Радиостанция «Отчаяние»

В замке Морнингстаров существовал свой, неумолимый распорядок. После утренней аудиенции у Люцифера, которая всегда была короткой и напряженной, Аластор был обязан приступить к своим прямым обязанностям — бытовой рутине, предназначенной стереть в пыль любое напоминание о его прошлом «я». Лишь выполнив норму, он мог отправиться в комнату принцессы на роль няньки. Сегодня его задачей была стирка. В подвале замка, в помещении, больше похожем на пыточную с котлами и чанами, он перебирал горы белья. Пар застилал воздух, пахло щелочью и кипятком. Его темные руки с красными когтями, казалось, были созданы для чего-то более утонченного, чем перебирать чужие простыни, но он делал это с почти машинной точностью, без суеты, без эмоций. Именно здесь его и нашла Чарли. Она не позвала его, не побеспокоила. Она просто присела на низкую, запыленную лестницу, что вела в подвал, поджала под себя ноги в чистых белых носочках и устроилась наблюдать. Ее желтые глаза с красными зрачками были широко раскрыты от любопытства. Она смотрела, как он орудует длинной деревянной палкой, помешивая кипящее белье в огромном чане, как он затем аккуратно, с помощью щипцов, переносил его в чан с чистой водой для полоскания. Аластор заметил ее мгновенно — его восприятие, отточенное годами выживания, улавливало любое движение. Он почувствовал на себе ее пристальный взгляд, но сделал вид, что не видит. Пусть сидит. Лишь бы не мешала. Но Чарли не мешала. Она была идеальным зрителем. Она тихо ахнула, когда он ловко, одним движением, взбил и развесил на протянутой веревке огромную простыню, которая тут же начала источать пар. Она с интересом наблюдала, как он, не моргнув глазом, оттирал пятно от вина с дорогой скатерти, его когти работали с ювелирной точностью. Прошло, возможно, полчаса. Аластор, закончив с одним чаном, на секунду остановился, чтобы вытереть со лба пот тыльной стороной ладони. Его взгляд скользнул по лестнице. Она все так же сидела, подперев голову руками, полностью поглощенная процессом. И в этот момент он поймал себя на странной мысли: это было... забавно. Нелепо и забавно. Принцесса Ада, наследница престола, обладательница силы, о которой он мог только догадываться, смотрела на него, на бывшего Радио-Демона, как на уличного фокусника, с таким неподдельным, детским интересом. Уголок его жёлтой улыбки дрогнул. Не настолько, чтобы это заметил кто-то, кроме него самого. Но дрогнул. Он покачал головой, почти невидимо, и снова погрузился в работу. После стирки его ждал главный зал. Мраморный пол, холодный и скользкий, требовал ежедневной полировки. Он встал на колени — жест, который все еще жёг его гордость, — и начал работать тряпкой и щеткой. Ритмичный скрежет заполнил пространство. И снова он ощутил на себе ее взгляд. Она теперь сидела на нижней ступеньке парадной лестницы, обхватив колени, и следила, как под его руками мрамор начинает блестеть, отражая адское зарево из окон. Она не задавала вопросов. Не требовала внимания. Она просто... присутствовала. И в этом присутствии была какая-то странная, необъяснимая легкость. Наконец, рутина была завершена. Его жилетка была безупречна, но под ней рубашка прилипла к спине от напряжения и пара. Он поднялся, отряхнул колени и направился к ней. — Ваше Высочество, полдень. Время для ваших занятий, — произнес он своим ровным, статичным голосом. Чарли оживилась. —А мы сегодня будем читать? Или... — она запнулась, затем лицо ее озарилось идеей. — А давай порисуем! Вместе! Аластор замер. Рисовать? Он? Вместе с ребенком? Мысль была настолько абсурдной, что его мозг на секунду отказался ее обрабатывать. Радио-Демон, чье имя когда-то наводило ужас, чьи когти рвали плоть, а не пятна от вина... должен рисовать? Это было смешно. До идиотизма. Он посмотрел на ее сияющее, полное надежды лицо. Эти глаза, так похожие на глаза ее отца, но лишенные той вечной насмешки и язвительности. В них была только чистая, ничем не замутненная просьба. Она ребенок, — снова промелькнула у него в голове спасительная мысль. Ее запросы иррациональны. Отказ вызовет ненужные вопросы, слезы, возможно, внимание Люцифера. Согласие — путь наименьшего сопротивления. — Как пожелаете, — ответил он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усталость. Вернувшись в ее комнату, они устроились за ее письменным столом. Чарли торжественно достала два листа бумаги и коробку с цветными карандашами. — Рисуй что хочешь! — объявила она и тут же погрузилась в свое творчество, снова высунув кончик языка. Аластор медленно взял карандаш. Инструмент казался невероятно хрупким и неудобным в его руке с когтями. Что он мог нарисовать? Ад? Тронный зал? Люцифера? Все это вызывало лишь волну холодного раздражения. И тогда, сам не ожидая того, он позволил руке двигаться самостоятельно. Его пальцы, помнившие совсем другие движения, начали выводить на бумаге линии. Сначала это были неясные штрихи, но постепенно из них стал проступать образ. Не адский пейзаж, а... силуэт саксофониста. Человек в шляпе, склонившийся над инструментом. Затем набросок здания с ажурными балкончиками, узнаваемого для любого, кто хоть раз бывал в том месте. Потускневшие воспоминания о теплых, душных вечерах, наполненных запахом реки, жареной рыбы и звуками, которые были музыкой его жизни — живым, дышащим ритмом, что звали джазом. Он не заметил, как погрузился в это воспоминание. Его улыбка, всегда натянутая и контролируемая, на мгновение смягчилась, став отстраненной, почти меланхоличной. Он не рисовал шедевр, он просто позволял руке переносить на бумагу обрывки того, что когда-то было его домом. — Ой! — восклицание Чарли вырвало его из транса. — Аластор, это так красиво! Что это? Она смотрела на его рисунок широко раскрытыми глазами. Ее собственный лист был заполнен яркими, кричащими красками — грешники с ангельскими крыльями, улыбающиеся души, сияющий отель. — Это... ничего особенного, Ваше Высочество, — он попытался отодвинуть лист, но она была быстрее. — Нет, это очень здорово! Он совсем другой! Там есть музыка, я чувствую! — она восторженно смотрела то на него, то на рисунок. — Можно я его возьму? Пожалуйста? Аластор смотрел на нее с немым удивлением. Зачем ей этот клочок бумаги с его бесполезными воспоминаниями? — Он вам не нужен, — сказал он, и его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал. — Нет, очень нужен! — настаивала она. — Он... настоящий. В отличие от моих. Мои — это то, чего нет. А твой — то, что было. Это интереснее. Ее слова снова поразили его своей проницательностью. Она, как рентген, видела насквозь. Он откинулся на стуле. — Храните, если желаете. Мне он, в самом деле, ни к чему, — он пожал плечом, делая вид, что это не имеет значения. Чарли аккуратно взяла его рисунок, как будто это была не заляпанная карандашом бумага, а ценная гравюра. —А что это такое? — ткнула она пальчиком в саксофониста. — И это здание? Я такое никогда не видела. Аластор вздохнул. Отступать было некуда. —Это был... один город. На Земле. — он произнес это слово с осторожностью, как будто оно могло обжечь. — Там я... прожил свою жизнь. До этого. — На Земле? — ее глаза загорелись еще ярче. Она придвинулась ближе, забыв о своем рисунке. — Расскажи! Каким он был? Там было весело? Там играла эта музыка? — она снова указала на саксофон. И тут случилось нечто странное. Аластор, который годами запечатывал свои воспоминания в глухой, бронированный сейфер, вдруг обнаружил, что хочет рассказать. Не потому, что его заставляли, не из страха, а потому что перед ним был тот, кто слушал. По-настоящему. С горящими глазами и неподдельным интересом. — Он был... шумным, — начал он, и его голос, обычно такой ровный, обрел новые оттенки. Легкую хрипотцу, низкие, бархатные ноты. — Горячим. Полным жизни. По ночам улицы были заполнены людьми, а из каждого второго заведения доносилась музыка. Та самая, что на рисунке. — он кивнул на саксофон. — Это была музыка свободы, импровизации. Она... жила. Дышала вместе с городом. А сам город стоял на большой реке, могучей и широкой, что несла свои воды на юг. Воздух там был влажным, пах дождем, рекой и цветами, которые цвели почти круглый год. Он рассказывал. Сначала сдержанно, подбирая слова. Но чем больше он говорил, тем больше оживали воспоминания. Он рассказывал о музыкантах на углах улиц, о запахе кофе и пончиков по утрам, о пароходах на великой реке, о карнавалах с их безумными красками. Он не рассказывал о том, как он умер, или о том, что привело его сюда. Только о жизни. О светлой ее части. Чарли слушала, затаив дыхание, не перебивая. Ее мир состоял из багрового камня, витражей с пытками и вечного страха перед отцом. А он описывал ей мир цвета, звука и свободы. Для нее это была сказка. Самая прекрасная сказка из всех, что она слышала. Он говорил, пока ее глаза не начали слипаться. День, полный впечатлений, взял свое. Она еле держалась на ногах. — Пора спать, Ваше Высочество, — мягко прервал он свой рассказ на полуслове. На этот раз она не спорила. Он помог ей добраться до кровати, она моментально провалилась в сон, сжимая в руке его рисунок. Он накрыл ее одеялом, потушил свет и вышел, закрыв дверь беззвучно. Коридор замка встретил его привычным мраком и тишиной. И тут его снова накрыло. Ощущение было странным, почти болезненным. Легкость, которую он чувствовал последние несколько часов, испарилась, сменившись тяжелым, знакомым гнетом. Ему еще предстояло подмести двор. Работа, которую он ненавидел всеми фибрами души — грязь, пыль, вечный пепел, падающий с неба. Раздражение, острое и едкое, подступило к горлу. Хорошее время закончилось. Вернулась реальность. Реальность, в которой он был слугой. Но по дороге во двор, проходя по темным переходам, он ловил себя на мысли. Тяжесть была прежней, но внутри что-то изменилось. Был какой-то остаточный шлейф того... спокойствия? Нет, не то. Приятной усталости? Тоже нет. Он понял, что за время, проведенное с Чарли, он чувствовал себя... легко. Не нужно было постоянно выстраивать защиту, не нужно было ожидать удара в спину. Она была простой и прямой, как солнечный луч в кромешной тьме. И он, сам не желая того, потянулся к этому свету, как растение к источнику жизни. «Чушь, — тут же отрезал он сам себя, выходя на крыльцо и хватая метлу. — С детьми легко. Они не несут угрозы. В этом и дело. Просто и легко». Он начал мести двор, с силой сгребая опавшие листья с адских растений и пепел. Каждое движение было отточено и резко. Но даже сквозь это раздражение он не мог заглушить в себе тихий, навязчивый вопрос: почему тогда в обществе других слуг, таких же безобидных, он не чувствовал и тени этой легкости? Почему только с ней? Вопрос остался без ответа. Только скрежет метлы по камню нарушал тишину адской ночи.