессор, — посмотрев на женщину, продолжила Гермиона, — вы держите себя, контролируете и подавляете всё, что только начинать в вас взрастать — почему? Беллатрикс не повернулась. Её профиль был резок и печален. Неужели это так заметно? Девчонка словно чует всё нутро, всю сущность Беллатрикс. — Привычка — вторая натура, мисс Грейнджер. Некоторые маски прирастают к коже так, что их уже не отделить. — Это не маска, — прошептала Гермиона всё ещё рассматривая профиль женщины. — Это щит. И вы можете опустить его. Хотя бы… со мной. — последние слова вырвались из Гермионы, отчаянно желая добраться до самой сути Беллатрикс. Беллатрикс закрыла глаза, будто от боли. Её пальцы сжали подоконник так, что кости побелели. — Ты не знаешь, о чём просишь, — тихо ответила Блэк. — Я знаю. И я… всё равно прошу, — Гермиона осмелилась произнести это вслух, не думая о возможных последствиях. Она точно знала, что эти слова должны быть озвучены. Молчание повисло между ними, тяжёлое и полное невысказанного признания. Беллатрикс не нашлась, что ответить. Отрицание связи — их общей, друг с другом — трещало по швам, и сквозь него прорывалась та самая общность — магнитная, пугающая и неотвратимая. Они ещё не признались в этом сами себе, а другу и подавно, не коснулись друг друга физически, но эмоционально — с избытком, сполна. Но в залитом закатным светом классе было ясно: их воля, столь восхваляемая Беллатрикс, была бессильна против того, что их неудержимо влекло друг к другу.

***

После вечерней «Защиты», что была по расписанию в один из учебных дней закат начинал сменяться сумерками, залившими класс темно-синим сиянием, но профессор Блэк и Гермиона всё ещё находились в кабинете, провожая глазами тех, кто выдержал этот интенсивный и поздний урок. После того, как дверь закрылась за последним студентом, Гермиона учтиво спросила женщину: — Могу ли я задержаться в классе? — Пропустишь ужин? — спросила женщина, смотря на Гермиону поверх очков, которые надевала для проверки работ. — Меня жутко заинтересовал трактат о котором вы говорили, — чуть ли не выпалила Гермиона, оправдывая и подкрепляя свое право находиться здесь после занятия. — «Аркания Обскура: Анатомия Тёмных Чар и Методы их Нейтрализации», могу я попросить вас дать мне с ним ознакомиться? Беллатрикс задержала взгляд на девушке полный заинтересованности. Как в самой девушке — Беллатрикс не могла этого отрицать — так и в её выборе. — Интересный выбор, — вставая со своего места и находя плотный, древний свиток, констатировала Блэк, — Чтобы победить врага, нужно знать его лучше, чем он знает себя сам. Этот трактат даст вам это знание. Это не просто писание о защите — это энциклопедия тьмы, написанная со светом разума. Беллатрикс подошла к первому ряду парт не торопясь, затем прошла до парты, за которой сидела Гермиона. Снова задержала взгляд на янтарных глазах молодой ведьмы. Гермиона не стала разрывать контакт, выдерживая и принимая взгляд Беллатрикс. — Конечно, вы можете задержаться, мисс Грейнджер, — Беллатрикс протянула тяжелый свиток девушке напротив. — Более того, раз вы так заинтересованы — вы можете взять трактат себе на некоторое время. Гермиона с благоговением приняла из рук профессора знания о тёмной магии. — Вы действительно можете дать его мне? — спросила Гермиона разглядывая ветхий пергамент. — По какой-то причине, мисс Грейнджер, я не боюсь вам доверить это. — пользуясь моментом пока та разворачивала древний текст, Беллатрикс не спускала глаз с девушки. Её компания отчего-то не раздражала женщину, привыкшую к одиночеству, наоборот, Беллатрикс была довольна, что Гермиона в очередной раз задержалась в кабинете. — Уверена, что вы будете деликатны, — добавила профессор. Уголки губ Гермионы поползли вверх — с книгами, а уж тем более с такими древними писаниями Гермиона точно была деликатна и особенно нежна. Всё естество Гермионы трепетало, легкая дрожь вибрировала на кончиках пальцев. Только вот Гермиона не могла понять — от свитка ли это? Или от женщины, что стояла так близко, наблюдая за ней? — Занимайтесь, мисс Грейнджер, — Блэк, развернувшись на пятках, прошла к своему дубовому столу, — займусь и я. Беллатрикс принялась проверять эссе студентов на тему: «Патрулируя границу: Является ли цель оправданием для средств в Защите от тёмных искусств?». Женщина поймала себя на мысли, что хочет скорее добраться до работы Грейнджер. Что ей до ужаса любопытно, что думает Гермиона и найдутся ли и здесь точки их соприкосновения. Тишина, нарушаемая скрежетом перьев, была гуще и красноречивее любых слов. Гермиона время от времени чувствовала, как на неё смотрит Беллатрикс — не взгляд профессора, оценивающий ученика, а взгляд женщины, изучающей другую женщину. Это был тяжёлый, почти осязаемый взгляд, от которого по коже бежали мурашки и перехватывало дыхание. Гермиона отвечала тем же. Созерцая не стальную маску, а усталость в уголках глаз, едва заметную дрожь в сжатых губах. Она видела ту самую вымученность, что пряталась за волей и железной дисциплиной. Беллатрикс, ощутив на себе изучающие глаза Грейнджер, приподняла голову, встречаясь с Гермионой взглядом поверх очков. Они сидели так, будто завороженные, не в силах разорвать зрительный контакт и мир за пределами класса становился ирреальным, почти что иллюзорным. Здесь и сейчас был лишь их общий момент, момент в котором недосказанность пульсировала, искрила, просилась быть высказанной кем-то из них. Но обе могли себе позволить лишь молчание с полным, всепоглощающим пониманием того, что их связь крепнет с каждой секундой. Резкий скрип открывающейся двери разбил этот момент, вспарывая скрежетом пространство. — Гермиона? Ты здесь? Мы договорились встретиться в библиотеке! Голос был мелодичным, с очаровательным французским акцентом, который заставил Беллатрикс вздрогнуть и резко отвести взгляд, словно её ошпарили кипятком. Её лицо вмиг стало непроницаемой, холодной маской. В дверях стояла Флёр Делакур. Её серебристые волосы казались призрачным сиянием в полумраке, а фигура, даже в простых школьных мантиях, выглядела невероятно элегантно. Её голубые глаза скользнули с растерянной Гермионы на Беллатрикс, и в них мелькнуло лёгкое удивление. — Профессор, — кивнула она вежливо, но без тени того страха, что был у других. Флёр слишком много повидала, чтобы бояться просто строгого взгляда. — Мисс Делакур, — голос Беллатрикс прозвучал как удар хлыста по замёрзшему воздуху. — В Хогвартсе принято стучать, прежде чем входить в закрытое помещение после уроков. Или в Шармбатоне этому вас не научили? Лёгкая улыбка тронула губы Флёр. — Простите, профессор. Я искала подругу. Гермиона, ты идёшь? — Я… да, конечно, — Гермиона смущённо откашлялась, чувствуя, как жар заливает её щёки. Она поспешно собрала свои вещи с парты, но с особой осторожностью положила трактат в сумку, поверх всего остального. Гермиона желала поскорее покинуть кабинет, но сама не могла толком объяснить — почему? Одной, лишь только одной, из возможных причин, конечно, была Флёр. Она не хотела щебетать с подругой здесь, при Беллатрикс. Гермиона ощущала исходящее от профессора леденящее напряжение и не понимала его причины. — До завтра, профессор Блэк, — сказала Гермиона, бросая мимолетный, смущенный взгляд. Беллатрикс не ответила. Она лишь опустила взор на пергаменты, лежавшие на её столе. Поза женщины была напряжённой и неприступной. Последняя непроверенная работа была подписана аккуратным почерком: Гермиона Грейнджер. Гермиона, со странным чувством вины и смятения, вышла в коридор вместе с Флёр, тихо прикрывая за ними дверь. — Гермиона, ты пропустила ужин, — Флёр зашуршала в бумажном пакете, что был у неё в руках, — Я отложила для тебя кое-что, знала, что ты будешь голодна. — Ты прелесть, Флёр, — грустно ответила Гермиона, принимая из рук девушки сверток с сэндвичем. Есть не хотелось, но Гермиона не желала огорчать девушку, что проявила к ней заботу, что подумала о том, чтобы накормить подругу. Натянув улыбку, Гермиона сделала маленький кусочек. — Нельзя быть такой милой, когда ты всего лишь ешь сэндвич, Гермиона, — Флёр подмигнула девушке и взяла под руку. Девушки направились в общий коридор, чтобы разойтись по своим факультетским спальням. Флёр делилась с Гермионой своим днем и подмечала, на её взгляд, самые интересные события. Гермиона же слушала подругу в пол уха, разум девушки отчаянно цеплялся за тёмные глаза, что не спускали с неё глаз в кабинете. Только эти глаза — только это — было тем единственным о чем думала Гермиона.

***

С того вечера что-то изменилось. Напряжение между Гермионой и Беллатрикс не исчезло, но стало искажаться, приобретая новый, опасный оттенок. Недосказанность, слова, что были не озвучены — витали вокруг, между, сквозь них и над ними, делая воздух вибрирующим, пространство горячим. Флёр, переведённая на седьмой курс для завершения образования, стала тенью Гермионы. Их старая дружба, рождённая в огне Битвы за Хогвартс, вспыхнула с новой силой. Флёр была остроумна, обаятельна и невероятно красива. И все, включая, казалось, саму Гермиону, видели, что французской волшебнице нужно куда больше, чем просто дружба. Она ловила каждое слово Гермионы, её прикосновения к руке, к плечу — стали слишком частым и немного затяжным. Она смотрела на Гермиону с обожанием, которое было невозможно игнорировать. И Беллатрикс это видела. Как она могла этого не видеть, когда каждый раз цепляясь взглядом за Гермиону она неизменно рядом видела Флёр. Нечто внутри неё сжималось. До боли. До побелевших костяшек на руках. До сжатой челюсти. На своих уроках она стала беспощадна к Флёр. Любая, даже самая незначительная ошибка, любая неточность в произношении заклинания тут же высмеивалась её острым, ядовитым языком. — Делакур, — её голос резал воздух, когда Флёр немного замешкалась с контрзаклинанием. — Вы планируете обезоружить противника очаровательной улыбкой? Потому что ваша боевая магия, похоже, сегодня приказала долго жить. Ещё раз. Флёр краснела, но держалась с достоинством, что, казалось, злило Беллатрикс ещё больше. Но вместе с тем и желание замучить Флёр тоже увеличивалось. По абсолютно иррациональным побуждениям, которые Беллатрикс отгоняла от себя словно те были мошками. Ревность? Что за вздор! — проносилось в голове у Беллатрикс. Просто блондинка меня раздражает, вот и всё! Для Гермионы же у профессора Блэк теперь было каменное, отстранённое выражение лица. Их интеллектуальные дуэли после уроков сошли на нет. Беллатрикс будто воздвигла между ними невидимую стену. Когда Гермиона пыталась заговорить, задать вопрос о домашнем задании, та ограничивалась сухими, односложными ответами и быстро удалялась, взметая чёрные мантии. Гермиона не понимала. Она ловила на себе взгляд Беллатрикс — тёмный, горящий, полный какой-то невысказанной ярости и обиды, — но он тут же отводился, едва их глаза встречались. Однажды Гермиона зашла в кабинет Защиты от Тёмных Искусств и застала Беллатрикс стоящей у своего стола. Она сжимала в руке изящный пергаментный свиток — явно работу Флёр по древним рунам — и её пальцы сжимали его так, будто хотели испепелить. Услышав шаги, Беллатрикс резко обернулась. В её глазах бушевала буря. Ярость. Ревность. Та самая, дикая и неуправляемая, что когда-то делала её такой опасной. — Вам что-то нужно, мисс Грейнджер? — прошипела она, и её голос звучал низко и опасно. — Я… забыла вернуть вам трактат, помните, я брала его тогда… — тихо сказала Гермиона, внезапно почувствовав себя на краю пропасти. Беллатрикс швырнула свиток на стол. — Тогда оставляйте его и уходите. К вашей… подруге. И в этом слове, в том, как она его выкрикнула, с ненавистью и презрением, всё вдруг встало на свои места. Ледяные взгляды. Колкости в адрес Флёр. Эта стена. Эта ярость. Это была ревность. Чистая, неконтролируемая, животная ревность. То, что Беллатрикс отрицала, но то, что было настолько очевидно. Гермиона застыла на месте, её разум пытался осмыслить это открытие. Беллатрикс Блэк, самая опасная ведьма своего поколения, ревновала. Её. Гермиона увидела, как сжаты челюсти Беллатрикс, как вздымается её грудь в попытке взять под контроль бушующие внутри эмоции. Увидела миг неподдельной, сырой агонии в тех тёмных глазах, прежде чем в них снова воцарилась привычная ледяная стена. — Я сказала уходите, Грейнджер, — это прозвучало как последнее предупреждение. Как заклинание, готовое сорваться с губ. Но Гермиона не ушла. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её сердце колотилось где-то в горле. Ноги будто налились свинцом, но Гермиона шла превозмогая эти ощущения. — Вы… вы ненавидите её, — прошептала она, не в силах поверить в это. — Вы ненавидите Флёр только за то, что она со мной разговаривает. Беллатрикс замерла. Казалось, даже воздух перестал двигаться. В её глазах плескалась тень былого безумия, смешанная с чем-то совершенно новым — со стыдом и ужасом от потери контроля. — Выйдите, — её голос дрогнул. Впервые за всё время Гермиона услышала в нём не силу, а слабость. — Пожалуйста. Но было уже поздно. Правда витала в воздухе между ними, густая и горькая, она давно просилась наружу и сейчас разливалась магмой, окутывавшей двух женщин. И отрицать её было бесполезно. Тишина в кабинете стала звенящей, напряжённой до предела. Слово «пожалуйста», произнесённое этим низким, дрогнувшим голосом, ударило Гермиону сильнее любого крика. Оно обнажило ту самую трещину в гранитной броне Беллатрикс, которую она так яростно защищала. И Гермиона, всегда действовавшая логично и обдуманно, на этот раз поддалась порыву. Её разум кричал об опасности, о безумии этого поступка, но её рука, будто жившая своей собственной жизнью, медленно поднялась. Гермиона видела, как глаза Беллатрикс расширились от шока, но та не отшатнулась. Не двинулась с места, загипнотизированная, как кролик перед удавом, этим простым, невероятным прикосновением. Кончики пальцев Гермионы коснулись её щеки. Кожа была удивительно мягкой, почти бархатистой, и обманчиво хрупкой под подушечками её пальцев. Она почувствовала лёгкую дрожь, пробежавшую по телу женщины под её прикосновением. Грейнджер провела пальцем по высокой скуле, ощущая напряжённую мышцу под ней, следя за линией, что вела к виску, где пульсировала жилка. Это было мгновение чистой, безрассудной близости. Миг, в котором исчезли все роли — профессора и ученицы, героини и грешницы. Остались только они две и это оголённое, незащищённое ничем чувство, витавшее между ними. — Почему? — прошептала Гермиона, её голос звучал приглушённо в тишине кабинета. — Почему вы ненавидите её? Скажите мне. Её палец всё ещё касался щеки Беллатрикс. Та стояла, не двигаясь, её тёмные глаза, полные смятения и невысказанной печали, были прикованы к лицу Гермионы. Казалось, она сама не верила в происходящее. Что кто-то осмелился прикоснуться к ней так… нежно. Что она позволила кому-то это сделать. — Ты не понимаешь, — наконец выдохнула она, и её голос был хриплым шёпотом, лишённым привычной силы. Это был голос израненной души, которую вдруг коснулись, и от этого стало только больнее. — Тогда объясните мне, — настаивала Гермиона, не убирая руки. Её собственное сердцебиение оглушало её. — Объясните, почему вы смотрите на меня так, будто хотите одновременно оттолкнуть и… и… Она не смогла договорить. Слова застряли в горле. Беллатрикс зажмурилась, будто от физической боли. Её собственные пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Признание рвалось наружу и Беллатрикс была не в силах его сдерживать. — Она смотрит на тебя, — прошипела она сквозь зубы, и в её голосе снова прорвалась та самая ядовитая ревность. — Она смотрит на тебя так, как не смеет смотреть никто. Она касается тебя… и от одного этого зрелища меня тошнит. Она открыла глаза, и в них пылал огонь. Следующее, что Беллатрикс доставала из себя, что так безумно скрывала и отказывалась в это верить, выскочило наружу: — Она хочет тебя. Это написано на её глупом, прекрасном лице. И ты... ты позволяешь ей это. Гермиона замерла, осознание ударило её с новой силой. Это было не просто раздражение или неприязнь. Это было что-то первобытное, собственническое и дикое. — А вы? — рискнула она задать главный вопрос, её палец всё ещё лежал на щеке Беллатрикс, словно анкер, удерживающий их обеих в этом безумном моменте. — Как вы на меня смотрите? Чего вы хотите? Беллатрикс резко дёрнула головой, отрываясь от её прикосновения, будто оно обжигало. Она отступила на шаг, её лицо исказила гримаса борьбы. Древние инстинкты, годы притворства, стены, выстроенные вокруг сердца — всё это сражалось внутри неё. — Я хочу, чтобы ты ушла, — выдохнула она, но в её голосе не было прежней силы. Это была мольба. — Уходи, Грейнджер. Пока не стало слишком поздно. Пока я… Она не закончила. Она обернулась к окну, спиной к Гермионе, её плечи были напряжены под чёрной мантией. Вся её фигура выражала такую агонию и такое одиночество, что у Гермионы сжалось сердце. Гермиона поняла, что сегодня большего она не добьётся. Стены были снова возведены, пусть и шатко. Но теперь она знала. Теперь она видела ту самую пропасть, и знала, что стоит на её краю. — Хорошо, — тихо сказала Гермиона, её пальцы всё ещё чувствовали тепло кожи Беллатрикс. — Я уйду. Она медленно повернулась и направилась к двери. У самого выхода она остановилась и обернулась. — Но это не конец, профессор. Нам придётся вернуться к этому. И, прежде чем Беллатрикс успела что-то ответить, Гермиона вышла, оставив её одну в темнеющем кабинете, с битвой, бушующей внутри, и с призрачным ощущением прикосновения, которое жгло её кожу ярче любого заклинания.

***

Недели, последовавшие за тем вечером в кабинете, были для Гермионы временем смятения. Её разум, всегда такой ясный и логичный, теперь постоянно возвращался к тому моменту: к бархатистой коже под её пальцами, к дрожи в голосе Беллатрикс, к горькой печали в её глазах. Головная боль часто давала о себе знать от дотошного, бесконечного повторения того диалога, в поисках скрытых смыслов и упущенных возможностей. В этот вакуум нерешительности легко и красиво вошла Флёр Делакур. Её ухаживания были так же изящны, как и она сама. Она не давила, не требовала. Она была просто… там. С чашкой горячего чая, когда Гермиона выглядела уставшей после ночи за книгами. С лёгкой, ни к чему не обязывающей шуткой, которая заставляла Гермиону улыбаться. С восхищённым взглядом, когда та блестяще отвечала на уроке. Она была безопасной гаванью. Предсказуемой. Лёгкой. И после всей неопределённости и хаоса войны, после ледяной бури, исходившей от Беллатрикс, это притягивало. Гермиона решила дать шанс. Разумом. Потому что её сердце, предательское и упрямое, явно выбирало не Флёр. Оно выбирало тёмные глаза, полные бури, и низкий голос, произносящий её имя с таким надрывом. Но позволить себе это? Признать это? Нет. Это было за гранью возможного. Это было безумием. Их поцелуй случился в тихом коридоре у библиотеки. Это было мило, нежно и… правильно, с точки зрения логики. Флёр была прекрасна, её губы мягки, а руки — уверены. Гермиона ответила на поцелуй, пытаясь убедить себя, что это то, чего она хочет. Что это её выбор. Но в груди была лишь пустота и тихий, навязчивый шепот: «Не та. Не та».

***

В это же время в своей личной комнате, в башне, куда редко ступала нога другого человека, профессор Беллатрикс Блэк боролась с демонами иным способом. Способом, что был ей привычнее и ближе всех других возможных правильных. На столе стоял хрустальный графин с тёмно-янтарным виски. Её излюбленный огненный напиток, достаточно крепкий, чтобы выжечь из памяти навязчивые образы. Она налила второй бокал, не разбавляя. Пальцы сжимали хрусталь так, что вот-вот треснет. Она пыталась заглушить это. Это непонятное, корчащееся внутри чувство к Грейнджер. Эта смесь ярости, желания, болезненной нежности и всепоглощающего страха. Она, пережившая пытки и войну, боялась… девчонку. Вернее, той власти, что та над ней внезапно возымела. А потом она увидела это. Случайно проходя по коридору, возвращаясь с ночной прогулки по запретному лесу, она застыла как вкопанная. В мягком свете факелов, у двери в библиотеку, стояли они. Флёр склонилась к Гермионе, их силуэты слились в один. Поцелуй был нежным, продолжительным, красивым, как отвратительная открытка. Беллатрикс почувствовала, как мир сузился до этой картинки. В ушах зазвенело. Кровь ударила в виски, горячая и ядовитая. Что-то тёмное и уродливое, знакомая старая ярость, поднялось из глубины души, грозя сорваться с цепи. Она не издала ни звука. Не двинулась с места. Она просто стояла в тени, выпивая эту сцену вместе с желчью, подступившей к горлу. А потом развернулась и ушла. Быстро, почти бегом, в своё убежище. Теперь, глотая виски, она пыталась стереть это изображение. Выжечь его. Но оно было выжжено на её сетчатке. Каждая деталь: как рука Флёр коснулась щеки Гермионы, как её серебристые волосы блестели в свете факелов, как Гермиона… не оттолкнула её. Беллатрикс залпом допила бокал и с силой швырнула его в камин. Хрусталь разбился с удовлетворяющим звоном. Но это не помогло. Ничто не помогало. Как избавиться от этого?! — яростно звенело в сознании Беллатрикс. Как избавиться от чувств к девчонке?! Как так вышло, что нерушимые, многолетние стены, выстроенные Беллатрикс собственноручно, пали перед ней? Камень за камнем, кирпичик за кирпичиком, что выкладывала женщина вокруг себя, отгораживаясь от кого угодно, разлетались в стороны от одного взгляда Грейнджер. То прикосновение… тот момент слабости в собственных ногах Беллатрикс… — как всё это выжечь, стереть из памяти и снова стать той неподступной Беллатрикс Блэк? Ответы на все эти вопросы Беллатрикс упрямо искала на дне стакана, но каждый раз осушив бокал до самого дна — она видела там лишь пустоту.

***

На следующем уроке Защиты атмосфера была ледяной. Беллатрикс, бледная, с тёмными тенями под глазами, но идеально собранная, была беспощадна ко всем, но к Флёр — особенно. Её критика была отточенной, язвительной и смертельно опасной. Она заставила её отражать сразу три ослепляющих заклинания подряд, пока та не оказалась на полу, ослеплённая и дезориентированная. — Недостаточно, Делакур! — её голос скрипел, как ледяная крошка. — Ваш противник не будет церемониться! Он не будет ждать, пока вы закончите свои… томные взгляды! Гермиона смотрела на это, и сердце её сжималось. Она видела боль в глазах Флёр, но также видела и нечто иное — холодную, почти убийственную ярость в глазах Беллатрикс. И она понимала. Понимала всё. Это была не просто ненависть. Это была ревность. Настоящая, неистовая, пожирающая изнутри. И когда её взгляд встретился с взглядом профессора, в нём не было и тени того замешательства, что было тогда в кабинете. Был только лёд, ненависть и бездонная тоска. Гермиона поняла, что своей попыткой убежать в безопасные объятия Флёр она причинила муки им обеим. И самое ужасное, что часть её, та самая, предательская часть, смотрела на эту ледяную ярость и чувствовала не страх, а странное, щемящее торжество. Она была для Беллатрикс не просто ученицей. Она была чем-то большим. И эта мысль пугала её до глубины души и одновременно заставляла сердце биться чаще. Звонок с урока прозвучал как избавление. Студенты, бледные и подавленные, почти бегом ринулись к выходу, не в силах вынести леденящую атмосферу, созданную профессором Блэк. Флёр с трудом поднялась с пола, всё ещё моргая, пытаясь прогнать пятна из глаз после ослепляющих заклинаний. Её гордая осанка была сломлена, губы дрожали. Гермиона, сердце которой сжималось от вины и сочувствия, подошла к Флёр, осторожно взяв за локоть, игнорируя женщину, что наблюдала за ними исподлобья. — Всё в порядке? Дай я посмотрю, — Гермиона аккуратно коснулась покрасневшей руки Флёр, на которую та приземлилась. — Прошу тебя, давай выйдем из этого адского места, — шепотливый голос Флёр дрожал. — Конечно, дай я тебя обхвачу, — Гермиона обвила хрупкую талию своей рукой, закинув больную руку Флёр себе на плечо, — вот так, идём. Флёр лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, и позволила Гермионе вывести её из класса в безлюдный альков неподалёку. Как только они скрылись от посторонних глаз, защитные чары Флёр рухнули. Слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, хлынули ручьём. Она уткнулась лицом в плечо Гермионы, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. — Я н-не понимаю, — всхлипывала она, её изысканный акцент исказился от слёз. — За что? Что я ей с-сделала? Она смотрит на меня, как будто я… я что-то гадкое, ползучее… Она ненавидит меня, Гермиона! Гермиона молча обнимала её, гладя по спине. Она понимала всё. Каждую причину, каждую вспышку этой безумной, несправедливой ненависти профессора. И это понимание тяготило её, как камень на шее. Она не могла сказать правду. Не могла признаться, что причина этой жестокости — она сама. — Всё хорошо, Флёр, — тихо говорила она, её голос звучал приглушённо в камне алькова. — Всё хорошо. Она несправедлива. Это не твоя вина. Ты сильная. Ты справишься. Она поцеловала её в висок, чувствуя солёную влагу слёз на своих губах. Это были успокаивающие, дружеские поцелуи, попытка утешить, а не разжечь страсть. Но в её собственном сердце не было ни тепла, ни успокоения. Там бушевала собственная буря — ярость за несправедливость, боль за Флёр, и жгучее, неистовое желание повернуться, ворваться обратно в тот кабинет и потребовать ответов у женщины, которая довела всё до этого. — Спасибо тебе… — шептала Флёр, — Спасибо, что ты есть. Произнесённое Флёр гулко ударилось где-то за грудной клеткой Гермионы. «Спасибо, что ты есть». Гермионе было невыносимо жаль девушку, что была подвержена несправедливости и жестокости Беллатрикс. — Я рядом, Флёр. Я рядом, — также тихо отвечала Гермиона. Успокоив Флёр и пообещав встретиться с ней позже в гостиной Когтеврана, Гермиона наблюдала, как она уходит, всё ещё вытирая глаза. И тогда её собственные чувства, сдержанные и контролируемые, вырвались на свободу. Это было неправильно. Несправедливо. Беллатрикс Блэк, со всей своей болью и своими демонами, не имела права вымещать их на невинной стороне. Она не имела права ломать Флёр только потому, что та осмелилась желать того, чего желала сама Беллатрикс. Решимость, холодная и острая, как лезвие, наполнила Гермиону. Она развернулась и твёрдыми шагами направилась обратно к кабинету Защиты от Тёмных Искусств. Она не постучала. Она просто распахнула дверь и вошла внутрь. Беллатрикс стояла у своего стола, спиной к двери, опираясь руками о деревянную столешницу. Её плечи были напряжены. Рядом на подносе стоял пустой бокал, и в воздухе витал сладковатый, терпкий запах эльфийского вина. — Профессор Блэк, — голос Гермионы прозвучал твёрдо, без тени прежней неуверенности. — Нам нужно поговорить. Беллатрикс медленно обернулась. Её лицо было маской холодного безразличия, но глаза — её глаза выдавали всё. Они были красноватыми, уставшими, и в них плясали демоны, которых она пыталась утопить в алкоголе. — Мисс Грейнджер, — она произнесла её имя с преувеличенной, ядовитой вежливостью. — Урок окончен. Кабинет закрыт. Убирайтесь. — Нет, — отрезала Гермиона, захлопнув за собой дверь. Она сделала несколько шагов вперёд, останавливаясь посреди комнаты. — Вы сегодня перешли все границы. Ваше поведение по отношению к мисс Делакур было недостойно профессора Хогвартса. Это было жестоко, беспричинно и непрофессионально. Беллатрикс усмехнулась, коротко и сухо. Звук был похож на сухой треск. — Я не обязана быть профессиональной с теми, кто демонстрирует вопиющую слабость. Это урок. Суровая реальность. Если она не может его вынести, ей не место на моих занятиях. — Это не урок! — вспыхнула Гермиона, её громкий голос эхом отозвался в каменных стенах. — Это личная месть! Вы мучаете её, потому что она осмелилась ко мне прикоснуться! Потому что вы видели нас — там, в алькове! Наступила гробовая тишина. Маска на лице Беллатрикс дрогнула, обнажив на мгновение животную ярость. Её пальцы впились в край стола. — Вам показалось, — прошипела она. — Нет! Не показалось! — Гермиона не отступала. Она подошла ещё ближе, чувствуя, как адреналин пульсирует в её жилах. — Вы видели. И это свело вас с ума. Потому что это можете быть не вы. Потому что это кто-то другой смеет иметь то, чего хотите вы. Гермиона остановилась прямо перед ней, заглядывая в эти тёмные, полные страдания и гнева глаза. — Вы ревнуете. Признайте это. Глаза Беллатрикс вспыхнули. Она выпрямилась во весь рост, и её фигура вдруг показалась огромной и угрожающей. — Ты не знаешь, о чём говоришь, девчонка, — её голос стал тихим и смертельно опасным. — Убирайся отсюда, пока я не сделала чего-то, о чём мы обе пожалеем. Но Гермиона не испугалась. Она видела за этой угрозой ту самую агонию, что и тогда. Она видела терзание Беллатрикс. — Нет, — повторила она, уже шёпотом. — Я не уйду. Сделайте это. Сделайте то, о чём пожалеете. Покажите мне, что вы на самом деле чувствуете. Или вы боитесь? Боитесь признаться даже не мне — себе. Это была последняя капля. Оставшаяся преграда рухнула. С тихим, яростным криком, в котором смешалась вся её боль, ярость и отчаяние, Беллатрикс схватила Гермиону за плечи и притянула к себе, грубо прижав свои губы к её губам. Это был не нежный поцелуй, каким был у Флёр. Это было нападение. Это было заявление. Это было отчаяние и наказание, ярость и признание, всё в одном. В нём был вкус вина, горечь и дикая, неконтролируемая страсть, которая грозила сжечь их обеих дотла. И Гермиона… ответила. Не с нежностью, а с той же яростью, тем же вызовом. Она вцепилась в мантии Беллатрикс, позволяя себе утонуть в этом огне, зная, что отныне пути назад нет. Зная, что рано или поздно та связь, что так яростно и горячо отдавалась эхом друг в друге, проявит себя. Это было подобно взрыву. Поцелуй, начавшийся как яростная битва, как попытка наказать и доказать, мгновенно перерос в нечто иное. Грань между ненавистью и желанием, которую они так яростно очерчивали, исчезла, растворилась в одном прикосновении. Дыхание сплелось в единый, прерывистый стон. Руки Беллатрикс, вцепившиеся в плечи Гермионы вдруг притянули её ещё ближе, с силой, от которой перехватило дух. Пальцы Гермионы спутались в идеально уложенных чёрных волосах, срывая шпильки, освобождая пряди, что падали на её лицо, пахнущие дорогим парфюмом, креплёным вином и чем-то диким, сугубо индивидуальным. Они не помнили, как оказались на старом кожаном диване, стоявшем в дальнем углу кабинета. Всё было сметено ураганом. Прикосновения уже не были актами агрессии — они стали исследующими, отчаянной, жадной попыткой ощутить, доказать, что это реальность. Грубые пальцы Беллатрикс, державшие палочку и оружие, дрожали, расстёгивая пуговицы на мантии Гермионы. Её собственные мантии были сброшены на пол в бесформенную тёмную кучу. Кожа об кожу. Шрамы войны под пальцами встречались с нежной кожей, никогда не знавшей таких яростных прикосновений. Всё было стремительно, неистово, лишено какой-либо нежности. Это было падение в пропасть, которое они так долго оттягивали. Это было крушение всех барьеров, всех условностей, всей той железной воли, о которой так любила говорить Беллатрикс. Они не говорили ни слова. Звуки, которые они издавали, — это были сдавленные вздохи, прерывистое дыхание, тихие, животные стоны, заглушаемые кожей и губами. Мир сузился до четырёх стен этого кабинета, до скрипа старой кожи дивана, до тепла другого тела, до вкуса соли на коже — то ли слёз, то ли пота. Они позволили себе непозволительное. И в этот миг это было единственно возможной правдой. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Страсть отступила так же внезапно, как и накатила, оставив после себя лишь холодное, пугающее осознание происшедшего. Воздух в кабинете был тяжёлым, наполненным запахом секса, креплёного вина и разбитых иллюзий. Гермиона лежала на спине, уставившись в потолок. Её тело онемело, разум, обычно такой быстрый, был пуст и гудел, как ракушка, поднесённая к уху. Она чувствовала тепло тела рядом, слышала неритмичное, всё ещё учащённое дыхание Беллатрикс. Она медленно повернула голову, подбираясь взглядом к худой и бледной спине покрытой испариной. Беллатрикс сидела на краю дивана, спиной к ней. Её спина, прямая и гордая даже сейчас, была покрыта тонкой сетью старых шрамов. Она натянула на себя свою чёрную рубашку, но не застёгивала её. Её руки, лежавшие на коленях, сжались в бессильные кулаки. Она не двигалась, застывшая, будто превратившаяся в соляной столп. Гермиона видела, как напряжены её плечи, как дрожит её рука, когда она провела пальцами по лицу, пытаясь стереть с губ следы… всего этого. Они опомнились. Одновременно. Стыд. Ужас. Паника. Осознание всей чудовищности содеянного нахлынуло на них волной, леденящей душу. Профессор и ученица. Бывшая пожирательница смерти и героиня войны. Беллатрикс Блэк и Гермиона Грейнджер. Что они натворили? Как позволили случиться этому? Гермиона приподнялась на локте, её собственное тело вдруг стало ей чужим. Она хотела что-то сказать. Издать хоть какой-то звук. Назвать её имя? «Беллатрикс»? «Профессор»? Ни то, ни другое теперь не подходило. — Уходи. Голос Беллатрикс прозвучал хрипло, безжизненно. Это был не приказ, не угроза. Это была констатация факта. Просьба. Мольба. — Но… — начала Гермиона, её собственный голос был сиплым. — Уходи! — на этот раз в её голосе прорвалась знакомая сталь, но под ней слышалась настоящая истерика. Беллатрикс резко обернулась. Её лицо было искажено гримасой такого чистого, неподдельного ужаса, что Гермионе стало физически больно. В её глазах не было и намёка на былую ярость или страсть — только паника и отвращение. К происшедшему? К самой себе? К ним обеим? — Сию же секунду собери свои вещи и исчезни с моих глаз, — прошипела она, её трясущиеся руки торопливо застёгивали пуговицы на рубашке, будто пытаясь спрятать доказательства. — Если ты ценишь свою репутацию… свою жизнь… ты забудешь о том, что здесь произошло. Ты никогда не вспомнишь об этом. Ты поняла меня? Гермиона, онемев, кивнула. Её пальцы не слушались, когда она поднимала с пола свою мантию и стала одеваться, чувствуя на коже следы их безумия. Каждый звук ткани казался невероятно громким. Одетая, она стояла, не зная, что делать дальше. Смотреть на Беллатрикс, которая снова отвернулась, уставившись в стену, было невыносимо. Она сделала неуверенный шаг к двери, потом всё же обернулась. — Беллатрикс… — это имя слетело с её губ впервые, шёпотом. Тело женщины перед ней напряглось как струна. — Вон, — последовал беззвучный, безжизненный шёпот в ответ. Гермиона вышла. Дверь тихо закрылась за ней, щёлкнув замком, который прозвучал громче любого заклятия. Она осталась одна в холодном коридоре, прислонившись лбом к прохладному камню стены, пытаясь перевести дыхание и понять, что только что случилось. А в кабинете Беллатрикс Блэк, наконец, позволила себе содрогнуться от одного-единственного, беззвучного, разрывающего душу рыдания, прежде чем снова налить себе вина, чтобы затопить воспоминания, которые уже навсегда впились в её плоть.