Мой враг ✨

Эта война за несчастный клочок земли длилась так долго, что многие, давно забыли истинную причину конфликта. Смысл её стал призраком, фантомом, растворившимся в дыму бесчисленных пожарищ и горьких, невосполнимых утратах. Северянки хранили свою, твёрдую, как замёрзшая почва, истину, передавая её из уст в уста через поколения. Они говорили о Древнем Кладбище, где покоились праматери их народа, о Священном Месте Силы, сокрытом в недрах холмов, и о тайных залежах руды, дарующей необыкновенную, мистическую крепость любому металлу. Властительницы Востока имели иной, аргумент. Они утверждали, что эти земли являются исконной территорией их древнего, богатого королевства. Восточные поселенцы настаивали, что Северянки пришли незваными гостями, осквернив память о Первых Правительницах Востока, чей легендарный, величественный замок, согласно старинным преданиям, когда-то возвышался среди этих зелёных холмов. Никто из ныне живущих не мог указать точного места, где располагались те древние развалины, но сам миф, крепко утверждённый в сознании людей веками, стал мощнейшим, неотразимым оружием в разжигании конфликта. Факт оставался незыблемым: спорная территория, прозванная в народе Холмами Скорби — покрытые густым, мрачным лесом, тучные, плодородные луга и несколько усеянных камнями полей — на протяжении многих десятилетий являлась источником неутихающей вражды между Севером и Востоком. Военные действия здесь были переменчивы: они могли внезапно затихнуть, превращаясь в вялые, изматывающие стычки патрулей, а затем внезапно разгорались с новой, разрушительной яростью, унося жизни самых отважных дочерей обеих воюющих земель. Очередное кровопролитное сражение, состоявшееся на границе владений, обернулось не просто поражением, а полной катастрофой для восточного войска. Оно было не просто проиграно — оно было буквально уничтожено. Там, где на рассвете стояли ровные, дисциплинированные шеренги воительниц, теперь лежали лишь мёртвые тела и сломанное оружие. Воздух был плотный и густой от запаха пролитой крови. Кайлен ползла. Семнадцатилетняя девушка солдат, чьё упрямство и невероятная храбрость успели заслужить неподдельное уважение среди её боевых сестёр в отряде. Сейчас она превратилась в израненное, измученное существо, борющееся за каждый вдох, за каждый момент жизни. Глубокая, пронзившая кожаные доспехи рана в боку и рваное отверстие на бедре лишили её возможности идти. Она передвигалась ползком, волоча за собой непослушную, отяжелевшую ногу, оставляя на потрескавшейся, сухой земле темный, влажный след. Её единственной, отчаянной целью было добраться до своих, до гарнизона в Форпосте Серебряной Реки, пока раны не воспалились окончательно или её не настигли северяне, добивающие раненых. Мысли восточной девушки солдата путались, а ее сознание плыло, цепляясь за отрывочные, яркие мгновения недавней битвы. Яркая вспышка внезапной атаки. Резкие, пронзительные крики. Свист стрел. Её верная лошадь, павшая от удара алебардой под рёбра. Неизбежное, тяжёлое падение. А затем тень, нависшая над ней, и сверкание стали, быстро опускающееся вниз. Она успела подставить свой клинок, отводя смертельный удар от головы и груди, но сила удара была колоссальна: меч вырвало из ослабевших пальцев, а её саму отбросило на груду мёртвых тел. Потеря сознания, глубокая и внезапная, стала единственным, неожиданным спасением — её сочли мёртвой и оставили. Очнулась она когда уже вечерело. Каждая мышца, каждая клетка кричала от невыносимой, тягучей боли и напряжения. Собрав последние силы, Кайлен отползла от мёртвых тел в густую чащу леса. Нашла чью-то походную сумку, которая чудом зацепилась за низкую ветку, и на ощупь, дрожащими пальцами, извлекла из неё армейскую аптечку. Мази, тугие бинты — всё это она наложила кое-как, инстинктивно, так, как их учили в лагере. Но крови она потеряла слишком много, чтобы это помогло. Голова кружилась, в висках громко стучало, мир вокруг неотвратимо уплывал. Она упрямо, отчаянно продвигалась на восток, сначала ползком, а затем, опираясь на подобранную, крепкую палку. Каждый шаг отзывался острым, огненным всполохом в бедре, каждый вдох заставлял рану на боку болезненно сжиматься. Лес, обычно полный жизни и звуков затих вокруг, казалось, прислушиваясь к её одинокому, сдавленному шёпоту. — Дойти… надо просто дойти… — повторяла девушка, и это слово стало её единственным смыслом существования, отгоняющим наступление смерти. Сумерки стремительно сгущались, превращая свет в синеватую, непроницаемую тьму. Ветви могучих деревьев сплетались высоко над головой в чёрный, устрашающий узор, сквозь который лишь с трудом пробивались свет заходящего солнца. Сил почти не осталось Кайлен совершенно обессилила. — Пять минут… я полежу пять минут… — её голос был едва слышным стоном, и сознание тотчас же провалилось в чёрную, бездонную, спасительную пустоту, забирающую всю боль.

***

Ива шла по лесу, и её маленький, мир был полон яркого, безмятежного счастья. Двенадцатилетняя девочка, белокурая и лёгкая, углублялась в чащу, подгоняемая чистым азартом охотницы, страстью собирательницы лесных сокровищ. Её лукошко, сплетённое из тонких, гибких прутьев, постепенно наполнялось рубиновыми, блестящими бусинами брусники. Каждая крошечная ягодка казалась ей настоящим сокровищем, волшебным огоньком, ярко зажигающимся в зелёной, мшистой подстилке и густых зарослях папоротников. — Ещё одна! И вот тут целая гроздь! — мысленно, радостно восклицала Ива, полностью забывая о материнских строгих наказах не отходить далеко от родного поселения. Азарт уводил её всё дальше, к небольшим полянам, где алые огоньки ягод манили обещанием небывалой, богатой добычи. Она уже готова была повернуть назад, с гордостью рассматривая своё почти полное лукошко, когда вдруг увидела впереди, в небольшой, затенённой лощине, необычайно щедрую россыпь алого цвета. Сердце девочки учащённо забилось от чистого восторга, предвкушая успех. Она радостно побежала, но уже через несколько шагов резко остановилась, словно внезапно врезалась в невидимую, холодную стену. Это был не цвет ягод. Это была кровь. Её было много — тёмной, почти чёрной в сгущающихся вечерних сумерках, глубоко впитанной землёй, залившей могучие корни папоротника. А рядом, в неглубокой яме, лежала девушка-солдат. Ива отпрыгнула назад прижав к себе лукошко. Сердце колотилось где-то в горле, намертво перехватывая дыхание. На незнакомке была разорванная, грязная форма цвета засохшей крови, а на потрескавшейся кирасе тускло поблескивала чеканка — изображение свирепого медведя, герба королевского дома Востока. Тёмно-каштановые волосы девушки слиплись от пота и крови. На смуглом лице, всё ещё сохранившем подростковую угловатость и странную, нездешнюю мягкость, застыла маска невыносимого страдания. Ива прекрасно знала этих «медведиц». Они всегда приходили с огнём и сталью. Они разрушили её первую, маленькую деревню, когда она была совсем ребёнком. Она отчётливо помнила крики, едкий дым, как рухнула горящая крыша их дома. Затем последовала долгая, мучительная зима в холодных землянках и постоянный голод. Потом — новая деревня, и снова внезапный набег, и снова бегство. Её народ, северянки, только и делал, что отстраивался заново, а восточные захватчики приходили и разрушали всё до основания, вновь и вновь. Недавнее кровопролитное сражение, в котором участвовали её мать и старшая сестра, было местью за всё. Говорили, что весь отряд «медведиц» был вырезан подчистую. И вот она — один из последних, чудом уцелевших остатков. Враг! Убийца! Девочка сделала несколько резких шагов назад, к узкой тропинке, ведущей домой. Нужно срочно позвать взрослых! Сказать матери! Эта солдат должна получить по заслугам за всё, что они сделали! Но в тот же миг девушка на земле тихо, почти безнадежно, застонала. Звук был слабым, но полным такой бездонной, нечеловеческой муки, что Ива мгновенно остановилась. Она обернулась, чужая солдат была совсем юной лишь ненамного старше сестры. И она умирала. Ива выросла в постоянном огне войны, под её гнетущим дыханием. Она с самого детства знала, как именно выглядит смерть. Если эта девушка пролежала здесь весь день, в этом холодном сыром месте… Шансов на спасение у неё не было. Внутри девочки закипела яростная, жестокая борьба. Ненависть, выжженная в её детской памяти пожарами, страхом и криками, кричала одно — о возмездии. А какая-то иная, глубокая и тихая часть её души, та самая, что заставляла её подбирать раненых птенцов и плакать над сломанным сильным ветром деревом, настойчиво шептала другое — о милосердии. Она медленно, против явной воли, вернулась. Поставила своё лукошко с ягодами на землю, прямо у корней старого дерева. Дрожащими, неуверенными пальцами развязала и сняла с шеи свой тёплый, домотканый, пахнущий лесом шарф. — Ты же ничего мне не сделаешь, если я перевяжу тебя? — тихо спросила Ива на своём родном северном диалекте, не ожидая никакого ответа от бессознательной фигуры. Солдат Востока находилась в глубоком беспамятстве и не могла ей ответить. А значит, не могла и причинить ей никакого вреда. Ива, стараясь дышать максимально тихо и ровно, опустилась на колени. Она видела, как её мать и другие женщины деревни перевязывали раны, но сама никогда этого не делала. Её маленькие, неумелые пальцы с трудом управлялись с окровавленной, жёсткой тканью формы. Она старалась натянуть повязку потуже, как запомнила, чтобы хоть немного остановить кровь, сочащуюся из рваной раны на бедре. Получилось криво, небрежно, но алая влага на листьях перестала появляться. — Вот… Больше не кровит, — голос девочки прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине. — Я пойду, а ты… а ты возвращайся к своим. Она посмотрела на незнакомку, словно та могла её услышать и понять. — Тебе туда, — Ива неопределённо махнула рукой в сторону, противоположную своей деревне, в глубь вражеских позиций. Затем подхватила своё лукошко и решительно зашагала прочь. К дому. К безопасности. Но ноги её сами замедляли ход. Сделав десяток шагов, она снова обернулась. Темнело стремительно. Ночью в этом лесу не выжила бы даже здоровая, сильная девушка. Раненую же добьют либо наступающий холод, либо ночные хищники, волки. — Тебя найдут, если ты не уйдёшь, — уже громче, с нарастающим отчаянием в голосе, сказала Ива, обращаясь к неподвижной, безжизненной фигуре. Она сделала ещё один шаг. И ещё. И внезапно поняла, что не может. Не может просто уйти и оставить эту девушку здесь умирать в одиночестве. Упрямство, за которое её так часто ругала старшая сестра, та самая черта характера, что заставляла её добиваться своего вопреки всем обстоятельствам и голосу разума, теперь обернулась в странное, почти безумное милосердие. — Там дальше… есть мой шалаш, я там играю… — пробормотала Ива, медленно, тяжело возвращаясь. — Я тебя туда оттащу. Там отдохнёшь и сразу уходи! А то мне так влетит за помощь врагу! С этими словами, отчаянно вздохнув, девочка поставила лукошко под куст и подошла к раненой девушке. Взяв дорожную сумку солдата и подхватив девушку под плечи, Ива изо всех сил потянула. Тяжёлое, безвольное тело почти не поддавалось её усилиям. Пришлось кряхтеть, упираться, останавливаться, чтобы перевести частое, сбившееся дыхание. На небольших подъёмах она садилась прямо на землю, упиралась пятками в выступающие корни деревьев и, рыча от напряжения, подтягивала свою ношу, преодолевая сантиметр за сантиметром. Она была ужасно, невероятно упрямой. Ещё сестра так всегда говорила: «Что вобьёт себе в голову наша Ива, того не выбить!» Сейчас она упрямо, решительно взяла на себя задачу дотащить эту вражескую девушку-солдата до своего потаённого, надёжно спрятанного шалаша, находящегося в самой глухой чаще. И ничто — ни липкий страх, ни ужасная физическая усталость, ни настойчивый голос разума — не могло заставить её свернуть с этого пути. Густой, молчаливый лес взирал на эту странную, невероятную пару: маленькую, белокурую девочку, отчаянно сражавшуюся с неподъемной тяжестью, и раненую воительницу, чья жизнь теперь висела на тончайшей нити детского сострадания. Шалаш был всего лишь небрежно собранным убежищем из веток, мха и папоротника, но сейчас, в свете вечернего солнца, он казался надёжным, неприступным фортом, последней цитаделью милосердия. Девочка, задыхаясь, втащила солдата внутрь. Уложив раненую девушку Ива села рядом, тяжело переводя дух. Дрожь, вызванная усталостью, пробежала по её рукам. Она осмотрела лицо Кайлен в тусклом свете. Молодая, бледная, с глубокими тенями под закрытыми веками. Ненависть, которую девочка чувствовала к врагу, ослабла, столкнувшись с реальностью беспомощного, умирающего человека. — Я вернусь утром. Девочка закрыла вход в шалаш ветками, тщательно маскируя его. Она не могла остаться: её мать и сестра будут волноваться, но и не могла оставить раненую без воды и еды. Теперь её жизнь была неразрывно, тайно связана с жизнью врага, которого она спасла.