Радиостанция «Отчаяние»

Тишина в замке Морнингстаров была особая — не благодатная, а густая, тягучая, словно пропитанная свинцом. Она давила на барабанные перепонки, и в ее глубине чудились отголоски невысказанных угроз и приглушенных стонов. Для Аластора эта тишина стала фоном его вечного ожидания. Ожидания очередного взгляда, слова, прикосновения, которые заставят его внутренний мир, и без того хрупкий, треснуть по швам. Зависимость Люцифера приняла утонченные, почти ритуальные формы. Это уже не были спонтанные вспышки ярости или демонстративные унижения. Теперь это была методичная, изощренная пытка вниманием. Король Ада, существо, чья воля могла сокрушать миры, направил всю мощь своей искаженной, больной привязанности на одного-единственного слугу. Они редко пересекались в открытом пространстве тронного зала. Теперь Люцифер предпочитал вызывать Аластора в свои личные покои — кабинет, заваленный чертежами игрушек, или библиотеку, где пахло старым пергаментом и пылью. Вызовы приходили не через слуг, а иным, магическим путем — легкое давление в висках, едва уловимое чувство направляющей воли, от которой невозможно было уклониться. И вот Аластор стоял посреди кабинета Люцифера, стараясь дышать ровно и поверхностно, чтобы не вдыхать слишком много этого сладковато-гнилостного воздуха. Люцифер не смотрел на него сразу. Он мог минут десять водить пером по бумаге, создавая очередной безумный эскиз, или перебирать странные механизмы на своем столе. Аластор стоял, вытянувшись в струнку, его взгляд устремлен в пространство над головой Короля, улыбка застыла на лице как маска. Он знал, что это лишь прелюдия. — Подойди, — наконец раздавался тихий голос, лишенный интонаций. Аластор делал несколько шагов вперед, останавливаясь в двух шагах от стола. Люцифер откладывал перо и медленно поднимал на него глаза. Его желтые зрачки сужались, словно фокусируясь на мельчайших деталях. —Повернись, — следовала следующая команда. Аластор поворачивался, чувствуя, как взгляд Люцифера скользит по его спине, по шрамам, по тому месту, где когда-то был рог. Это был не взгляд оценщика, а взгляд коллекционера, изучающего свою собственность на предмет новых изъянов или, что было хуже, новых достоинств. — Ты сегодня бледнее обычного, — мог заметить Люцифер, его голос звучал задумчиво. — Бессонница? Или... нервы? Ты ведь так тонко все чувствуешь, не так ли? Аластор молчал. Любой ответ мог спровоцировать непредсказуемую реакцию. Иногда Люцифер вставал и подходил к нему вплотную. Он не касался его грубо. Его прикосновения были легкими, почти невесомыми, и от этого — невыносимыми. Он мог провести пальцем по шраму на голове Аластора, заставляя того содрогнуться от отвращения и ужаса. Мог взять его за подбородок, заставляя встретиться взглядом, и долго, мучительно долго смотреть в его алые глаза, словно пытаясь разглядеть в их глубине тень той самой «живучести», что так его манила. — Что ты чувствуешь сейчас? — спрашивал он шепотом, его дыхание обжигало кожу Аластора. — Страх? Гнев? Желание сбежать? Или... пустоту? Мне интересно, как далеко я могу зайти, прежде чем эта стойкость, эта упрямая искра, наконец угаснет. В такие моменты Аластор чувствовал, как его рассудок начинает скользить по краю пропасти. Это было не просто физическое насилие. Это было насилие метафизическое, вторжение в самые потаенные уголки его существа. Люцифер не просто владел его телом — он претендовал на его душу, на его страх, на его боль. Он коллекционировал не предмет, а его реакцию. И Аластор понимал, что с каждым таким «сеансом» он теряет часть себя, отдавая ее на растерзание этому вечному, голодному взгляду. Однажды вечером, после особенно изматывающей «аудиенции», где Люцифер почти час простоял рядом с ним в полной тишине, лишь изредка проводя холодной рукой по его плечу, Аластор едва добрел до своей каморки. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Паническая атака накатила на него не как волна, а как цунами. Воздух в комнате внезапно стал густым и безжизненным. Он не мог вдохнуть. Его сердце заколотилось с такой силой, что ему показалось, будто оно вот-вот разорвет грудную клетку. В ушах зазвенело, и в этом звоне ему почудился тихий, ласковый смех Люцифера. Он попытался сделать шаг, но его ноги подкосились. Он рухнул на колени, затем на четвереньки, судорожно хватая ртом воздух, который не хотел заполнять легкие. Его тело сотрясала дрожь, по коже бежали мурашки, то ледяные, то обжигающие. Он сжался в комок в самом дальнем углу комнаты, зарывшись лицом в колени, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться. «Я в Аду... Я заслужил это... За все, что я сделал... За всех, кого убил...» — эта мысль, обычно служившая ему каким-то оправданием, теперь казалась жалкой и беспомощной. Да, он заслужил наказание. Но он представлял себе вечные огненные реки, котлы с кипящей смолой, физические муки. Он не представлял себе этого — медленного, методичного стирания личности, этой утонченной пытки одержимостью. Он не был готов к тому, что его вечным проклятием станет не боль, а пристальное, голодное внимание того, кто когда-то дал ему силу. Он пытался считать. Раз... два... три... Но цифры расплывались, сменяясь образом бледного лица Люцифера, его пронзительных глаз, его холодных пальцев. Четыре... пять... Он чувствовал на своей коже призрачное прикосновение, и его тело выгибалось в судорожном спазме. Шесть... семь... Дыхание срывалось на хриплый, беззвучный стон. И именно в этот момент, в самый пик его беспомощности, его пронзило новое, знакомое и оттого еще более ужасное ощущение. Это было похоже на внезапный всплеск статики на задворках сознания. Короткое, резкое искажение реальности. В воздухе запахло озоном и чем-то искусственно-сладким, словно кто-то включил невидимый экран с рекламой вокс-колы. В ушах, поверх собственного тяжелого дыхания и звона, на долю секунды прошипел и исказился звук — не человеческий голос, а нечто цифровое, навязчивое. Вокс. Пять лет молчания. Пять лет, в течение которых Аластор почти забыл об этой угрозе, поглощенный более близкой и личной опасностью. И теперь, когда его защита была разрушена до основания, когда он лежал, беспомощный и трепещущий в углу своей комнаты, это присутствие вернулось. Оно не было агрессивным. Оно было... наблюдающим. Как будто Вокс, этот вечный шпион, наконец дождался момента, когда его соперник был максимально уязвим, и теперь с удовлетворением фиксировал его падение. Это осознание стало последней каплей. Стресс, и без того запредельный, достиг критической массы. Чувство, что за ним наблюдают сразу с двух сторон — одержимым взглядом изнутри замка и холодным, цифровым взглядом извне, — завершило картину его абсолютной захваченности. Он был в ловушке. И не было ни малейшей щели, через которую можно было бы вырваться. Он не закричал. Звук, который вырвался из его горла, был похож на предсмертный хрип затравленного животного. Его тело обмякло, дрожь постепенно начала стихать, смениваясь леденящей, тотальной апатией. Он лежал на холодном полу, уставившись в стену пустым, ничего не видящим взглядом. Паническая атака отступила, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Он понимал, что заслужил свой Ад. Но он никогда не думал, что он окажется настолько... персональным. Таким, что будет разрывать его на части не физическая боль, а две больные одержимости, сходящиеся на нем, как в фокусе линзы. И самое ужасное было в том, что он не видел выхода. Никакого. Только бесконечное падение в эту бездну.