У всего есть последствия

Рабочий день затянулся далеко за полночь. Бумаги, слушания, поправки к новым и старым магическим законам — Гермиона погружалась в работу с таким усердием, что порой казалось, будто она пытается завалить себя ею до самого верха, чтобы не оставалось места ни для чего другого. Сегодня было именно таким днём. Выйдя из лифта Министерства в атриум, Гермиона не воспользовалась прямой трансгрессией и не повернула к каминам, где всё ещё сновали сотрудники. Вместо этого она затянула мантию потуже и направилась к лифту, который был заброшенной телефонной будкой и вел прямиком на улицу Уайтхолл, где в пятнадцатиминутной ходьбе был бар, в котором Гермиона, похоже, становилась ночным завсегдатаем. Она вышла на прохладные, влажные от недавнего дождя улицы Лондона. Домой… домой почему-то не хотелось. Там ждала Флёр — красивая, любящая и такая понимающая, но бесконечно далёкая от той части души Гермионы, что была вечно холодной и пустой. Гермиона найдёт, что сказать. Всегда находила. «Задержалась на работе, дорогая. Ночное слушание в суде. Как всегда неотложно». И Флёр поверит. Она неизменно верила Гермионе. Она кивнет, поцелует её в щёку и предложит разогреть ужин, параллельно спрашивая, как прошел её день. Раньше этот лёгкий, привычный обман вызывал у Гермионы комок в горле и приступы жгучей вины. Теперь же это стало просто ещё одной рутиной. Плохой? Да. Но по-другому она не могла. Не могла принести в их идеальный, светлый дом ту тьму, что клубилась внутри неё. Ноги сами понесли её по знакомому маршруту. Вывеска «Дырявый Котёл» в Косом переулке по-прежнему мигала невразумительно, а дверь скрипела так же жалобно. Зайдя внутрь, Гермиона сбросила с плеча сумку, полную документов, на свободный стул с краю у стойки бармена. В пабе было немноголюдно в такой час, лишь пара неразлучных гостей тихо беседовала далеко в углу. — Огненный виски, — бросила она Тому, не садясь. — Двойной. Бармен кивнул, ничуть не удивившись. В её голосе звучала та самая нота, которую он слышал слишком часто. Том поймал себя на мысли, что никогда не видел девушку в пабе в дневное время. Только поздним вечером или вообще ночью, как сейчас. — Тяжёлый выдался денёк, миссис Делакур? — он налил золотистой жидкости в стакан и поставил перед ней. — Да, Том, — Гермиона взяла стакан дрожащими пальцами. — Сам знаешь, как оно бывает. Бумаги, отчёты, письма… Том лишь понимающе кивнул, — откуда ему было всё это знать? Он же простой бармен. Том отметил, как измождённо выглядит девушка напротив, как её уставшие глаза полуоткрыты. Почему же она здесь, а не дома, где могла бы выдохнуть и отдохнуть? — скользнуло в его сознании. — Не буду докучать вам, мэм. Отдыхайте, — Том учтиво отстранился в другой конец барной стойки, занявшись разделкой лимонов. Гермиона вымученно улыбнулась, поднеся стакан с пряной жидкостью ближе, вбирая его аромат полной грудью. Этот напиток всегда был напоминанием только об одном человеке. О его вкусе на её губах. О его запахе, смешанном с запахом ладана и страсти. О тех ночах, когда они пытались сжечь свои страхи. Гермиона залпом опрокинула стакан. Огненная жидкость обожгла горло, согревая изнутри, но неспособная вытеснить внутренний холод. — Том, — она сделала знак Тому налить ещё. — Нет проблем, мэм, — парень быстро среагировал и почти мгновенно поставил следующий стакан перед Гермионой, окуная в жидкость свежую, только что разделанную, дольку лимона. Второй стакан она пила уже медленнее, чувствуя, как алкоголь начинает затуманивать остроту отголосков памяти. Но они не уходили, становясь мягче, размытее и болезненнее. Она сидела, уставившись в потертую столешницу, и думала о Беллатрикс. Где она сейчас? Жива ли? Вспоминает ли её? Или она стала для неё просто ещё одним болезненным воспоминанием, которое нужно заглушить? Мысль о том, что Беллатрикс могла забыть её, причиняла почти телесные страдания. Хуже, чем мысль о её ненависти. Гермиона не заметила, как дверь в паб снова открылась, впуская порцию стылого и, влажного после дождя, ночного воздуха. Не заметила, как чей-то взгляд скользнул по её спине, задержался на знакомом силуэте, на стакане с виски в её руке. Гермиона подняла глаза, чтобы заказать третий стакан, как она делала обычно и отправиться домой, но её взгляд упал на зеркало за стойкой бара. В отражении, в полумраке у входа, стояла высокая, худая фигура в длинной чёрной, как смоль, мантии. Лицо было скрыто в тени капюшона, но осанка, сама стать… Сердце Гермионы пропустило удар. Стакан выскользнул из её дрожащих пальцев и с грохотом разбился о пол. Но когда она обернулась, содрогаясь от внезапной, безумной надежды, на том месте никого не было. Лишь скрипнула дверь, закрываясь, как будто кто-то только что вышел. — Всё в порядке, миссис Делакур? — озабоченно спросил Том, уже собирая осколки при помощи волшебства. — Ты что, не сквиб? — как-то грубо бросила Гермиона, невольно замечая, как собирается битое стекло. В общем-то, ей было неинтересно, кем являлся Том. Вопрос вырвался скорее из-за нервов, находившихся на пределе. — Нет, мэм, — холодно ответил бармен. — С чего вы это взяли? Значит проблемы с законом, иначе бы не торчал здесь, — сама для себя отметила Гермиона, но ничего не ответила. Она просто смотрела на пустое пространство у двери, чувствуя, как по её спине бегут мурашки. Это было игрой воображения? Желанием пьяного, измученного сердца? Или это действительно была она? Узнавшая её Беллатрикс Блэк? Неспособная исчезнуть так же полностью, как и Гермиона не могла забыть. Гермиона медленно спустилась со стула, её руки дрожали. Виски больше не хотелось. Ей хотелось только одного — знать правду. Даже если эта правда уничтожит её окончательно. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди. Брошенные галлеоны, звякнули, отскакивая от стойки, но Гермиона уже не слышала ничего. Весь мир сузился до той двери, что только что захлопнулась. — Сдачи не надо! — бросила она через плечо Тому, уже выскакивая на улицу. Ночной холодный воздух обжёг лёгкие. Она замерла на мгновение, отчаянно вглядываясь в темноту. И тогда она увидела его — тот самый высокий, худой силуэт в длинной чёрной, слишком туго затянутой мантии с капюшоном, растворяющийся в тумане в дальнем конце переулка. Походка была знакомой — стремительной, гордой, но почти бесшумной. Мыслей не было. Была только проникающая глубоко под кожу, жизненная необходимость знать. Доказать себе, что это не мираж, не плод её больного воображения. Гермиона рванула с места, не думая об опасности, не думая о Флёр, о работе, о всём том идеальном мире, что выстроила вокруг себя. Её каблуки громко стучали по брусчатке, нарушая ночную тишину. — Стой! — вырвалось у неё сипло, но силуэт впереди лишь ускорился, растворяясь в тенях. — Блэк! Беллатрикс! Она кричала её имя, не заботясь о том, кто услышит. Это было сродни безумию, которому она совершенно исступлённо поддалась. Но всё в её жизни после той записки уже было безумием. Она свернула за угол, и сердце её упало — переулок был пуст. Лишь туман клубился у стен, да где-то вдали скулила собака. — Беллатрикс, прошу тебя! — крикнула она в переулок так, что её собственные слова отдались от каменных стен эхом. — Если это правда ты, не беги от меня! Но никто не отзывался. Все слова тонули в призрачной дымке. Неужели она всё же придумала? Спиртное и тоска сыграли с ней злую шутку? Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу. Гермиона прислонилась к влажной кирпичной стене, пытаясь перевести дыхание. И тогда она услышала это. Тихий, едва уловимый звук — лёгкий скрежет подошвы о камень совсем рядом. Гермиона замерла, затаив дыхание. Медленно, чересчур плавно, она повернула голову. В глубокой нише, скрытой тенью от выступающего карниза, стояла фигура. Капюшон был всё ещё надет, но теперь Гермиона могла разглядеть острый подбородок и бледную полоску кожи, мёртвенно-белую в лунном свете. — Белла, это… ты? — прошептала Гермиона, её голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. Фигура в тени не двигалась, казалось, даже дыхание её замерло. Гермиона сделала неуверенный шаг вперёд, затем ещё один. Рука её непроизвольно потянулась вперёд, словно желая убедиться, что это не призрак. Она обращалась к фигуре в чёрном, будучи полностью уверенной, что это точно была Беллатрикс Блэк: — Почему? — это прозвучало как стон, полный всей накопившейся за годы боли, гнева и тоски. — Почему ты бежала сейчас? Почему сбежала тогда? Почему ты не даёшь нам шанса хотя бы на простой разговор? В ответ звенящая тишина. Лишь туман, обволакивающий их обоих. И затем фигура резко дернулась. Рука в чёрной перчатке метнулась вверх, отталкивая её протянутую руку. Голос, низкий, хриплый и до боли знакомый, прорвал ночную тишину, полный отчаяния и ярости: — Уйди, Гермиона! Прошу тебя, Мерлина ради, уйди! У меня нет ответа ни на один твой вопрос! Воздух с громким хлопком схлопнулся там, где только что стояла фигура, оставив после себя лишь сужающуюся вихревую воронку и резкий, едкий запах ладана. Эхо её хриплого, отчаянного предупреждения ещё висело в сыром сумеречном воздухе. Гермиону трясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь била по всему телу. Теперь уже точно это была она. Беллатрикс Блэк. Спустя годы — отзвук в сердце был таким же сильным и больным. Она не видела её лица, скрытого тенью капюшона, но она узнала бы этот надломленный, полный мощи и ярости голос из тысячи. Узнала бы очертания той самой хрупкой, но сильной руки в тёмной перчатке, что оттолкнула её. И она снова сбежала. Бросила её одну, словно ничего и не изменилось. Словно все эти годы страданий и попыток забыть не имели никакого значения. Слезы наконец хлынули — не тихие и горькие, как прежде, а обречённые, бессильные. Она сжала кулаки, и из её горла вырвался сдавленный, животный стон отчаяния и безысходности. Она больше не могла оставаться здесь. Не могла дышать этим воздухом, пропитанным её иллюзорным присутствием и повторным предательством. Гермиона сделала последний глубокий вздох. Мысль о пункте назначения была смутной, единственно возможной. Дом. С силой, рождённой от чистой агонии, она крутанyлась на месте. Треск трансгрессии прозвучал так же громко и резко, как и у Беллатрикс, разорвав тишину переулка. Давление сжало её со всех сторон, вытягивая в нить, чтобы затем с силой вышвырнуть в знакомой прихожей. Она появилась с таким ударом и хрустом, что зазвенели стёкла в серванте. Её дыхание было прерывистым, одежда растрёпана, а по лицу текли чёрные дорожки от туши, смешанные со слезами. На диване в гостиной, укутавшись в мягкий плед, замерла Флёр. Книга, которую она читала, выпала у неё из рук на пол. — Mon amour! Гермиона! — её глаза расширились от ужаса. Она бросилась к ней, плед спал с её плеч. — Что случилось? Ты ранена? На тебя напали? Флёр пыталась взять её за руки, осмотреть, но Гермиона отшатнулась, словно испытав жалящее жжение. Она не могла вынести её касаний сейчас. Не после того, как другое прикосновение, грубое и быстрое, всё ещё пылало на её коже. — Нет… нет… — выдавила из себя Гермиона, зажимая виски пальцами, пытаясь остановить вращающийся мир. — Всё в порядке… Просто… плохо стало. В Министерстве. Это была жалкая, никчемная ложь, и они обе это знали. Флёр смотрела на неё — на её дрожь, на её размазанный макияж, на дикий, потерянный взгляд — и в её глазах читался не просто испуг, а растущее тревожное понимание. Понимание того, что это не просто стресс на работе. Это что-то глубже, что-то, что она всегда чувствовала, но никогда не могла назвать. — Гермиона, — её голос дрогнул. Флёр не стала настаивать, не стала обнимать её. Просто стояла перед ней, беспомощная и напуганная. — Позволь мне помочь. Пожалуйста, просто скажи, что мне делать. Но Гермиона уже качала головой, отворачиваясь и пятясь к спальне. — Ничего. Мне нужно просто… просто прилечь. Прости, Флёр. Прости. Она захлопнула за собой дверь спальни, отрезав себя от мира, от заботы, от любви, которая ждала её здесь. И прислонившись спиной к дереву двери, она медленно сползла на пол, обхватив голову руками. Беллатрикс была там, в том переулке, — всё, о чём сейчас могла думать Гермиона. Она слышала её голос. Чувствовала запах ладана и амбры. И знала, что всё это время её затихшие муки были не сном, а лишь затаившимся зверем. И теперь он проснулся и рвал её изнутри с новой, неистовой силой.

***

Флёр стояла у запертой двери спальни, закусив губу до боли. Тихие, подавленные рыдания, доносившиеся из-за двери, вонзались в её сердце острыми лезвиями. Но помимо жалости, в её душе поднималось другое, чудовищное и отталкивающие, знакомое ей чувство — холодный ужас и жгучая ревность. Флёр знала. Знала с того самого момента, как увидела Гермиону в таком состоянии. Она помнила эти эмоции Гермионы ещё с последнего курса — эту погребённую глубоко внутри скорбь, эту отстранённость, эти внезапные слёзы без причины. И она всегда связывала это с профессором Блэк. С её ядовитыми взглядами, с той нездоровой, напряжённой атмосферой, что витала вокруг них. Флёр видела, как тёмные глаза Блэк следят за Гермионой с одержимостью, которую невозможно было скрыть. И Флёр помнила тот разговор в алькове. Стоя в тени, привлечённая голосами, она слышала каждое слово. Слышала, как Блэк требовала, чтобы Гермиона порвала с ней. Слышала обиду и ревность в её голосе. И в тот миг её собственная, чистая любовь к Гермионе смешалась с ужасом и яростью. Флёр увидела не сложные, запутанные отношения, а отравляющее воздействие. Уязвимую, травмированную войной Гермиону и опасную, непредсказуемую женщину, которая разрывала её на части. Или Флёр хотела так видеть. И тогда она решила действовать. Поделилась своими воспоминаниями с Макгонагалл, показала извращённую связь студентки и преподавателя. Из лучших побуждений! Она искренне верила, что спасает Гермиону. Что ограждает её от токсичного влияния, которое могло её сломать окончательно. Кто, как не она, Флёр Делакур, могла дать Гермионе то, в чём та действительно нуждалась? Любовь без тени безумия. Стабильность без риска. Покой без боли. Точно не сумасшедшая мучительница Блэк! После бегства Блэк из Хогвартса Флёр вздохнула с облегчением — кошмар закончился. Она терпеливо ждала, залечивая раны Гермионы своей лаской и преданностью. И казалось, что всё налаживается. Гермиона стала её женой. Они построили красивую, правильную жизнь. Но сейчас, глядя на дверь, за которой рыдала её жена, Флёр с ужасом понимала — ничего не закончилось. Блэк вернулась. Или, что вероятно, никогда и не уходила далеко. И всё, чего она добилась своим вмешательством — это оттолкнула Гермиону ещё дальше в её молчаливую, тёмную яму и заставила ту женщину бежать, превратив её в вечную, пульсирующую рану. Её лучшие побуждения обернулись самым страшным предательством. Она не спасла Гермиону. Она лишь загнала её страдания внутрь, словно вгоняя иглы под ногти. Заставила носить маску благополучия, на обороте которой были шипы и отняла у неё шанс на настоящий разговор, на исцеление не руками Флёр, а руками тёмной и жестокой волшебницы, которая, возможно, была другой с Гермионой. Флёр медленно опустилась на пол в коридоре, прислонившись лбом к прохладной древесине двери в их спальную, где с другой стороны этой же двери, в том же положении сидела Гермиона, умываясь слезами по другой женщине. Слёзы Флёр текли по её щекам беззвучно. Она любила Гермиону больше всего на свете. Но сейчас она понимала, что её любви было недостаточно. Она могла дать ей всё, кроме того единственного, чего та хотела по-настоящему — правды. Даже горькой и разрушительной. И теперь ей предстояло сделать выбор. Продолжать жить во лжи, делая вид, что ничего не происходит, и надеяться, что призрак Беллатрикс Блэк исчезнет навсегда? Или найти в себе силы и признаться во всём. Что именно она была тем некто, кто разрушил отношения Гермионы и Блэк и заставил обеих женщин страдать. Рискнуть всем, что они построили, но может быть, дать Гермионе шанс наконец освободиться. Но страх был слишком силён. Страх потерять Гермиону. И потому Флёр просто сидела на холодном полу, слушая, как за дверью плачет женщина её жизни по другой, и понимала, что стала тюремщиком в золотой клетке, которую построила своими собственными руками из самой лучшей любви, на какую была способна.

***

Сон был беспокойным и прерывистым, полным обрывков криков, знакомого запаха и ощущения пустоты в руках. Гермиона проснулась с тяжелой головой и застывшим комом в груди. Повернувшись, она увидела пустую половину постели. Простыня была гладкой, нетронутой. Флёр не ложилась спать с ней. Первым чувством было жгучее, постыдное облегчение. Ей не пришлось притворяться сразу после пробуждения, не пришлось искать силы для утренней улыбки. А следом накатила волна тягостной, удушающей жалости. Она снова причиняла ей боль. Своим молчанием, своими тайнами, своими ночными истериками. Гермиона накинула халат и вышла в гостиную. В слабом утреннем свете, пробивавшемся сквозь шторы, она увидела её. Флёр спала на диване, свернувшись калачиком под лёгким пледом, словно пытаясь занять как можно меньше места. Даже во сне её лицо выглядело напряжённым, в уголках губ залегли лучики тревоги. Сердце Гермионы сжалось. Она тихо подошла и села на край дивана, мягко коснувшись губами её виска. — Дорогая, почему ты здесь? — прошептала Гермиона. Флёр вздрогнула и открыла глаза. В её голубых, чуть покрасневших глазах мелькнуло смятение, прежде чем в них появилась привычная забота. — Подумала, что тебе нужно побыть одной, — также шёпотом ответила Флёр, её голос был хриплым от сна. — Не хотела тебя беспокоить. Гермиона легла рядом с ней, прижавшись спиной к спинке дивана, и обняла Флёр со спины, прижавшись лицом к её шее. Она чувствовала ваниль и как напряглось её тело. — Вчера был тяжелый день, — тихо, вполголоса начала Гермиона, закрывая глаза. — Очень тяжелый. Я правда устала, к концу уже просто не выдержала… ну, ты видела. Гермиона чувствовала, как бьётся сердце Флёр под её ладонью. Быстро-быстро, как у пойманной птицы. Наступила тишина, напряжённая и тяжёлая. Затем Флёр сделала глубокий вдох и задала вопрос, который висел между ними всё это время. Простой, обычный вопрос, который должен быть озвучен. — Гермиона… — голос Флёр дрогнул. — Ты любишь меня? Гермиона замерла. В её голове пронеслись их годы вместе. Нежность Флёр, её терпение, её поддержка. Тёплые вечера, смех, планы на будущее. Она любила её. По-своему. Глубоко и искренне. Но это была не та всеобъемлющая, безумная, разрушительная страсть, что сжигала её изнутри при одной мысли о Беллатрикс. Это была тихая, светлая, удобная любовь. Любовь-компромисс. — Да, — выдохнула Гермиона, и это была правда, но не вся — с крупицей лжи. — Конечно, я люблю тебя, Флёр. Она чувствовала, как тело Флёр под её руками слегка расслабилось, услышав это. Но затем Флёр тихо, снова почти шёпотом, добавила: — А её? Ты всё ещё любишь её? И этот вопрос, заданный прямо, без намёков и уловок, повис в воздухе, требуя ответа. Того самого ответа, которого не было все эти годы. Сердце Гермионы пропустило удар, замерло на болезненной ноте, а затем забилось с такой силой, что её затошнило. Воздух перестал поступать в лёгкие. Её? Флёр спрашивает о Беллатрикс Блэк? Слова повисли в тихой гостиной, раскалённые и невыносимые. Как...? Как Флёр могла знать? Это была самая страшная, самая охраняемая тайна её жизни. Тайна, которую, как она думала, знали лишь Макгонагалл и она с Беллатрикс… и тот загадочный предатель, чьё вмешательство разрушило всё. Мысли метались, цепляясь за обрывки памяти. Тот разговор в алькове… Признание Макгонагалл сразу после той встречи, когда кто-то прервал их, зашуршав чем-то о камень: «Я видела воспоминания». Флёр казалась такой озабоченной и встревоженной на следующий день. Кто, кроме Флёр, мог быть там? Кто, кроме Флёр, был так заинтересован в том, чтобы разлучить их? Кто видел в Беллатрикс только угрозу, а не… не сложную, сломанную женщину, которую Гермиона любила? Ледяная волна прокатилась по её телу, сменив жар от стыда и жалости. Она медленно, почти бесшумно отстранилась от Флёр, её руки сами разжались. Она отползла на край дивана, не в силах отвести от неё взгляд, полный кромешного ужаса и невероятного предательства. — Это… это была ты? — её голос прозвучал хрипло, едва слышно. — Там, в алькове… ты подслушала? Это ты показала воспоминания Макгонагалл? Она видела, как лицо Флёр побелело. Как её глаза вмиг наполнились слезами, но не от отрицания, а от… страха. От осознания, что все маски вспороты, обнажая личину происходящего. — Гермиона, я… — Флёр попыталась дотронуться до её руки, но Гермиона дёрнулась, точно её кнутом хлестнули. — Ответь мне! — это уже был крик, сорвавшийся с губ, полный всей накопившейся ненависти и отчаяния. — Это ТЫ?! Это из-за тебя она сбежала? Это из-за тебя Макгонагалл назвала нас «скользкой связью»? Это ты отняла у нас последний шанс?! Слёзы потекли по лицу Флёр, но она не стала их вытирать. Она смотрела на Гермиону с тем самым выражением жалости и убеждённости в своей правоте, что сводило Гермиону с ума. — Я хотела защитить тебя! — выдохнула она, её голос дрожал. — Я видела, как она мучает тебя! Как ты страдаешь из-за неё! Она… она была для тебя ядом, Гермиона! Я не могла позволить ей разрушить тебя окончательно! Гермиона слушала её, и каждое слово било наотмашь, под дых. Признание Флёр разбило все представления о ней, перевернуло с ног на голову все годы общей жизни. — Ты… ты не имела права, — прошептала Гермиона, её собственные слёзы текли по щекам, смешиваясь с гневом. — Ты не имела права решать за меня! Ты не знала, что между нами было на самом деле! Ты видела только то, что хотела видеть! — Гермиона встала с дивана, её тело тряслось от сдерживаемых агрессивных импульсов. — Всю нашу совместную жизнь… всё это время… ты знала? Ты знала, что именно ты стала причиной её бегства? И ты молчала? Ты строила со мной эту… эту пародию на счастье, зная, что оно построено на лжи и предательстве? Флёр тоже поднялась, её лицо было искажено уязвимым страданием. Слова Гермионы, её жены, орошали её, словно каплями раскалённого металла, оставляя почти заметные вкрапления. Дыры, что теперь зияли во всей сути девушки. — Это не пародия! Я люблю тебя! Я дала тебе всё, что могла! Стабильность, покой, нормальную жизнь! То, чего она никогда не смогла бы тебе дать! — Да с чего ты решила, что я хотела «нормальной жизни»?! — закричала Гермиона, теряя последние остатки самообладания. — Я хотела её! С её болью, с её безумием, с её… её любовью! А ты отняла это у меня! Ты украла это! Гермиона сделала шаг назад, к входной двери, чувствуя, как комната начинает плыть перед глазами. Стены её прекрасного, идеального дома внезапно сомкнулись, превратившись в стенки золотой клетки, построенной на лжи. На лжи Флёр и её собственной. — Всё, что у нас было… всё это время… это была ложь, — выдохнула она, и в её голосе звучала окончательная, бесповоротная пустота. — С самого начала, — каждое слово было гвоздем в крышку гроба их брака, их доверия, их всего. — Это не так, Гермиона, — пролепетала Флёр сквозь накопившуюся слюну и слёзы. — Не говори так, ma chérie. Гермиона отшатнулась от девушки, что протянула к ней дрожащие руки. Её взгляд скользнул по уютной гостиной, по книгам на полках, по их общим фотографиям на камине. Всё это внезапно стало чужим, фальшивым, пропитанным общей ложью. Каждый предмет кричал о годах, прожитых в неведении, в тени чудовищного предательства. — Всё это время… ложь, — повторила Гермиона, её собственный голос прозвучал глухо, будто доносясь из-под воды. Она видела, как исказилось от ужаса лицо Флёр, как её губы задрожали, пытаясь что-то сказать, найти оправдание, остановить неизбежное. Но Гермиона уже не слышала. Она развернулась и почти побежала в прихожую, на ходу накидывая на плечи первую попавшуюся мантию. Пальцы плохо слушались, путались в застежках. — Гермиона, прошу тебя! — за её спиной раздался жалкий, разбитый крик. Флёр бросилась вслед, её шаги торопливы и неуверены. — Не уходи! Не оставляй меня! Пожалуйста, Гермиона… мы можем всё обсудить! Мы можем всё исправить! Гермиона не оборачивалась. Она рванула входную дверь на себя, и в квартиру ворвался поток холодного утреннего воздуха, смешавшийся с запахом её духов и слез. — Нет, — это было единственное, что она смогла выжать из себя, хрипло и безжизненно. — Не можем. И затем она выбежала из душной, сдавливающей её сознание квартиры, захлопнув дверь за собой. Последнее, что услышала Гермиона, был приглушенный стук кулаков о дерево и разрывающий душу, безутешный вопль Флёр, который преследовал её, пока она сбегала вниз по лестнице. Ей нужно было бежать. Бежать отсюда, от этой лжи, от этого удушья. Гермиона выскочила на улицу и холодный воздух обжёг лёгкие, заставив её замедлить шаг. Она остановилась, опираясь о кирпичную стену, и судорожно, жадно глотнула воздух. Ей нужно было всё обдумать. Переосмыслить. Каждый момент, каждую улыбку, каждый нежный взгляд Флёр за все эти годы — всё это теперь было отравлено одним ужасным знанием. Флёр знала. Всё это время знала и молчала. Строила с ней жизнь на руинах того, что она же сама и разрушила. Гермиона шла, не разбирая дороги, позволяя ногам нести себя куда угодно. Люди оборачивались на её заплаканное лицо, на растрёпанный вид, но ей было всё равно. Она думала о Беллатрикс, о её побеге. О той краткой, отчаянной встрече в переулке. Всё это время она думала, что их разлучил какой-то безликий враг, злая судьба. А оказалось… оказалось, что нож в спину воткнула та, кому она доверяла больше всех. Та, чьи объятия должны были быть безопасными. Теперь её гнев и тоска обрели нового адресата. И самое ужасное было то, что, ненавидя Флёр за её предательство, она не могла не чувствовать к ней жалости. Потому что она тоже была несчастна. Потому что её любовь, хоть и слепая, и эгоистичная, была настоящей. Но это не меняло ничего — доверие было мертво, их дом разрушен и Гермиона осталась одна на стылой улице, с разбитым сердцем и единственной мыслью, что теперь, когда все карты раскрыты, она должна найти её. Должна найти Беллатрикс. И на этот раз не позволить ей сбежать.