Радиостанция «Отчаяние»

Семь лет превратили Чарли Морнингстар из девочки-подростка в юную женщину, стоящую на пороге своей судьбы. Ее золотые волосы, некогда свободно ниспадавшие на плечи, теперь были убраны в элегантную, но строгую прическу, подобающую ее статусу. В ее осанке появилась неуловимая царственность, отточенная бесчисленными уроками этикета и управления. Но за этой внешней оболочкой взросления скрывалась вечная борьба между долгом и мечтой, между наследием отца и наследием матери. Ее мечта об отеле искупления не умерла. Напротив, она окрепла, превратившись из детской фантазии в тихую, но непоколебимую цель. Она начала по крупицам собирать информацию, изучать старые свитки в библиотеке, тайно набрасывать планы. Это была ее форма бунта — не громкая и яростная, а методичная и терпеливая. Она верила, что мать, Лилит, когда-нибудь вернется. Эта вера была ее талисманом, источником силы в самые темные моменты. Она представляла, как Лилит будет гордиться ею, увидев, что ее дочь не сломалась, что она продолжает нести их общее знамя, пусть и из тени. Но параллельно с этим ей приходилось учиться управлению Адом. Люцифер, все более погружающийся в свои маниакальные творческие порывы и странную одержимость Аластором, начал понемногу перекладывать на нее рутинные обязанности. Сначала это были мелкие поручения, затем — присутствие на судах низших демонов, знакомство с системой налогов и наказаний. Чарли ненавидела это. Видеть страх в глазах грешников, подписывать приказы о наказаниях, поддерживать ту самую систему тирании и страха, которую она мечтала сломать, — все это было для нее пыткой. Ее сердце разрывалось между необходимостью играть по правилам отца, чтобы выжить и сохранить хоть каплю влияния, и жгучим желанием все это разрушить. Ее попытки наладить отношения с Люцифером напоминали попытку построить мост через пропасть, которая с каждым днем становилась все шире. Она приходила к нему с вопросами о государственных делах, пытаясь найти точки соприкосновения, но его ответы были отстраненными, полными сарказма или внезапно обрывались, если его взгляд падал на проходящего вдали Аластора. Она чувствовала, что между ними выросла невидимая стена, и на ее строительство ушли не только ее мечты, но и его собственная, темная, необъяснимая страсть. Он был с ней холодно вежлив, но его внимание, его настоящая энергия были направлены в другую сторону. Это ранило ее глубже, чем открытая враждебность. Однажды днем Чарли, закончив с очередной порцией скучных документов, решила заняться чем-то простым и осязаемым. Ей нужно было забрать из пошивочной мастерской новые занавеси для своей гостиной. Это было одно из тех немногих дел, где она могла проявить свой вкус, внести немного света и цвета в мрачные интерьеры замка. Она шла по знакомому коридору, ведущему в служебные помещения, ее мысли были заняты предстоящим разговором с отцом о квотах на поставку душ. Дверь в одну из подсобок была приоткрыта. Чарли на мгновение заглянула внутрь, и ее сердце сжалось. За большим деревянным столом, заваленным старыми счетными книгами и пожелтевшими картами, сидел Аластор. Вернее, он не сидел. Он лежал, склонив голову на скрещенные руки, его лицо было скрыто. Поза была неестественной, говорящей о полном изнеможении. Рядом с его локтем стояла пустая стеклянная бутылка из-под того самого дешевого пойла, что подавали прислуге. Чарли замерла на пороге. Она знала. Конечно, знала. Она видела, как тускнеют его глаза, как его рука иногда непроизвольно тянется к карману, как от него порой пахнет перегаром, который он потом старательно выветривает. Она понимала, почему он это делает. Она сама чувствовала ту же давящую тяжесть этого места, тот же страх, то же отчаяние, просто у нее не было такого легкого, разрушительного выхода. Ей было до боли жаль его. Но она также понимала свое бессилие. Она не могла забрать его боль. Не могла защитить его от ее отца. Не могла предложить ничего, кроме молчаливого сочувствия. Она тихо вошла в комнату. Аластор не шелохнулся. Его дыхание было ровным, но тяжелым. Он спал. Сон, наверное, был единственным настоящим убежищем, которое у него оставалось. Чарли огляделась. В углу комнаты на стуле был аккуратно сложен старый, но чистый плед. Она взяла его, ее движения были беззвучными. Она осторожно, стараясь не разбудить его, накинула плед на его плечи. Ткань мягко укрыла его ссутулившуюся спину. Она постояла еще мгновение, глядя на него с бесконечной грустью, а затем так же тихо вышла, закрыв за собой дверь. Она понимала, что ему нужен отдых. Хотя бы такой, какой он мог себе позволить. --- Аластор проснулся от онемения в руках и тупой боли в висках. Он медленно поднял голову, его взгляд был мутным, а сознание — затуманенным похмельем и тяжелыми снами. Первое, что он ощутил, — это непривычная тяжесть на плечах. Он потрогал ткань пальцами. Плед. Откуда? Он огляделся. Пустая бутылка на столе безмолвно свидетельствовала о вчерашнем вечере. Он сгреб ее в кулак, с отвращением глядя на стекло. Откуда брать следующую? Денег не было. Придется снова искать, воровать, унижаться. Этот порочный круг затягивал его все сильнее, и с каждым витком выбраться становилось все труднее. Его мысли снова, по накатанной колее, вернулись к его главной проблеме. Зависимость. Двух персон. Люцифер с его удушающей, болезненной страстью, которая с каждым днем становилась все навязчивее. И Вокс, чье недавнее, едва уловимое, но отчетливое присутствие в момент его паники говорило о том, что медиа-магнат не забыл о нем. Напротив, он следил. Выжидал. И Аластор чувствовал себя загнанным зверем, за которым охотятся сразу два хищника, каждый со своим методом. Он был встревожен. Глубоко, до дрожи в коленях. Он чувствовал, как его силы тают. Не физические — с ними было все в порядке. Таяла его воля. Его способность сопротивляться. Та самая «живучесть», что так привлекала Люцифера, постепенно иссякала, вымываемая страхом, алкоголем и постоянным психологическим давлением. Как ему обезопасить себя? Бежать? Куда? От Короля Ада не спрячешься. Противостоять? Он уже пробовал. Результатом стали шрамы на спине и отсутствующий рог. Он просто хотел покоя. Тишины. Отсутствия этих взглядов, этих прикосновений, этого постоянного, фонового ощущения опасности. Но он знал — никто не даст ему этого. Никогда. С горьким, безрадостным вздохом Аластор опустил голову обратно на стол. Он не сбросил плед. Ткань была мягкой и хоть немного согревала его. Он не знал, от кого она, и не пытался гадать. Возможно, от Чарли. Неважно. Это был лишь маленький, временный комфорт в бесконечном море дискомфорта. Он не двигался. Он просто лежал, уставившись в деревянную текстуру стола, не в силах найти в себе силы даже чтобы встать и пойти выполнять свои обязанности. Он не понимал, что делать дальше. Каждый следующий шаг казался бессмысленным. Каждый следующий день сулил лишь новые вариации старой боли. И в этой полной безысходности, под грузом двух одержимостей и собственного отчаяния, он просто существовал. Без целей. Без надежды. Просто переживая один бесконечный момент за другим, не в силах найти из него выхода.