Тебя здесь нет

Flashback.

Солнце стояло в зените, выжигая последние островки утренней прохлады, превращая асфальт в зыбкое марево. Воздух густел, становясь сладким и тягучим как сироп. После утренней колкости в голосе сестры этот жар казался ей не наказанием, а освобождением. Сохи – нет, здесь и сейчас она была Джанми, и почти бежала по пыльной тропинке, уводящей её прочь от дома, от правил, от всего, что пыталось её сдержать. Он уже почти час сидел на скрипучих ступенях заброшенного павильона у реки, отбрасывая длинную, чёткую тень. Его пальцы механически перебирали струны на гитаре, извлекая тихие, разрозненные аккорды, которые тут же терялись в густом мареве полуденного зноя. Хванёль уже начал подумывать, что сегодня она не придёт. Может, её «невыносимо любопытные особы» всё-таки заперли на ключ? Мысль заставила его скулы напрячься. Он сорвал стебель полыни, растущей меж трещин в бетоне, и принялся вертеть его в пальцах, чувствуя горьковатый, пыльный запах. И тут на краю поля зрения мелькнуло движение. Он узнал её походку издалека – лёгкая, пружинистая, чуть вызывающая. На его губах непроизвольно появилась та самая, привычная ухмылка самоуверенности и скуки, но когда она подошла ближе, и он поднял на неё глаза, маска сползла. Скука растаяла, сменившись живым, жгучим интересом. Она была вся в солнечных зайчиках, взъерошенная и прекрасная. — Опоздала, – бросил он, но в его голосе не было упрёка. Была констатация факта, приправленная нескрываемым любопытством. — Меня задержали, – она легко соврала, плюхнувшись рядом и стряхнув пыль с шорт. От неё пахло летом, сладкими духами и тайной. — Невыносимо любопытные особы. Он фыркнул, но не стал расспрашивать. В этом была их негласная, священная договорённость – не говорить о прошлом, о семьях, о том, что было за пределами этого разрушающегося павильона и этого лета, не называть своё настоящее имя. Они были просто Джанми и Хванёль. Два силуэта на ослепительно ярком солнце. Он молча протянул ей половинку только что очищенного мандарина. Дольки блестели на солнце, как крошечные апельсиновые солнца. Она взяла одну, и их пальцы ненадолго встретились. Взгляд его был не колючим, а мягким, почти нежным. — Спасибо, – прошептала она, и внезапная, но уютная тишина повисла между ними, наполненная лишь жужжанием шмеля в зарослях лопуха и далёким, ленивым плеском воды. — Ну что, покажешь тот самый шедевр? – он кивнул на гитару в её руках, в голосе снова зазвучали привычные нотки лёгкой насмешки, но теперь отогретые лучами солнца. Она не заставила себя долго ждать. Пальцы, знакомые с ладами куда лучше, чем с учебниками, сами нашли нужные аккорды. И она запела. Сначала тихо, пробуя звук на вкус, будто боясь спугнуть момент, а потом – громче, увереннее, вкладывая в песню всё, что копилось и кипело внутри – тоску по свободе, немую злость на всеобщее непонимание, и эту новую, странную, щемящую нежность, которую вызывал в ней этот колючий парень с тихим голосом и глазами цвета грозового неба. Она пела о море, по которому скучала. О серых глазах, в которых можно было утонуть, забыв обо всём. О побеге. О том, чтобы однажды, взявшись за руки, сесть в первую попавшуюся электричку и исчезнуть, оставив за спиной пыльный, душный городок и всё, что в нём было. Когда последний аккорд растаял в звенящей полуденной тишине, он не аплодировал. Он просто смотрел на неё. Так смотрят на что-то редкое, хрупкое и невероятно ценное, что боишься спугнуть одним неловким движением. — Жёстко, – наконец выдохнул он. — И... чертовски красиво. Ты настоящая, Джанми. Он накрыл её ладонь своей, и его пальцы – удивительно нежные для таких сильных рук – осторожно переплелись с её. Это простое прикосновение обожгло её приятнее любого солнца. Не флирт, а признание и полное принятие. То, чего ей так отчаянно не хватало там, за пределами их павильона. Он понимал её, казалось, с полуслова, с одного взгляда. — Поэтому мы и сбежим, – заявила она, и это звучало не как робкий вопрос, а как твёрдый, бесповоротный план. — Сегодня. После заката. Я знаю место. Он улыбнулся её дерзости, этой её безумной, детской вере в то, что весь мир лежит у их ног, стоит лишь сделать этот шаг. Хванёль обожал это в ней. — Куда? — Это сюрприз. Просто будь там, где вчера. Когда стемнеет, – она посмотрела на него, и в её взгляде читался вызов, смешанный с мольбой. — Не проспи. — Никогда. Я никогда не подведу тебя, – он легко коснулся её щеки, от чего на коже осталось горячее, колючее пятно от прикосновения. Его губы накрыли её – поцелуем, полным трепета, нежности и самого чистого, прекрасного и безумного чувства на свете — первой, всепоглощающей любви. В этом поцелуе было всё: и обещание побега, и страх, и та пьянящая надежда, что заставляет сердца биться чаще. Девушка улыбнулась, утопая в холодных, но обжигающих глазах цвета грозы. Она вскочила с места, пытаясь скрыть охватившее её счастье. — Мне пора. Меня уже хватились, наверное. — Эй, колючая роза! – он окликнул её, когда она уже сделала несколько шагов. Девушка обернулась. — Ты точно придёшь? Вопрос прозвучал так искренне, так по-мальчишески наивно и влюблённо, что это никак не вязалось с его обычным образом крутого и немного циничного парня. Привычная броня спала, обнажив уязвимость. Она улыбнулась ему во весь рот, тому самому мальчишке, что вдруг проглянул сквозь все его маски. — Разве я когда-нибудь подводила, мой сияющий свет? – крикнула Джанми в ответ и побежала прочь, чувствуя, как в это мгновение за спиной растут настоящие крылья. Она не оглядывалась, не видела, как его улыбка медленно угасла, сменившись на странную, почти болезненную задумчивость. Сохи не знала, что он смотрел ей вслед до тех пор, пока её фигура не растворилась в золотой дымке жары. Она была абсолютно уверена, что это – начало чего-то грандиозного, самой главной истории в её жизни. Не подозревая, что это был конец.

***

Настоящее время.

* От лица Сохён *

Последний пациент был отпущен, клетки продезинфицированы, инструменты простерилизованы и разложены по своим местам. Вечерний ритуал, отточенный до автоматизма, был завершён. Я стояла у раковины, снова ловя своё отражение в зеркале. Усталое лицо, синева под глазами, которую не скрывал ни один даже самый дорогой тональный крем, а уж тем более – белый халат. Я выглядела именно так, как чувствовала себя изнутри – выжатой, пустой, безжизненной. Мысли, против моей воли, снова и снова возвращались к нему. К Юнги. К его спокойным, тёплым, невероятно добрым глазам цвета спелого каштана, в которых не было ни капли жалости – только неподдельное, искреннее участие. К его твёрдому, без колебаний, решению забрать тот крошечный, испуганный комочек шерсти. Доброта, которая не вызывала у меня привычного раздражения, как навязчивая забота других. Она вызывала тихую, щемящую, почти паническую тревогу. Я боялась этой доброты. Боялась, что под её пристальным, тёплым светом все мои трещины, все шрамы и все тёмные уголки души станут видны, как никогда прежде. Боялась, что он однажды посмотрит на меня и... увидит её. Ту пустоту, что я так тщательно скрывала. Добрые люди уходят, когда понимают, что не в силах «починить» другого. А его уход... от одной этой мысли внутри всё сжималось в ледяной ком. Он только появился в моей жизни призрачным лучом света, но я уже боялась, что он испарится. Мои пальцы сами, будто против воли, потянулись к телефону. Я замерла с аппаратом в руке, не в силах противостоять импульсу. Новых сообщений, конечно же, не было. Мы не обменивались номерами. Это было бы слишком странно, слишком по-девичьи наивно. Вместо этого я машинально открыла поиск в Instagram и с замиранием сердца вбила его имя – «Юнги». Профиль нашёлся сразу. Аватарка – не его лицо, а какая-то абстракция. Я глупо задержала взгляд на кнопке «Подписаться», палец замер в сантиметре от экрана. И тут я увидела – он разместил в историях новое фото. Маленький, уже чистенький и явно накормленный котёнок, счастливо спал на кровати. Подпись: «Новый начальник. Обживается». Что-то ёкнуло внутри, теплое и острое одновременно. Он не просто отмахнулся, а действительно забрал его. Я представила эту картину: такой взрослый, серьёзный мужчина возится с крошечным животным. Уголки моих губ дрогнули в улыбке. Так хотелось отправить смайлик, но я вовремя остановилась. Это было бы странно, нелепо, слишком навязчиво. Он мог увидеть мой просмотр. И что я ему скажу? «Привет, это я, ветеринар, подглядываю за тобой»? С силой выдохнув, потушила экран и отбросила телефон в сторону. Глупо. Совершенно ребячески. Руки с силой повернули кран, смывая последние следы рабочего дня. Вода была обжигающе горячей, но я почти не чувствовала её тепла. Внутри всё ещё стоял тот самый холод – холод того дня, той ссоры, того одиночества, что поселилось во мне навсегда. Погасив свет в клинике, я вышла на улицу, щёлкнув замком. Вечерний воздух встретил меня резким, почти осенним поцелуем. Я инстинктивно куталась в лёгкую куртку, но дрожь, пробежавшая по телу, была не от внешнего холода. Она шла изнутри – это было то самое старое, знакомое до боли чувство – будто я осталась совсем одна на огромной, тёмной и безразличной площади. И эхо моих собственных шагов по брусчатке было единственным ответом, единственной компанией в наступающих сумерках. Но сегодня к этому добавилось нечто новое –едва уловимый, навязчивый звук – тихое, настойчивое эхо его спокойного голоса, обещающего вернуться через неделю. И от этого осознания моё одиночество становилось ещё острее, ещё пронзительнее, ещё невыносимее. Я ждала. «Ненавижу ожидание».

* От лица Сохи *

Вода с волос стекала на кафель россыпью ледяных бриллиантов. Я вышла из душа, закутавшись в махровое полотенце, на губах – самодовольная, хищная ухмылка, которую не видел никто, кроме моего отражения. Всё тело горело приятной, живой усталостью – эхо мощных гребков в бассейне и той маленькой, но такой сладкой победы. Я подошла к большому зеркалу в прихожей, изучая себя с ног до головы. Влажные, светлые, как пшеница, волосы, яркий, вызывающий взгляд, уверенная поза победительницы, знающей себе цену. Мои мысли, против воли, снова и снова возвращались к нему. К Донхёну. «Наглый. Самоуверенный. Избалованный женским вниманием и деньгами, вероятно, с пелёнок. Пресыщенный. Но чёрт возьми... чертовски интересный. Не игрушка, нет. Соперник. Настоящий». То недоумение, та сбитая спесь, тот огонь чистейшей, неподдельной ярости и неконтролируемого интереса в его глазах – это было лучше любого дорогого вина, сильнее любого наркотика. Он не был похож на других. В его взгляде читался не просто голый интерес или желание обладать. Читался вызов. Донхён видел во мне не только тело, а равного соперника. И это заводило куда сильнее. В нём чувствовалась скрытая, дремлющая мощь, та самая, что заставляет истинного охотника выходить на самую опасную и умную добычу. Именно я буду той, кто загонит этого охотника в его же собственный капкан. Я чувствовала прилив сил и абсолютного, тотального контроля, ведь дирижировала этим оркестром, а он даже не догадывался, что в его руках – не дирижёрская палочка, а заточенное лезвие, и направлено оно против него самого. Мой уверенный взгляд скользнул по комнате, задержавшись на мгновение на старой гитаре, прислонённой к книжной полке в самом тёмном углу. Пыльный корпус, потускневшие, поржавевшие струны. На секунду – всего на одну предательскую секунду – моя ухмылка сползла с лица, уступив место чему-то холодному, колкому и пугающе знакомому. В ушах отозвалось навязчивое, громкое эхо – ни музыки, ни аккордов, а оглушительного, яростного хлопка двери. Я резко, почти болезненно, отвела глаза, словно коснувшись раскалённого железа, оставившего на коже болезненный ожог. «Нет. Слабые ноют о прошлом. Сильные его стирают. Сжигают дотла. И идут дальше. Только вперёд». Я резким, почти отрывистым движением дёрнула рукой, выкрутив на полную громкость колонки. Оглушительный, агрессивный бит, разрывающий барабанные перепонки, заполнил комнату, вышибая из головы все лишние, ненужные мысли, яростно заглушая ту тишину, что всегда таилась где-то глубоко внутри, под маской дерзости, показной силы и всепоглощающего контроля. Вечер только начинался. И я точно знала, где его проведу.