Версии себя

"Город шумел, как будто пытался перекричать её мысли. Светофоры моргали уставшими глазами, а витрины смотрели на неё отражениями, в которых она себя не узнавала." Она сидела на краю крыши, обхватив руками колени. Под ногами — сотни чужих жизней, чужих маршрутов. Сзади — дверь, которую она захлопнула. Спереди — небо, чёрное и тихое. Внутри — что-то между штормом и пустотой. Она не знала, кто сегодня в её теле. Была ли это та, что пишет стихи? Или та, что танцует до изнеможения? Может, та, что исчезает в толпе, лишь бы не чувствовать? Или... та, которую они боятся? Голоса в голове не спорили — они молчали. Как будто даже они не знали, кто сегодня "главная". В кармане пульсировал телефон — кто-то звонил. Она не ответила. Если это кто-то, кто её знает — пусть сначала скажет, кого он ищет. Потому что она — не одна. И никто ещё не научился любить всех её сразу. Вдалеке затянуло сиреной. Она встала. Мир под ногами закружился, но она не упала. Привыкла. — Ладно, — сказала она в темноту. — Сегодня — я. И шагнула вперёд. Не вниз. Вперёд. В ночь. В себя. ... Та, что слышит музыку Утро наступило без предупреждения. Она открыла глаза в чужой квартире. Точнее — не чужой… просто не своей. На стене висел постер какой-то певицы, по полу были раскиданы чёрные футболки, окно было заклеено тюлем с блёстками. Она знала это место. Но не узнавала его. В отражении — девушка. Та же. Не та. Мягкие черты. Тонкие пальцы. Тёмные глаза. И внутри — ритм. Та, в которой живёт ритм — не просто одна из, а взрыв цвета, музыка в теле, хаос, обернутый в красоту. Где-то в глубине, будто под кожей, билась музыка. Не мелодия — пульс. И он вёл её. Она вышла босиком в коридор. Там была колонка. Она включила плейлист — и всё стало на свои места. Бит упал — и она вспомнила. Эта версия её — жила в танце. Она не говорила много, но могла рассказать всю историю одним движением бедра. Она была дикаркой на сцене и тенью в толпе. Когда боль приходила — она не плакала. Она включала музыку. Эта версия могла влюбиться за три такта. И исчезнуть, если её сердце начали изучать слишком близко. Она не умела быть обычной. И, честно говоря, не хотела. В тот день она вышла на улицу в солнцезащитных очках, которые были слишком большими, чтобы видеть слёзы. На пешеходном переходе её кто-то окликнул по имени. — Слушай, ты ведь С…? Она замерла. Имя. Имя, которое она не чувствовала. Это было не её имя. И она улыбнулась, но не ответила. Потому что она не та, кого ищут. Она — та, кто танцует, пока не сломаются кости. Музыка в наушниках давит басами, как будто пытается заткнуть то, что стучит внутри. Лиса идёт быстро, будто улица — беговая дорожка, и если она остановится, её затянет в обратную сторону. "Только вперёд. Не думай. Не оборачивайся." Пальцы сжимаются в кармане — неуверенно, как будто ищут что-то, чего там нет. Телефон. Бумажка. Ответы? "Что я вообще ищу? Кто я сегодня? Кто я теперь?" Её лицо спокойное, почти замороженное, но в глазах — та самая дрожь, которая появляется, когда ты уже начал тонуть, но ещё не закричал. "Не показывай. Никому. Улыбнись, если кто-то встретит взгляд. Только не задерживайся — вдруг они увидят, что с тобой что-то не так." Она не знает, куда идёт. Точнее, не хочет знать. Город несёт её как поток, и в этом есть странное утешение — не думать, не выбирать, просто шагать. На неё смотрят прохожие — кто-то мимо, кто-то в упор. Но никто не видит. Она — словно отражение в стекле витрины: вроде бы здесь, но попробуй дотронься — исчезнет. "Если я исчезну — они заметят? Хоть кто-то?" Она давно не ела. И не спала. И не помнит, когда в последний раз смотрела в зеркало и узнала себя. Ноги несут её к станции метро. В кармане — адрес. Напечатанный на чужом принтере, как приговор: “Психотерапевт. Приём по записи.” "Смешно. Как будто кто-то может распутать то, что даже я сама боюсь трогать." Ей сказали, что это поможет. Что если поговорить с кем-то, всё станет проще. Но как объяснить, что внутри неё слишком много тишины? И слишком много слов — одновременно. "Я не уверена, что та, кто придёт на приём — это вообще я." Она стоит у входа. Небольшое здание — блеклый кирпич, ободранные ступеньки, табличка с фамилией, которой ничего не говорит. Слишком обычное место для того, чтобы менять жизни. Или разбирать по кусочкам чужие. Лиса не двигается. Руки в карманах. Наушники давно выключены, но она всё ещё слышит басы — память о звуке громче самого звука. "Я пришла. Но пришла ли я — это я?" Сквозь стеклянную дверь видно небольшую приёмную — диван, стойка, лампа с тёплым светом. Как в кино, только без диалогов. Она не делает шаг. Тело застывает, будто не хочет идти внутрь. И разум соглашается. "Сейчас я зайду туда, и что скажу? 'Здравствуйте, у меня внутри — кто-то ещё'? Или просто: 'Я не понимаю себя'? Что звучит менее пугающе?" Лиса делает полшага ближе. В груди — сжатие. Как будто внутри всё напряглось, ощетинилось. "Если они начнут задавать вопросы… Если коснутся того, что я пытаюсь не трогать… А если я сама не знаю, на что отвечаю?" Мимо проходит женщина с ребёнком. Ребёнок бросает на Лису взгляд — долгий, внимательный, слишком чистый. Лиса отворачивается. Она не выдерживает чистоты. "Здесь никого нет, кроме меня. И всё равно — я не одна." Телефон в руке. Расписание. Время. Всё подсказывает: надо заходить. Но Лиса просто стоит. Как будто этот порог — грань. Шаг — и всё изменится. Шаг — и что-то внутри неё начнёт говорить. И она боится, что услышит. Дверь хлопает тише, чем ожидалось. Как будто здание, в которое она вошла, не хочет пугать. Внутри пахло лавандой и чем-то ещё — тёплым, едва уловимым, как свежий хлеб или чьи-то волосы. Тишина была не пустой, а ожидательной. Ресепшн оказался минималистичным: светлые стены, полки с книгами, несколько кресел цвета серого пепла. Женщина за стойкой — лет тридцати, в очках с тонкой оправой — подняла глаза и мягко кивнула: — Добрый день. Вы на приём к доктору Ким? Лиса кивнула, как-то слишком резко. — Да… — её голос прозвучал сипло, будто давно не пользовалась им. — Присаживайтесь, пожалуйста. Доктор скоро освободится. Она опустилась в ближайшее кресло. Спина — прямая, руки на коленях. Взгляд упёрся в картину на стене: грубые мазки синего, словно кто-то попытался изобразить шторм. Доктор Ким Дженни. Имя прозвучало будто заново. Ким Дженни… Оно царапнуло в памяти, оставив странное эхо. Она не знала эту женщину. По крайней мере, так ей казалось. Но что-то в этом имени застряло под кожей. Тик-так. Часы на стене будто дразнили её — каждая секунда отзывалась в груди. Лиса скрестила ноги, будто пыталась собрать себя по частям. Её пальцы нервно щёлкнули резинкой на запястье. Один. Два. Три. "Если я сейчас встану и уйду — никто ведь не остановит меня." Она даже повернула голову к двери, но осталась. Потому что знала: сбегать легко. Она уже сбегала — от школы, от друзей, от семейных разговоров, от зеркала. Но внутри всё громче звучало: долго ещё будешь прятаться? Она перевела взгляд на стопку глянцевых журналов на столике — «здоровый сон», «дыхательные практики», «как научиться быть собой». Быть собой… А если этих "себя" несколько? Если каждое утро ты играешь в лотерею, кто сегодня проснётся? Лиса провела языком по внутренней стороне щеки. Привычка, когда думала слишком много. Или когда чувствовала, что "она" — это слишком много. Иногда ей казалось, будто в ней звучит музыка, которую никто другой не слышит. Бывает — ритм быстрый, пульсирующий, от которого хочется танцевать или бежать, а бывает — будто ноты путаются, тонут, исчезают. И тогда наступает тишина. Пугающая. «Интересно, — подумала она, — почувствует ли эта доктор… если я вдруг перестану быть собой в середине разговора?» И тут снова — то странное ощущение. Имя "Ким" звучало в голове, как отголосок. Никаких воспоминаний. Только чувство. Смутное, липкое. Словно в прошлой жизни или в чужом сне. Она не знала эту женщину. И всё же что-то внутри... дрогнуло.