Ombre de la nuit, le prix de la lumière

285 год от Завоевания Эйегона, Красный Замок

Грохот распахнутых дверей врезался в удушливую, пропитанную травами и кровью тишину королевских покоев. Еще не смолкло эхо, как в проеме, затмив собою утренний свет, возник Роберт Баратеон. — Покажите мне его! — его рык был похож на удар медного гонга, раскатившийся по стенам. Он ворвался внутрь, словно шквальный ветер со стороны Черноводной. Запах свежей крови с охоты, дикий и железный, все еще лип к его охотничьей куртке, смешиваясь с терпким ароматом дорнийского красного, алые капли которого сверкали в его короткой черной бороде, словно запекшаяся кровь. Его грузная фигура, могучее тело воина Штормового Предела, казалось, заполнило собой все пространство, оттеснив воздух и заставив свечи на стенах мигать тревожными тенями. — Покажите моего первенца! — повторил он, его хмельной, нетерпеливый взгляд скользнул по замершим обитателям комнаты. В углу, сбившись в жалкую, трепещущую кучку, стояли повитухи и нянечки. Их накрахмаленные белые чепцы и передники казались смехотворно хрупкими перед этой грубой силой. Испуганные глаза, широко раскрытые, следили за каждым движением короля, а их тела едва заметно покачивались, словно осиновые листья, чувствуя приближение бури. Воздух был густым и осязаемым, как паутина; им было трудно дышать. Он был насыщен сладковато-горькими ароматами пижмы, пустырника и маковых масел, призванных облегчить страдания роженицы, но для Роберта этот запах был чуждым, раздражающим, запахом женской слабости, которую он презирал. Наконец, мейстер Пицель, чувствуя долг быть первым вестником — как бы горька ни была весть, — сделал неуверенный шаг вперед. Его костлявые пальцы нервно перебирали разноцветные звенья мейстерской цепи на его шее. Легкое движение старика всколыхнуло воздух, и волна травяного запаха с новой силой ударила в ноздри Роберта. Король судорожно, с присвистом втянул воздух, его мощная грудь раздулась так, что кожаный камзол предательски затрещал по швам. Не пытаясь сдержаться или прикрыться, Роберт громогласно, по-звериному, чихнул. Мейстер Пицель, будто приняв этот звук за гром с ясного неба или предзнаменование гнева богов, в испуге отпрянул назад, зазвенев цепями. — Где мое дитя?! — вновь пророкотал Роберт, но теперь в его густом, низком голосе было меньше радости и нетерпения, а больше досады и назревающей ярости. Он резко, грубой рукой смахнул мокрые от пота смоляные пряди со своего побагровевшего от духоты и вина лица. — Ваше Величество, — глухо, словно из пустой бочки, промямлил мейстер, в униженном жесте склоняя свою лысеющую голову. Его высокий, морщинистый лоб казался еще шире, напоминая полированный купол Великой Септы. — Её Величество… Она… Мы все уповали и молились Семерым, дарующим и забирающим жизнь… но… — Голос его почти сошел на нет, лишь тонкие, бескровные губы слабо шевелились, беззвучно повторяя заученные слова скорби. — У нас дочь, — холодно, отчеканивая каждое слово, будто выкладывая на лед мелкие острые камешки, произнесла Серсея. Роберт медленно, с трудом повернул свою могучую голову к ложу. Его взгляд упал на жену. Серсея лежала, опираясь на подушки, ее золотые волосы были слипшимися от пота, а изумрудные глаза, обычно такие яркие и насмешливые, сейчас были воспалены от усталости и смотрели на него с ледяным, немым вызовом. Несколько долгих мгновений они молча измеряли друг друга взглядами — грубый буревестник и златовласая львица. Задыхаясь от тяжелого воздуха, Роберт отвернулся и сделал несколько шагов к кучке перепуганных женщин. Те расступились перед ним, как трава под ногами великана, и явили его взору маленький, туго спеленутый сверток в трясущихся руках самой молодой нянечки. Король грузно наклонился. На него смотрело крошечное, сморщенное личико. И глаза… Они были не ланарстерскими, не зелеными или синими. Они были темными, почти черными, и слегка косящими. Но в этой глубине, казалось, пульсировала сама жизнь. В них не было ни капли понимания происходящего кошмара, но искрилась странная, первобытная радость бытия. И тут стены покоев растворились. Запахи трав и крови уступили место хрустящему морозному воздуху Винтерфелла, смешанному с дымом очага и запахом мокрой шерсти. Роберт больше не видел ни Серсеи, ни дрожащих служанок. Перед ним, как живой, встал смеющийся призрак юной Лианны Старк. Ее серые глаза, полные озорства и нежности, смотрели на него. Он слышал ее звонкий смех, который был для него музыкой, ради которой он готов был сложить к ее ногам все королевства Вестероса. Но призрак таял, растворяясь в последнем отблеске огненных рубинов, украшавших черный панцирь принца Рейгара. Ее смех тонул в глухом, костяном ударе его боевого молота, что разбил грудь Последнего Дракона на Трезубце. Гнев, ярость, торжество — все это ушло, оставив после себя лишь горький, удушливый пепел. Всё должно было быть иначе, — пронеслось в его голове. На этой кровати должна была лежать она. Лианна. Его настоящая жена. И он бы, рыдая от счастья, припал к ее руке устами, благодаря Богов, Старых и Новых, за их дочь. Этот ребенок должен был быть их ребенком. Плодом той любви, что сожгла его дотла. Он снова всмотрелся в крошечное личико. И эти темные, почти что черные глаза, казалось, смотрели прямо в его душу. Они видели всю его боль, все его разбитые мечты. Они знали его прошлое и, казалось, ждали — ждали его приговора. В них не было тени Лианны. В них было нечто иное. Нечто чужое, колючее, опасное. Этот ребенок был не заменой утраченной любви, а горьким плодом его поражения, живым напоминанием о цепи, надетой на него Ланнистерами. Имя «Лианна» застряло у него в горле, словно кость. Он не мог осквернить им это дитя ненавистного союза. И тогда из самых темных уголков его памяти, из древних легенд, слышанных у пирсов в Штормовом Пределе, всплыло другое имя. Имя первой жены, отвергнутой, непокорной, ставшей демоном в ночи. — Нет, — его голос прозвучал низко и мрачно, словно подземный гул. В нем не было места для возражений. — Её зовут Лилит. Лилит Баратеон. Тишина, последовавшая за его словами, была иной — не просто шокированной, а леденящей. Имя повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Даже повитухи, невежественные в древних легендах, почувствовали его темную энергию. — Но… — резко выдохнула Серсея. Ее лицо, бледное от потери крови, исказилось гримасой чистой ненависти и чего-то еще — оскорбленного материнского инстинкта. Отекшие пальцы впились в шелк простыней, сжимая его до побеления костяшек. — Это… это имя позора! Я… я бы хотела, чтобы её звали Мирцелла! Она попыталась подняться, бросить ему вызов, но нянечки, словно стая испуганных птиц, бросились к ложу, мягко, но настойчиво укладывая ее обратно на подушки. — Я сказал свою волю, женщина, — отрезал Роберт, его взгляд на мгновение задержался на лице дочери. — Лилит. Мое решение окончательно. Пусть все знают, что первое дитя их короля — не ангел из песнопений, а дитя бури. Лилит. Лишь тогда его взгляд упал на другую фигуру, до сего момента остававшуюся недвижимой в тени полога. Джейме Ланнистер. Белый Плащ. Он стоял у изголовья сестры, прекрасный и безмятежный, но теперь его поза была напряжена, как у хищника перед прыжком. Его зеленые глаза, обычно насмешливые, стали холодными, как лед залива Айронмена. Все называли его златогривым львом, но сейчас в его взгляде читалась ярость змеи. Джейме мягко, но с железной хваткой опустил руку на плечо Серсеи, сдерживая ее дрожь ярости. Небрежно откинув со лба ниспавшую золотую прядь, он устремил на Роберта взгляд, полный немого презрения. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но каждое слово било точно отточенным клинком: — Да здравствует принцесса Лилит из дома Баратеонов. Пусть ее имя станет предзнаменованием. В этих словах не было ни капли почтительности. В них был вызов, проклятие и тихое обещание войны, которая теперь началась не только между супругами, но и между отцом и дочерью, которой он дал имя демона.

301 год от Завоевания Эйегона, Королевский Тракт

Шестнадцать лет спустя пронизывающий ветер с Севера гулял по проселочной дороге, заставляя знамена с оленем-молнием трепетать на своих древках. Воздух был холодным и чистым, пахнущим хвоей и далеким снегом. Во главе небольшого кортежа, рядом с принцессой, ехал человек на пони, с лицом, которое сама природа, казалось, создавала в насмешку над красотой его семьи. — Что ж, дорогая моя племянница, — проговорил Тирион Ланнистер, с трудом удерживая в седле равновесие на очередной кочке. — Как тебе суровые температуры Винтерфелла? Уже скучаешь по знойному, пропитанному запахами рыбьего рынка и нечистот уюту Королевской Гавани? Девушка, сидевшая на белоснежной кобыле, повернула к нему лицо. Ее волосы были темными, как смоль, но в них, когда на них падал свет, угадывались скрытые золотые нити, наследие Ланнистеров. Но ее глаза… ее глаза были чисто-черными, глубокими, как лесная ночь. В них стояла не детская пронзительность, а спокойная, изучающая твердость. Она улыбнулась, и в этой улыбке была осторожная теплота, но также и некая отстраненность. — Вполне сносно, дядюшка Тирион. Здесь дышится полной грудью. И запахи… они честные. Дерево, снег, лед. Это куда приятнее вечной жары и людской вони, что вечно висят над Красным Замком. Там меня зовут не иначе как «дитя бури» или «демоница». Может, здесь мое имя будут произносить без придыхания и страха. Бледное северное солнце бросало длинные тени от копыт их лошадей. Воздух стал еще холоднее, и Лилит потянула край своего плаща из соболиного меха. — Дядюшка Тирион, скажи мне вот что, — начала она, ее голос чистым лезвием резал морозную тишину. — Если король желает сделать лорда Эддарда своей Десницей, зачем этот весь карнавал? Письма с королевской печатью недостаточно? — Она надула губы, но взгляд ее темных глаз был острым и зрелым. — Боится, что честный Нед Старк сбежит к Стене, лишь бы не надевать цепь Десницы? Тирион, покачиваясь в седле своего пони, фыркнул. — Твой отец, моя дорогая, хочет не просто назначить Десницу. Он хочет заковать Старка в стальные объятия долга и крови. Личный визит короля — это не просьба, это повеление, облаченное в дружбу. А брак… брак — это самый прочный замок на этих оковах. Лилит бросила взгляд на суровые башни Винтерфелла. — Бедная Санса, — вздохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, хоть и отстраненная, жалость. — Она мечтает о песнях, а получит моего братца. Мечтать о сирце и получить удар селедкой по лицу. — Будь уверена, наш златокудрый принц постарается оправдать ее самые мрачные ожидания еще до свадьбы, — мрачно констатировал Тирион. Он пристально посмотрел на племянницу. В отличие от Джоффри, она унаследовала не только внешность, но и ум от своих предков. — Не стоит их жалеть чрезмерно, — сказал он. — Для Старков этот союз — цена влияния. А для твоего отца… Роберт пытается вернуть прошлое. Посадить рядом единственного человека, кто не боится говорить ему правду. И, — Тирион многозначительно хмыкнул, — заодно пристроить одного из своих отпрысков подальше от ядовитых интриг Королевской Гавани. Хотя, полагаю, в его мыслях был лишь Джоффри. Лилит встретила его взгляд. В ее глазах мелькнуло понимание. — Ты думаешь, он хотел бы оставить здесь и меня? Сослать подальше от матери и Малого Совета? — В Штормовом Пределе не робеют перед сильным ветром, — заметил Тирион, намеренно используя старую поговорку ее родины. — А здесь, на Севере, ценят прочность стали, а не блеск позолоты. Твое имя… «Лилит»… — Он покачал головой. — Придворные шепчутся, но твой отец, давая его, думал не о демонах. Он думал о штормах, что бьют в скалы Штормового Предела. О той силе, что закалила твой род. Имя, напоминающее о ярости стихии, может быть полезнее имени, пахнущего духами. Ворота Винтерфелла были уже близко. На стенах виднелись фигуры в мехах. Лилит выпрямилась в седле, ее лицо приняло привычное выражение спокойной учтивости, за которой скрывалась стальная воля. — Что ж, посмотрим, напомню ли я этим северянам бурю у их собственных берегов, — произнесла она, и в уголке ее губ дрогнула тень улыбки. — Или же сама найду здесь нечто, что заставит меня по-новому услышать это имя. Они подъехали к самому подножию крепости. И в этот момент из-за спины лорда Старка выскочил коренастый мальчик с лицом, испачканным в чем-то липком. Он без церемоний уставился на принцессу, а затем, указав на нее грязным пальцем, громко спросил на всю округу: — А это кто? Та самая, что с именем как у бури? Ворота Винтерфелла распахнулись, поглотив королевскую свиту. Внутри царила оживленная, но упорядоченная суета. Люди Старка выстроились вдоль пути к Главному залу, их лица выражали скорее любопытство, чем подобострастие. Воздух гудел от приглушенных голосов и топота копыт по утрамбованному снегу. Первым, как и полагается, соскочил с коня король. Его мощная фигура в бархатах и мехах казалась иконой власти, чуждой этому северному простору. — Нед! — прогремел Роберт, его голос легко заполнил весь двор. Он шагнул вперед, игнорируя формальности, и сгреб лорда Винтерфелла в медвежьи объятия, хлопая по спине так, что у того звенели кольчуги. — Черт возьми, хорошо снова тебя видеть! Эддард Старк, на мгновение ошеломленный, все же позволил себе короткую, сдержанную улыбку. — Ваше Величество. Винтерфелл — ваш дом. За этим последовали представления. Королева Серсея, холодная и прекрасная, как ледяная скульптура. Принц Джоффри, чья маска учтивости казалась тонкой, как паутина. Затем подошла Лилит. Роберт обернулся, все еще держа руку на плече Неда. — А это, старый друг, моя буря. Лилит. Девушка сделала изящный, отточенный реверанс, склонив голову. Когда она подняла ее, ее темные глаза встретились со светло-серыми глазами лорда Старка. — Лорд Эддард, — ее голос был ровным и ясным. — Винтерфелл величественен. Он многое говорит о своем владельце. Нед Старк внимательно посмотрел на нее. В памяти всплыл образ маленькой девочки с двумя косичками и огромными, испуганными глазами, которую он видел в Красном Замке девять лет назад. Тогда она была тенью, прячущейся за юбками нянек. Перед ним стояла совсем другая особа. Прямая, собранная, с умным, изучающим взглядом, в котором читалась наследственная баратеоновская ярость, сдержанная холодным разумом, возможно, унаследованным от Ланнистеров. — Принцесса Лилит, — кивнул он. Голос его был мягким, но в нем чувствовалась стальная основа. — Вы сильно изменились. В последний раз я видел вас не выше колена. Вы выросли… настоящей дочерью Штормового Предела. В его словах не было лести. Это была констатация факта. Он видел в ней не «демоницу», а отпрыска сурового края, что было ему гораздо ближе и понятнее, чем златокудрая спесь ее брата. — Штормовой Предел учит держаться на ногах, лорд Старк, — ответила Лилит, и в углу ее рта дрогнула тень улыбки. — Как, я полагаю, и Север. В этот момент ее взгляд, скользнув по лицам детей Старков, остановился на юноше, стоявшем чуть поодаль от основной группы. Он был одет проще других Старков, его лицо было серьезным, а в темных глазах читалась привычная настороженность. Их взгляды встретились всего на мгновение. Не было ни любопытства, ни осуждения. Это был мгновенный, безмолвный обмен между двумя чужаками при своем же дворе. Он — бастард, не имеющий места в этой семье. Она — принцесса с именем-предзнаменованием, заложница политики и чужих амбиций. В его глазах она увидела то же понимание одиночества, что жило в ней самой. Лилит первая отвела глаза, следуя за отцом и лордом Старком в Главный зал. Но мимолетный контакт оставил после себя странное чувство — не укол боли, а скорее тихое подтверждение: она была не единственной, кто стоял на грани своего мира. Пока король Роберт шумно требовал вина и вспоминал старые битвы, Лилит отступила в тень колонны, наблюдая. Она видела, как Серсея с холодным презрением осматривала залу, как Джоффри уже шептал что-то язвительное своей сестре Мирцелле. Она видела, как ее дядя Тирион с интересом оглядывал собравшихся, его умный взгляд останавливался то на леди Кейтилин, то на лице Джоффри, прежде чем тот отвернулся. «Он хотел пристроить одного из своих детей подальше от интриг», — вспомнила она слова дядюшки. Возможно, ее отец, сам того не ведая, привез ее в единственное место в Семи Королевствах, где она могла бы найти не приют, а понимание.