Радиостанция «Отчаяние»

Где-то в самом сердце Медиа-купола, в святая святых, известной лишь как «Студия», царил хаос, упорядоченный до состояния гипнотического транса. Стены, потолок и часть пола представляли собой единый, гигантский экран, разбитый на бесчисленные секции. На них беззвучно пульсировали графики рейтингов, проливались водопады кодов, мелькали лица грешников, новости, сплетни, реклама и откровенная пропаганда. Воздух был прохладен от работы мощных серверов и пах озоном, статическим электричеством и сладковатым ароматом синтетической вишни — любимого вкуса вокс-колы его владельца. Вокс сидел в своем троне — не стуле, а именно троне, сделанном из переплетенных проводов, мерцающих лампочек и матового черного пластика. Его огромная, квадратная голова-экран была единственным неподвижным объектом в этом бешеном вихре визуальной информации. На экране сменялись нейтральные, заранее запрограммированные заставки: улыбающаяся мордашка, подмигивающий смайлик, логотип VoxTek. Но за этой маской цифрового спокойствия бушевала настоящая буря. Его сознание, не привязанное к биологическому мозгу, могло обрабатывать несколько потоков данных одновременно. И сегодня одна из таких фоновых задач была посвящена... ему. Аластору. Это имя было навязчивой идеей, незаживающей раной, сбойным вирусом в безупречной операционной системе Вокса. Он не просто ненавидел Аластора. Ненависть была бы слишком простым, примитивным чувством. Нет, это было нечто гораздо более сложное и токсичное. Это была одержимость, рожденная из зависти, ярости и нездорового, почти болезненного желания владеть. Когда-то Аластор, этот старомодный щеголь с его трещащим радио и устаревшими манерами, был королем эфира. Он владел вниманием толпы так, как Вокс со всеми его технологиями не мог и мечтать. Он не вещал — он очаровывал. Его голос, этот бархатный, статичный баритон, проникал прямо в мозг, гипнотизировал, заставлял слушать, верить, бояться. Он был аналоговым призраком в наступающую цифровую эпоху, и в своей аналоговости он был чертовски эффективен. А потом он исчез. Сгинул. И Вокс, потратив уйму ресурсов, выяснил наконец куда: он стал чьим-то слугой. Унизительно. Возмутительно. Как этот артефакт, эта реликвия, посмела отказаться от публичной сцены, от борьбы, от их негласного соперничества, чтобы мыть полы в замке Морнингстара? Это было оскорблением самому понятию славы, медиа и власти. Именно поэтому Вокс и запустил этот фоновый процесс. Он вновь и вновь пересматривал записи. Не все подряд, а один конкретный, драгоценный фрагмент, добытый с огромным трудом. Кадры были зернистыми, снятыми скрытой камерой на одном из уличных столбов неподалеку от заведения «Затуманенный взор». На записи: Аластор, в своей поношенной, но все еще жутковато элегантной служебной униформе, крадущейся походкой выходит из бара. Он оглядывается, и на долю секунды камера ловит его лицо. Не ту вечную, натянутую улыбку, а усталое, напряженное выражение с тенью боли вокруг глаз. Он что-то искал. Или кого-то. Вокс заставил запись замедлиться, увеличил масштаб. Он изучал каждую микротрещину в его маске, каждый жест, каждый взгляд. Он видел слабость. Видел боль. Видел унижение. И от этого его собственная, цифровая плоть закипала странной смесью злорадства и… разочарования. Смотри на себя, — мысленно шипел он, его внутренний голос искажался, как плохой сигнал. Смотри, во что ты превратился. Тень. Призрак. Ты был королем, а стал шептуном. Ты должен был быть МОИМ! Моим соперником! Моим трофеем! Я бы вставил тебя в рамку, как редкую запись, я бы транслировал твое падение в прайм-тайм, я бы заставил весь Ад видеть, как я стираю тебя с лица эфира! А ты… ты просто сбежал. Спрятался за юбку принцессы и шваброй. Он прокручивал момент, когда Аластор, уже уходя, поднимает взгляд и его глаза, алые, как горящие угли, на мгновение встречаются с объективом камеры. Случайность? Или он почувствовал наблюдение? Неважно. В этом взгляде Вокс, как ему казалось, видел не сломленность, а тлеющие угли. Искру. Ту самую, что когда-то делала Аластора опасным. Ту самую, что он хотел поймать, приручить и в конечном счете — погасить собственноручно. Желание владеть им стало почти физическим. Он хотел не просто уничтожить Аластора. Он хотел его иметь. Запереть в самой современной студии, окружить камерами, датчиками, подключить к энцефалографу и наблюдать, как его гордыня, его воля, его сама сущность медленно растворяются под напором цифрового шума. Он хотел быть тем, перед кем Аластор в конце концов снимет свою улыбку. Он хотел его полного, безоговорочного поражения, признания своего превосходства. И только тогда, когда от того Аластора не останется и следа, Вокс позволил бы ему исчезнуть навсегда. Одновременно с этим Вокс анализировал другие данные. Поведение Чарли Морнингстар. Слухи о ее мечте. Настроения в городе. Он собирал пазл, и Аластор был в его центре — недостающий фрагмент, ключ к чему-то большему. Возможно, к тому, чтобы нанести удар по самому Люциферу, унизив его через его дочь и его сломленного слугу. Идея заставить Короля Ада танцевать под его, Вокса, медиа-дудку была до головокружения сладка. На его экране-лице на мгновение сменилась заставка — изображение стилизованного оленя в перекрестье прицела. Он мысленно сохранил кадр с Аластором, выходящим из бара, в отдельный, зашифрованный файл. Сокровище. Доказательство его падения. И напоминание о цели. «Я найду тебя, дорогой Аластор, — прошептали его динамики, издав тихий, похожий на помехи звук. — Я достану тебя из твоего укрытия. И тогда ты станешь моим самым главным шоу». --- В это же время, в своей ледяной каморке, Аластор сидел на краю кровати, отложив в сторону книгу по истории адской геральдики, которую ему из милости выдал дворцовый библиотекарь. Физическая боль отступала, превращаясь в привычный фон, но ее место занимала умственная нагрузка — анализ, планирование, попытка найти хоть какую-то точку опоры в этом море бессилия. Он обдумывал разговор с Чарли, ее наивную, но опасную идею об искуплении. Обдумывал Люцифера, его ярость, его боль, его очевидную слабость, связанную с Лилит. Обдумывал Винсента — загадочного, неумолимого, но в последнее время проявлявшего проблески чего-то, что не вписывалось в образ бездушного автомата. Он выстраивал в голове схемы, связи, возможные ходы, как гроссмейстер, играющий в шахматы в кромешной тьме, не видя доски. И вдруг… его словно ударило слабым, но отчетливым электрическим разрядом. Это было не физическое ощущение. Скорее, внезапный, резкий всплеск в его восприятии. Словно кто-то провел грязной тряпкой по его психике, оставив после себя липкий, неприятный след. В ушах, на самой грани слышимости, на мгновение прошипел и исказился звук — не его собственная, привычная статика, а что-то чужеродное, цифровое, навязчивое. В воздухе запахло озоном и чем-то искусственно-сладким, чего в его каморке быть не могло. Он замер, его оленьи уши напряглись, пытаясь поймать эхо. Его алые глаза сузились. Это чувство… это присутствие. Оно было знакомо. Старо, как его собственное пребывание в Аду, и так же отвратительно. Вокс. Это был его «почерк». Та самая навязчивая, всепроникающая энергия, что пыталась сканировать, фиксировать, поглотить. Та самая, что когда-то вызывала у Аластора лишь презрительную усмешку, а теперь… теперь заставляла насторожиться. Он был вне поля зрения, вне эфира, он был никем. Почему же этот медиа-паразит снова дал о себе знать? Случайность? Или… его визит к Хаску не остался незамеченным? Мысль была неприятной, но не неожиданной. Вокс всегда был одержим им. Видимо, ничего не изменилось. Аластор медленно выдохнул. Ощущение уже рассеялось, как дурной сон, но осадок остался. Теперь, в дополнение ко всему, ему приходилось учитывать и этот фактор. Вокс с его слежкой, его ресурсами, его больной одержимостью. Уголки его губ дрогнули, вытягиваясь в нечто, лишь отдаленно напоминающее улыбку. Но в его глазах не было ни страха, ни раздражения. Только холодная, безразличная ясность. Пусть смотрит. Пусть следит. Он, Аластор, давно уже стал тенью. А на тень невозможно надеть ошейник, как ни старайся. Он снова взял книгу, но уже не читал. Он просто сидел, глядя в стену, его разум снова работал, перебирая новые переменные в бесконечном уравнении его выживания. И где-то на периферии его сознания, как назойливый шум, засела мысль: игра становилась сложнее. Появлялись новые игроки. И ему нужно было быть готовым.