Мой враг ✨

Восточное королевство открылось перед Ивой не как земля, населённая чудовищами, а как поразительно живой и процветающий край. Тот образ бесконечных марширующих армий и рынков рабов, что годами гнездился в её сознании, начал трещать по швам с самой первой минуты после того, как они покинули мрачные стены гарнизона. После мрачной канцелярии гарнизона, где Кайлен получила отпускные документы, а на саму Иву оформили соответствующие бумаги, они покинули ворота. Холодная чиновница с безразличным лицом внесла её в реестр как движимое имущество капитана. Ива, слушая монотонное бормотание, ощущала, как жгучая ненависть смешивается с леденящим душу осознанием. Теперь это был не просто плен. Это был официальный, скреплённый печатями статус. Собственность. А Кайлен — её хозяйка. Но за воротами гарнизона её ждало не ожидаемое зрелище угнетения и скорби. Дорога, идеально вымощенная гладким камнем, вилась среди ухоженных полей, где золотилась пшеница и аккуратные квадраты плантаций. Белокаменные деревни с терракотовыми черепичными крышами тонули в зелени виноградников и пышных крон плодовых деревьев. Повсюду кипела жизнь: женщины в ярких лёгких платьях пололи грядки, несли тяжёлые корзины, сгоняли сна пастбища упитанных коз и коров. Их лица, хоть и уставшие, дышали спокойствием, которого Ива никогда не видела на севере. Дети гурьбой носились по улицам, их звонкий смех эхом разносился в чистом воздухе. Если бы не война, не въевшаяся в кость вражда, она, возможно, сочла бы эти земли прекрасными. Дороги, по которым можно было безопасно передвигаться. Деревни, поражавшие своей чистотой и уютом. Вдали виднелись силуэты богатых городов, и над ними сверкали на солнце шпили и купола. Из открытых окон домов доносились пьянящие ароматы жареного мяса, пряностей и свежеиспечённого хлеба. А сами жительницы… они были такими разными. Большинство — с тёмными, как смоль, волосами и тёплыми глазами, но встречались и девушки со светлой кожей и волосами цвета спелого каштана, Кайлен же отличалась и от тех и от других, ее кожа была смуглая, волосы темно каштановыми, а глаза янтарные и пронзительные. В памяти всплыли слова матери: «Мир велик и разнообразен, дочка. Мы, северянки, — светлые. Южанки — темнокожие. А на Западе и вовсе все пёстрые, как осенние листья: золотоволосые, рыжие, тёмные, с кожей белее зимнего снега, жительницы востока имеют томные волосы от чёрного до коричневого но обладают цветом кожи от смуглого до белого». Прожив всю жизнь в окружении однородной внешности своей деревни, Ива с изумлением впитывала это буйство красок и типажей. Эти восточные женщины были… поразительно красивы. Каждая на свой лад. — Что, глаза разбегаются? — Голос Кайлен, ровный и лишённый насмешки, вернул её к действительности. Капитан заметила пристальный взгляд своей пленницы, скользящий по группе местных жительниц. — Никогда не видела, чтобы люди могли быть такими разными? Всю жизнь провела в своей глухой деревушке, среди своих же копий. Ива резко отвернулась, сжав губы. Отрицать было бессмысленно. Этот мир был полон жизни, и это открытие било больнее любой физической травмы. Солнце уже касалось вершин дальних холмов, заливая небо багрянцем и золотом, когда они подъехали к постоялому двору «Кабанья голова». Кайлен легко спрыгнула на землю, затем, привычным движением, обхватила Иву за талию и помогла ей слезть. Девушка инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться, но её сопротивление было слабым. Ненависть, единственный щит, что у неё оставался, начинала давать трещины под гнётом нарастающего, глухого страха перед этим незнакомым, слишком уютным миром. — Комнату для меня и моей рабыни, — отчеканила Кайлен на своём певучем диалекте, обращаясь к хозяйке — дородной женщине с умным, проницательным взглядом. — Ужин и кувшин вина. Ива встретила слова Кайлен взглядом, в котором клокотала ярость. Она отчётливо уловила незнакомое слово, которым та её назвала — первое, чьё значение она безошибочно поняла на этом чужом наречии. «Рабыня». Не пленница, не враг. Вещь. Собственность. Кайлен в ответ лишь усмехнулась, видя, что её поняли. Владелица постоялого двора, скользнув проницательным взглядом по высокой воительнице в мундире капитана и её светловолосой пленнице со связанными руками, ограничилась кивком и указала жестом на лестницу, ведущую в комнаты. Комната, куда они поднялись, показалась Иве немыслимой роскошью. В её мире жили просто: грубые лавки, столы из неотёсанных деревьев. Здесь же стояла изящная резная мебель, покрытая тёмным лаком, с инкрустацией, изображавшей диковинных птиц и вьющиеся растения. Кровать застелена белоснежным бельём, а на столе красовалась плотная скатерть, расшитая по краям сложным восточным орнаментом. Кайлен подтолкнула Иву к стулу и развязала верёвку на её запястьях. — Никаких глупостей, — её голос был тихим, но в нём вибрировала стальная неоспоримость. — Иначе свяжу снова, и на сей раз — так, что не пошевелишься. Ива села и отвернулась, растирая запястья. Она чувствовала себя зверем в роскошной, но оттого не менее прочной клетке. Внезапно в дверь постучали. Ива дёрнулась, сердце заколотилось в груди, готовое вырваться наружу. Кайлен мгновенно положила тяжёлую ладонь ей на плечо, прижимая к стулу. — Спокойно, — тихо произнесла она. — Это ужин. Дверь открылась, впуская служанку с большим деревянным подносом, ломящимся от яств. Запахи, донёсшиеся из кухни, ударили в ноздри, и желудок Ивы предательски и мучительно заурчал. Кайлен расставила на столе дымящиеся миски с рагу, в котором утопали крупные куски мяса и овощей, положила ломти душистого пшеничного хлеба, налила в глиняные кубки тёмного, пахнущего мёдом и ягодами вина. — Ешь, — приказала она, пододвигая к Ива тарелку. — В гарнизоне еда отвратительна. Ты должна быть голодна как волк. Ива молчала, сжавшись. Вся её воля, всё её показное презрение таяли под неумолимым натиском голода, острота которого пересиливала даже ненависть. Она не могла заставить себя отодвинуть тарелку. Кайлен, наблюдая за этой внутренней битвой, снова усмехнулась, и в этот раз в звуке слышалось нечто похожее на усталое понимание. — Ешь, Ива. Ненавидеть меня на сытый желудок будет куда легче. Эти слова подействовали как разрешение. Её пальцы дрожа схватили ложку. Первый кусок она отправила в рот почти с яростью, обжигая язык. Вкус был незнакомым, насыщенным, сложным. Хлеб, мягкий и пористый, таял во рту. Она ела, не в силах остановиться, запивая еду густым сладким вином, чувствуя, как тепло разливается по измождённому телу. Пока она ела, в комнату внесли небольшую медную ванну и наполнили её горячей водой, от которой поднимался пар. Ива почти не обратила на это внимания, полностью поглощённая процессом утоления голода. Только когда тарелка опустела, она откинулась на спинку стула, ощущая непривычную, почти болезненную сытость и тяжёлую слабость во всём теле. Кайлен тем временем быстро вымылась, смыв дорожную пыль, и переоделась в просторную льняную рубаху. — Теперь твой черёд, — сказала она, садясь за стол и приступая к своей трапезе. — Вымойся и ложись спать. Выезжаем на рассвете. Днём на юге страны будет невыносимо жарко. Ива подняла на неё взгляд, в котором усталость наконец взяла верх над всеми другими чувствами, и медленно подошла к ванне. Пар манил и пугал одновременно. Когда она в последний раз позволяла себе такую роскошь? Не мылась в корыте, не окуналась в ледяную реку, а погружалась в полноценную ванну с горячей водой? Она не могла вспомнить. Она украдкой взглянула на Кайлен, но та, казалось, была полностью поглощена едой, не обращая на неё никакого внимания. Возможно, это была лишь иллюзия уединения, но другой у неё не было. Повернувшись спиной к комнате, она сбросила с себя грязное, пропахшее потом и дорогой платье и погрузилась в воду. Ощущение было волшебным и нереальным. Горячая вода обволакивала её уставшие, зажатые мускулы, смывая не только грязь, но и слои страха, напряжения и отчаяния. Она обхватила колени руками, опустив на них голову. Её тело хранило следы пережитого: синяки на плечах и бёдрах, красные полосы на запястьях. Но это был единственный физический дискомфорт. За все дни пути Кайлен не причинила ей прямой боли. Её пленительница действовала с холодной, методичной эффективностью. Унижение от такого обращения было даже хуже любых побоев, но в нём была своя чудовищная честность. Она просидела в воде, пока та не начала остывать, затем вышла и, не глядя на Кайлен, завернулась в чистое полотенце. Капитан к тому времени уже закончила ужин и стояла у окна, наблюдая за тем, как ночь опускается на деревню. На стуле лежала аккуратно сложенная ночная сорочка из мягкого льна. — Надень, — сказала Кайлен, не оборачиваясь. Ива натянула сорочку. Ткань была прохладной и невероятно приятной на коже. Кайлен устроила Иве импровизированную постель из покрывал и перин, Ива легла повернувшись лицом к стене. Через несколько минут свет лампы погас, и она услышала, как Кайлен легла на свою постель. В наступившей темноте, под приглушённые звуки чужой деревни за окном, Ива наконец позволила векам сомкнуться. Её последней осознанной мыслью было понимание, что её ненависть, бывшая когда-то ясным и острым клинком, теперь превратилась в тяжёлый, тупой и бессмысленный груз. А мир, который она считала разделённым на чёрное и белое, оказался полон оттенков, и каждый из них больно ранил душу. Тишину комнаты нарушало лишь ровное, спокойное дыхание Кайлен — звук, который почему-то не вселял ужас, а лишь подчёркивал оглушительную громкость хаоса в её собственной голове. Завтра путь продолжится, уводя её всё дальше не только от пепелища дома, но и от самой себя, от той девушки, что твёрдо знала, кто её враг и за что следует ненавидеть.