Радиостанция «Отчаяние»

Аластор заканчивал полировать дверную ручку в восточном крыле, когда его окликнул один из младших слуг. Лицо мальчика было бледным от страха. —Тебя... тебя требует Король. Немедленно. Легкое раздражение сменилось мгновенной, холодной настороженностью. Вызов к Люциферу никогда не сулил ничего хорошего. Но в последнее время в этих «аудиенциях» появился новый, тревожный оттенок. После инцидента с плетьми что-то изменилось. Ярость Короля не исчезла, но она словно отступила, уступив место чему-то более пристальному, более... личному. Аластор вошел в тронный зал, готовый к очередной порции язвительных насмешек или жестоких приказов. Но зал был пуст. Лишь Люцифер сидел на своем троне, подперев голову рукой, и смотрел на него не отрываясь. Его взгляд был тяжелым, задумчивым, лишенным привычной театральной скуки. — Подойди ближе, — произнес Люцифер. Его голос был тихим, почти ласковым, и от этого по спине Аластора пробежали мурашки. Он подошел, остановившись на почтительном расстоянии, и склонил голову в формальном поклоне. —Ваше Величество. Люцифер не сразу заговорил. Он просто смотрел, его желтые глаза с красными зрачками скользили по фигуре Аластора, словно оценивая каждый шов на его жилетке, каждый волосок на его оленьих ушах. —Ты поправился, — наконец констатировал он. — Спина заживает. Это хорошо. Мне не нужен хромой слуга. — Благодарю за заботу, Ваше Величество, — автоматически ответил Аластор, чувствуя, как внутри у него все сжимается. — Забота? — Люцифер усмехнулся, но беззвучно. — Нет. Это... прагматизм. Ты мой инструмент. Инструмент должен быть в порядке. — Он помолчал, затем продолжил, и его тон стал задумчивым, почти интимным. — Но знаешь, что я заметил? Инструменты ломаются. А ты... ты не сломался. Ты гнешься. Но не ломаешься. Это интересно. Аластор молчал, чувствуя, как его улыбка становится все более натянутой. Этот разговор шел в неправильном направлении. — Я долго думал, — продолжил Люцифер, медленно поднимаясь с трона. — Почему ты все еще здесь? Почему ты не сломался, как другие? Почему я до сих пор... чувствую тебя? Он подошел так близко, что Аластор почувствовал сладковатый запах гнилых яблок. —Ты как заноза. Врос в мой дворец. В мою жизнь. В мои мысли. Рука Люцифера резко взметнулась. В его пальцах вспыхнуло золотое сияние, и прежде чем Аластор успел среагировать, вокруг его шеи с холодным, звенящим звуком сомкнулся тяжелый, искусно сделанный ошейник. Он был не символом позора, как клеймо, а чем-то иным — изысканным, почти украшением, но от этого не менее ужасным. К нему была прикреплена тонкая, но прочная золотая цепь, которая тянулась к руке Люцифера, сияя магической энергией их договора. Аластор инстинктивно отпрянул, его руки потянулись к металлическому обручу, но Люцифер дернул за цепь, резко притянув его к себе. — Не двигайся, — прошептал Король, и в его голосе не было ярости. Был голод. Люцифер взял Аластора за подбородок своими холодными, удивительно сильными пальцами, заставляя того смотреть на себя. Его большой палец провел по линии челюсти Аластора, и тот почувствовал, как его собственные когти впиваются в ладони. —Такая стойкость... — прошептал Люцифер, его дыхание обжигало кожу Аластора. — Такая... живучесть. Это заразно. Затем Люцифер наклонился ниже, его лицо оказалось у шеи Аластора. Он глубоко вдохнул, словно вдыхая аромат дорогих духов. —И этот запах... — его шепот был полон странного, извращенного восхищения. — Страха. Гнева. И чего-то еще... чего-то неуловимого. Того, что не дает тебе сломаться. Аластор стоял, парализованный отвращением и ужасом. Это было хуже, чем пытки. Это было нарушением всех границ, вторжением в самое его нутро. Он чувствовал, как его сердце бешено колотится, а дыхание перехватывает. Он был не слугой, не пленником — он был объектом. Коллекционной вещью. И эта мысль вызывала у него паническую, животную тошноту. Люцифер снова дернул за цепь, заставив Аластора сделать шаг ближе, почти вплотную прижав его к себе. —Ты мой, — прошептал он ему на ухо, и в этих словах была не просто констатация факта, а какое-то больное, одержимое утверждение. — Всецело. Безраздельно. И я научусь тебя... ценить. По-своему. Затем Люцифер разжал пальцы. Золотая цепь мгновенно померкла, рассыпалась на сверкающие частицы и исчезла, словно ее и не было. Ошейник на шее Аластора растворился в воздухе, не оставив и следа. —Можешь идти. Аластор не помнил, как добрался до своей каморки. Он шел, спотыкаясь, по коридорам, не видя ничего перед собой, его пальцы судорожно ощупывали шею, ища следы недавнего плена, но на коже не было ничего. И это было самым ужасным — эта цепь не была физической. Она была частью договора, и Люцифер мог призвать ее в любой момент. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Но дыхание не выравнивалось. Наоборот. Оно срывалось, становясь коротким, судорожным. Стены комнаты, казалось, сдвигались, давя на него. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный с эхом того ужасного, ласкового шепота. Он рухнул на колени в углу, зарывшись лицом в сложенное на кровати одеяло. Его тело сотрясала дрожь. Это была не просто паника. Это была паническая атака во всей ее сокрушительной силе. Волны жара и холода сменяли друг друга. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Он пытался вдохнуть полной грудью, но воздух не шел, застревая где-то в горле, перехваченное невидимой рукой. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, спрятаться. Его пальцы судорожно цеплялись за собственную шею, пытаясь найти то, чего уже не было, но что он ощущал каждой клеткой своего тела. Мысли метались, бессвязные и пугающие. Он не просто хочет сломать. Он хочет... обладать. Как вещью. Как игрушкой. Хуже, чем Вокс. Вокс хочет зрелища. Люцифер... хочет его. И он может в любой момент снова надеть эту цепь. Он сидел так, не зная, сколько прошло времени — минут или часов. Когда дрожь наконец начала стихать, его сменила леденящая, абсолютная пустота. Он сидел в углу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Исчезнувшая цепь была не просто оковой. Она была символом. Символом того, что его борьба, его попытки сохранить хоть крупицу себя, были бессмысленны. Люцифер не просто наказывал его за неповиновение. Он присваивал его. И Аластор понял, что боится этого куда больше, чем любой физической боли. Потому что от боли можно отгородиться. А от этого... от этого обладания, этой больной, удушающей одержимости, спрятаться было негде. Она была повсюду. Даже в воздухе, которым он дышал, теперь витал сладковатый запах гнилых яблок. И он знал, что в любой момент холодное золото может снова сомкнуться вокруг его горла.