Радиостанция «Отчаяние»

Воздух в тронном зале был густым и неподвижным, словно его откачали из самых глубин забвения. Он пах старым камнем, ладаном, который уже не мог заглушить запах страха, и едва уловимым, сладковатым ароматом гниющих яблок — фирменным шлейфом его Величества. Аластор стоял в самом конце шеренги слуг, вытянувшейся вдоль холодной мраморной стены. Его поза была безупречной, руки с длинными красными когтями сложены за спиной, взгляд устремлен в пространство над головой Люцифера. На лице — застывшая, невыразительная улыбка, идеальный щит. Люцифер восседал на своем троне, вертя в пальцах какую-то новую жутковатую игрушку — крошечного грешника с заводным ключом в спине, который беспрестанно бился в немой агонии. Король Ада был сегодня в своем привычном настроении — скучающе-язвительном. — …и чтобы пыли не было! — его голос, сладкий и резкий, как лезвие, обмазанное медом, резал тишину. — Ни пылинки! Я хочу, чтобы мой замок сиял, как совесть первородного ангела! Хотя, — он усмехнулся, — последнее, пожалуй, невозможнее. Но вы постарайтесь. Его желтые глаза с красными зрачками медленно скользили по шеренге, и каждый слуга невольно съеживался под этим взглядом, словно ожидая, что он остановится именно на нем. — Напоминаю, — продолжал Люцифер, и его тон стал игриво-зловещим, — что за малейшую провинность… ну, вы знаете. Винсент обожает, когда у него есть работа. Взгляд Короля на мгновение задержался на Аласторе, стоявшем неподвижно, как изваяние. Казалось, между ними пробежала невидимая искра — напоминание о недавнем инциденте с подслушиванием, о порванной рубашке, о клейме. Аластор не дрогнул. Он лишь мысленно отметил, насколько дешевым был этот театральный трюк. Смотрите, детишки, вот ваш надзиратель. Бойтесь. Собрание было не более чем формальностью, еще одним унизительным ритуалом, призванным лишний раз напомнить слугам об их месте. Люцифер произнес еще несколько язвительных замечаний, пару угроз, замаскированных под шутки, и, наконец, скучающим жестом отпустил их. Слуги, стараясь не шуметь, стали расходиться. Аластор развернулся и направился к выходу, его цель — закончить уборку в восточном крыле до того, как ему нужно будет идти к Чарли. Однако его путь преградила массивная, неподвижная фигура в форменном мундире. Винсент. Он стоял в стороне от общего потока, прислонившись к косяку двери, его лицо с сетью шрамов было бесстрастным. Казалось, он ждал именно его. — Аластор, — его низкий, хриплый голос прозвучал как скрежет камня по камню. — Уделите минуту. Внутри у Аластора все сжалось в тугой, раскаленный узел. Он ненавидел эти «беседы». Ненавидел этот голос, который ассоциировался у него исключительно с болью и унижением. Но его улыбка не дрогнула. — Конечно. Я весь внимание, — его собственный голос прозвучал ровно и вежливо, как отлаженный механизм. Винсент молча кивнул в сторону небольшой, пустующей ниши за колонной — достаточно уединенное место, чтобы говорить без свидетелей, но не настолько, чтобы это выглядело как тайный сговор. Аластор последовал за ним, чувствуя, как каждый шаг отдается в его висках глухим стуком. Он прекрасно помнил последний их разговор в саду. Помнил каждое слово, каждую унизительную нотку в голосе этого человека. Винсент остановился, сложив руки за спиной. Его осанка, прямая как штык, выдавала в нем военного до последней клеточки. —Его Величество был сегодня... красноречив, — начал он, и его слова были лишены какого бы то ни было сарказма. Это была простая констатация. — Надеюсь, вы уяснили его указания. — Сомневаюсь, чтобы кто-то мог их не уяснить, — парировал Аластор, позволяя легкой, статичной нотке зазвучать в своем голосе. — Они были донесены с присущей Его Величеству... наглядностью. Винсент проигнорировал колкость. —Порядок — основа всего. Без него — хаос. А хаос в этих стенах недопустим. — Он сделал паузу, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по безупречному, хоть и поношенному, костюму Аластора, по его неподвижным рукам. — Я принял этот пост, чтобы обеспечивать этот порядок. Чтобы система работала. Бесперебойно. В его словах не было ни хвастовства, ни гордости. Лишь простая, неумолимая констатация факта. Я — шестеренка. Большая и важная. А ты — винтик. Меньший и заменимый. Аластору стало интересно — а что стояло за этим? Почему этот человек, чья воля, казалось, была выкована из стали, добровольно взял на себя роль главного палача и надзирателя? Неужели ему это нравилось? Или за этим скрывалось что-то еще? — Восхитительная преданность долгу, — произнес Аластор, и в его тоне зазвучала едва уловимая насмешка. — Должно быть, вы видели себя на этом посту с самого начала. Винсент на мгновение замер. В его каменных глазах что-то мелькнуло — не эмоция, а скорее тень воспоминания. Быстрая, как вспышка, и тут же погасшая. —Не всегда у нас есть выбор, где оказаться, — произнес он на удивление тихо. — Но у нас всегда есть выбор — как себя вести на этом месте. Я выбрал порядок. Кто-то... — его взгляд снова остановился на Аласторе, — ...выбирает иное. Это было почти признание. Признание в том, что он, как и все они, был здесь не по своей воле. Но в отличие от Аластора, он не боролся. Он подчинился. Нашел свою нишу в этой адской иерархии и держался за нее с мертвой хваткой. — Иное? — Аластор мягко поднял бровь. — Интересная формулировка. А что, по-вашему, я выбрал? Рвать себе жилы, выполняя бессмысленные приказы? Молча сносить оскорбления? Это и есть «иное»? — Вы выбрали гордыню, — отрезал Винсент, и его голос снова обрел привычную стальную твердость. — Она читается в вас, как открытая книга. В каждой вашей ухмылке. В каждом взгляде. Вы ненавидите свое положение. И эта ненависть делает вас слабым. Предсказуемым. Опасным — в первую очередь для вас самих. Слова били точно в цель. Они были правдой. Горькой, унизительной правдой. Аластор чувствовал, как под маской закипает ярость. Этот человек, этот бездушный автомат, видел его насквозь. — А вы, значит, избрали смирение? — ядовито спросил Аластор. — Удобная философия для того, кто исполняет роль кнута. — Я избрал выживание, — поправил его Винсент. — И эффективность. Личные чувства — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ни я. Ни вы. Особенно вы. — Он шагнул чуть ближе, и Аластор почувствовал исходящую от него холодную энергию. — Его Величество сегодня был не просто красноречив. Он был настороже. И он смотрел на вас. Я советую вам в ближайшее время быть особенно... безупречным. И не только в работе. Последние слова прозвучали как прямая угроза. Винсент намекал на Чарли. На их растущую близость. На то, что Люцифер, возможно, начинает замечать нежелательное влияние. — Мои обязанности перед принцессой я исполняю с должной тщательностью, — холодно ответил Аластор. — И я не нуждаюсь в советах о том, как себя вести. — Это не совет, — голос Винсента снова стал тихим и опасным. — Это предупреждение. Первое и последнее. Следующее будет... более наглядным. Он отступил на шаг, его сообщение было доставлено. Его каменное лицо не выражало ни злобы, ни удовольствия. Лишь холодную служебную необходимость. — Удачи с уборкой, — бросил он через плечо и развернулся, чтобы уйти, его сапоги отстукивали четкий, неумолимый ритм по мраморному полу. Аластор остался стоять в нише, сжав кулаки так, что когти впились в ладони. Его улыбка стала жесткой, натянутой, как струна. Он смотрел всему удаляющейся спине надзирателя, и ненависть пылала в нем ярким, ядовитым пламенем. «Выживание. Эффективность». Какие удобные слова, чтобы описать собственную трусость и рабскую покорность. Этот человек добровольно надел на себя ошейник и теперь с высоты своего «поста» поучал других, как правильно ползать. Но сквозь ярость пробивалось и холодное, рациональное зерно. Винсент был прав в одном — Люцифер был настороже. И его внимание было сейчас подобно лезвию гильотины, замершему в воздухе. Один неверный шаг, одно неосторожное слово, проявленная слабость — и лезвие рухнет вниз. Аластор медленно разжал пальцы. На ладонях остались крошечные, полукруглые отметины от когтей. Он вышел из ниши и направился к восточному крылу. Мысли его работали с лихорадочной скоростью. Винсент был не просто угрозой. Он был симптомом. Воплощением той самой системы, что держала его в плену. Системы, где не было места ни гордыне, ни состраданию, ни «иным» путям. Только порядок. Слепой, бездушный, сокрушающий порядок. И он, Аластор, должен был играть по этим правилам. Пока что. Он должен был быть тенью, призраком, идеальным слугой. Он должен был зашить свои раны, спрятать свою ненависть и улыбаться, улыбаться, улыбаться, пока его лицо не онемеет. Но в глубине его сознания, там, где тлели угли его былой мощи и амбиций, рождался новый, холодный план. Если он не может сломать систему напрямую, возможно, он сможет найти в ней слабое звено. И Винсент, этот «столп порядка», со своими загадочными мотивами и стальной дисциплиной, мог оказаться таким звеном. Возможно, даже не он сам, а то, что он охранял. Аластор посмотрел в сторону покоев Чарли. Хрупкая, упрямая девочка с мечтой об искуплении. Ее наследие от матери. Ее «иной» путь. Улыбка на его лице внезапно стала чуть менее натянутой, чуть более... осмысленной. Да, ему придется быть безупречным. Но безупречность могла быть разной. Иногда самый опасный клинок прячут в самых красивых ножнах. Он взял в руки метлу и с привычной, почти медитативной точностью начал подметать пол. Каждое движение было выверенным. Каждый взмах — контролируемым. Снаружи — идеальный слуга. Внутри — буря, которую он учился направлять в нужное русло. И где-то на горизонте его сознания мерцала новая цель: понять Винсента. Понять, что заставляет этого человека служить Люциферу с такой ледяной преданностью. Потому что каждый, у кого есть секрет, уязвим. А каждый уязвимый рано или поздно совершает ошибку. И Аластор был очень, очень терпеливым охотником.