В моём тёмном королевстве

      После всего, что им пришлось пережить за последнее время, они действительно заслуживали перерыв. Санджи смотрел на свежие бинты, практически с ног до головы укутавшие проклятого Маримо, и затянуться хотелось сильнее обычного. Всем им досталось на славу. К счастью, меллорин пострадали меньше прочих. Лишь частично — кое-где на руках, а кое-где и на ногах — их нежную кожу покрывали повязки. Ему хотелось от души выругаться, да только не комильфо, джентльмену не положено. А как выражать это отчаяние иначе — он не то чтобы знал. Потому поступал давно знакомым образом: готовил много и долго, создавая особенно необыкновенные и прекрасные блюда.       Драгоценные меллорин улыбались ему благодарно, а он распадался на части от их улыбок. Капитан вновь лез, куда не следовало, и он лупил его настолько же от всей души, насколько и готовил. Клятый Маримо снова бесил, и он с тайным удовольствием вступал с ним в драку — несерьёзную, конечно, чёртов мечник был ранен сильнее прочих, и, как бы кок ни относился к нему обычно, что-то в сердце сжималось до боли от вида такого помятого и болезненного у всегда самодовольного и, честно признаться, до одури сильного пьянчуги.       Сколько бы приключений они уже ни прошли все вместе, легче не становилось. Какие бы раны ни были позади, новые не начинали восприниматься равнодушно. В горле застывал ком, стоило только подумать, что на том острове всё могло и закончиться. Вот так, бесславно, раз и навсегда. Чёрт, Санджи, конечно, любил только своих прекрасных меллорин, но, если будет нужно, он жизнь положит за каждого здесь. Как бы ни хмурился, как бы ни ярился и ни огрызался, ему было попросту больно видеть раны на своих… На своей семье. Настоящей, а не связанной с ним лишь кровью.       С губ невольно сорвался рваный вздох. Сигарета тлела в руке так быстро, как будто бы жёг её именно тяжёлый взгляд кока. Был его черёд дежурить — Санджи был совсем не прочь, ему досталось не так уж серьёзно, как на его взгляд, да и спать, честно сказать, было как-то по-особенному тяжело. Он никогда не был особо восприимчивым или чувствительным малым, всякое дерьмо на своём веку повидал, но почему-то сейчас, после последнего боя, каждую ночь ему виделась смерть. Поэтому да, провести это время, наблюдая за звёздами и бурными водами, казалось в разы приятнее. Другое дело, что он толком не спал уже с десяток ночей — на острове недосуг было, а теперь — тяжело. Винсмок был парнем сильным, пару бессонных ночей для него проблемы не представляли, но десяток? Глаза слипались, жгло их так, будто песка туда раскалённого кто засыпал, а голова ныла, отвлекая от прошлых ранений, но мешая полноценно наслаждаться ночной прохладой.       Он сбросил дотлевшую сигарету за борт и затянулся новой. Оторвав взгляд от собственных рук, Санджи заприметил летящую к ним птицу. В темноте было не разобрать особенно, но одно было ясно точно — неслась она со всей дури и именно к нему по курсу, опускаясь с каждым мигом всё ниже к кромке воды для того, чтобы у самого корабля вновь вспорхнуть и мелькнуть прямо перед его глазами. Отчего-то замутило. Быть может, ему всё же стоило поспать. Наверное, организм счёл так же, потому что в следующее же мгновение мир исчез, растворившись в бессознательной мгле.       Завтра на десерт Нами-сан хотела тирамису. Поставил ли он крем в холодильник?

Приходи сегодня ночью в мой огромный тёмный замок

И пусть сердце рвётся в клочья — взгляд вперёд и спину прямо

В этом старом мрачном замке каждый пыльный уголок

Создан для тебя, мой мальчик, чтоб упрятать под замок

      Очнулся кок, ощущая себя до непривычного здоровым. Голова не ныла, кошмары не беспокоили, все раны как будто уже и зажили. Вот оно — волшебное влияние здорового сна. Правда, место, где Санджи спал, по ощущением на борт палубы, где он вырубился, не походило. И на гамак, куда его вполне мог бы кто перенести — тоже. Он лежал на кровати. Большой и чертовски удобной, стоит заметить.       Глаза распахнулись так резко, что стало даже больно. Он и впрямь был не на корабле, больше нет. Что также важно — воплей Луффи или вообще кого-либо из накама кок не слышал. А такого у Мугивар отродясь не бывало, что вполне очевидно указывало на один не особенно приятный факт — где бы он ни был, накама его отнюдь не здесь же. Санджи нахмурился, наконец начиная оглядываться и анализировать ситуацию. Комната, в которой он очнулся, была обставлена с поистине королевским размахом — старинная, массивная мебель, огромная кровать с балдахином, драгоценные подсвечники и различные украшения, в общем, антураж типичный, как для замка какого-нибудь. Мрачноватого, правда — тона здесь превалировали тёмные, сплошь всё чёрное и серое, за исключением золотых приблуд для демонстрации богатства местного хозяина. Винсмок встал и осознал ещё один не особо радующий факт — одежда на нём была чужая. Белая рубаха свободного кроя с неприятными — на его вкус — пышными рукавами, значительного размера жабо и всякими прочими декоративными элементами. Кажется, на рукавах даже кружево было… Позор. Брюки, к слову, тоже были не его — уж больно специфический крой, в жизни подобного не носил.       Лёгкий стук в огромные дубовые двери отвлёк от созерцания всех изменений в его внешнем виде. Санджи подобрался, готовясь нанести удар при первой же необходимости. Только вот в комнату зашёл отнюдь не какой-то очередной безумный урод — это была удивительной красоты миниатюрная леди, да и только. Глаза кока распахнулись в удивлении, следом за чем он тут же откашлялся слегка и вежливо поздоровался, попутно выдав парочку искренних комплиментов — леди была и впрямь невероятно прекрасна: молочного цвета кожа, нежная даже на вид, блестящие иссиня-чёрные волосы, роскошным каскадом спадающие по хрупким плечам, аккуратные черты лица, удивительно яркие по сравнению с остальной кожей губы и восхитительные глаза, цветом радужки напоминающие фиалки. Она была ниже его не меньше, чем на полторы головы — не спасали даже небольшие каблуки её элегатных туфель. Улыбка на лице девушки была мягкой и тёплой, а лёгкий румянец не позволял думать о почти что неестественной белизне кожи на её тонких запястьях, покрытых кружевной тканью перчаток, или лебединой шее. Да она и в целом лебедя напоминала своей этой хрупкой, воистину невинной и какой-то совсем неземной красотой — словно бы из сказки какой вышла, словно бы лишь на миг прикоснёшься, и растает, растворится потревоженным сном. Белоснежная ткань изящного платья лишь дополняла образ, заставляя задуматься о том, насколько реальным было всё, что сейчас окружало Санджи.       — Я рада, что вы наконец-то пришли в себя, — она мило опустила взгляд, словно бы засмущавшись от его внимания. — Моё имя Анемона. Я нашла вас на берегу острова не так давно.       Блондин смотрел, как эта нежная леди нервно перебирает своими пальчиками атласную ткань платья, и не мог представить, сколько неприятных эмоций ей наверняка довелось пережить, неожиданно обнаружив его во время какой-нибудь своей прогулки. Наверняка девушка сперва приняла его за труп, испугалась, небось, нещадно. Он улыбнулся утешающе, ласково и вернул своё внимание диалогу.       — Меня зовут Санджи, леди Анемона, — обращаться к ней как-то иначе, чем «леди», казалось кощунством — настолько неземным, божественным казался её образ. — Прошу меня простить за такое неприглядное появление. Мне жаль, что я доставил столько хлопот такой прекрасной девушке. И я безмерно благодарен, что вы позаботились о моём комфорте, дав мне отдохнуть в такой спокойной обстановке.       — Ну, что вы, Санджи-сан, — она вновь зарделась, и коку пришлось в ускоренном режиме прижать руку к лицу, собрав всю свою волю, чтобы не истечь кровью. — Я очень рада, что вам удалось отдохнуть. Вы, наверное, голодны? Стол уже накрыт, вы можете идти за мной.       И он пошёл. Конечно же пошёл. А как мог не пойти? Эта леди пригласила его. Лицо невольно расплылось в счастливой улыбке. Несмотря на запутанную ситуацию, он не мог не радоваться, что оказался не в плену какого-то психа или дозора, а в доме — замке — с такой заботливой красавицей.       Они отобедали. Чинно, по-королевски, в соответствии с окружающим их интерьером. Еда была прекрасна, коку не составляло трудности это признать. И компания, безусловно, тоже. Беседа лилась между ними легко и приятно, так свободно и спокойно, словно бы это был обычный день в их жизни, такой, каких бывало уже тысячи. Леди с трепетом принимала всякий его комплимент, невольно заставляя Санджи говорить их куда серьёзнее обычного. Она интересовалась его самочувствием, его настроением и его желаниями, спрашивала о его интересах и предпочтениях. Он отвечал тем же. Несколько часов прошли как мгновение. Лишь оказавшись вновь во временно выделенных ему покоях Винсмок понял, что так и не задал ни одного действительно важного вопроса. Навроде тех, что: как долго он был без сознания? Где именно они находятся? Видела ли девушка его накама? Их корабль?       Не менее важными вопросами казались и такие, как:       Что это за замок?       Кто его хозяин?       И почему за это время он не услышал ни единого звука, кроме тех, что издавали они вдвоём, и не увидел ни одного иного человека?

В моём тёмном королевстве

Пусто так, что стало тесно

Дай мне руку и засмейся

Так, как будто ты здесь счастлив

      Попытавшись вновь отыскать милую леди, Санджи обнаружил, что замок этот был просто чертовски огромным. Сколько бы он ни бродил по коридорам, заглядывая за каждую дверь — предварительно постучавшись, разумеется, — Анемоны он не находил. Он посещал комнату за комнатой, с удивлением отмечая огромное количество пыли повсюду, кроме того коридора, по которому его вела девушка в столовую, и, собственно, его комнаты, да той самой столовой. Замок, откровенно говоря, обитаемым не выглядел. Скорее уж давным давно заброшенным. Удивляло при том и всякое отсутствие паутины или в целом мелкой живности, обитающей обычно повсеместно. Пусть пыль и была повсюду — вместе с запахом затхлости, какое бывает в давно не используемых помещениях, — пауки и жучки не облюбовали для своей жизни ни единого угла. Это настораживало, но не то чтобы сильно.       В отличие от окон, в которые кок, разумеется, тоже заглядывал. Постепенно мир за окном погружался в ночную тьму, но он уже успел разглядеть окрестности. Абсолютно пустые. Безжизненные. За стеклом витражей и окон обнаруживалась лишь мёртвая, сухая — даже на вид и издалека — почва. Кое-где можно было рассмотреть торчащие из неё деревья, только вот не было на них ни листьев, ни плодов, лишь ломкие ветки, с какими скорее ожидаешь столкнуться в жаркой пустыне. А ведь, как он уже успел заметить, погода здесь была вполне располагающая. За исследованиями территории где-то час Санджи составлял компанию барабанящий по окнам дождь, да и до этого солнце не палило, лишь приятно грело каменные полы замка, периодически скрываясь за облаками. Что-то здесь было не так. Чутьё громко трещало в голове, вызывая премерзкие болевые приступы. Только вот за всё время, что кок потратил на изучение замка, пути наружу он так и не нашёл — прошерстил вдоль и поперёк несколько этажей, в том числе, как ему казалось, самый первый, прилегающий к земле, и каким-то чудом оказался в том же коридоре, с которого это изучение начинал.       Знакомая двойная дверь колоссальных масштабов приветливо приоткрылась, стоило ему только подойти. В голове пронеслась странная мысль — неужели всё на этом острове мёртвое, зато сам замок — живой? Санджи тут же встрепенулся, отбрасывая прочь нелепые предположения, и вошёл в «свои» покои, так и не добившись за весь вечер желаемого результата. Кровать манила почти безумно: стоило переступить порог комнаты, в сон тут же потянуло с ужасающей силой. Глаза не хотели оставаться открытыми, а мысли, тем временем, плавно и незаметно покинули голову, позволяя ему отдаться в такие желанные объятия мягкого одеяла и тут же уснуть.       Мир, казалось, зациклился. Винсмок просыпался от ласковых и игривых солнечных зайчиков на своём лице и чувствовал себя до неприличия выспавшимся и удовлетворённым. Здоровым. Умиротворённым. Пока не вспоминал детали нынешнего положения. Он вставал, желал доброго утра пришедшей Анемоне, вёл её под руку в столовую на завтрак, мягко улыбаясь и источая комплименты всегда прекрасно выглядящей леди. Он беззаботно общался с ней, развлекал её тактичными шутками и немного сглаженными для хрупкой леди историями своих приключений. На этом моменте, как по команде, Санджи каждый раз вспоминал о вопросах, что мучили его ещё с первого дня. Только вот стоило ему вознамериться их наконец задать, как леди тут же увлекала его новой темой, расспрашивая про Олл Блю, про его мечты и стремления, про то, нравятся ему больше закаты или же рассветы. И он покорно отвечал. Задавал схожие вопросы, узнавая свою собеседницу так, как не знал даже своих накама. А когда это почти наваждение спадало, и он вот уже начинал говорить о том, что было важнее прочего, — леди сбегала. Всегда так ловко, вежливо и тактично, что даже окликнуть не удавалось.       И Санджи, вздыхая, вставал следом. Шёл вновь изучать весь этот мрачный, почти что душащий замок. Он старательно искал выход на улицу, только вот найти отчего-то действительно не мог. Словно бы не только его жизнь зациклилась, повторяя каждый день по одному и тому же сценарию, но и замок вместе с ней — как пить дать, почти живой, с собственной волей, водил его по кругу, не позволяя выбраться. Удерживая в ловушке, в клетке без решёток, без дверцы, сплошь из каменных стен. Затем, конечно, Анемона объявлялась вновь. И снова шла с ним под руку на обед, отвлекая от натужного мыслительного процесса. Собственно, не то чтобы он и впрямь был таким уж «натужным». Казалось, с каждым днём мыслей в голове образовывалось всё меньше — думать становилось труднее, да и желание что-то выискивать и обдумывать постепенно пропадало.       Анемона была прекрасна. Не найти таких слов, что сумели бы описать эту девушку. Санджи всех дам любил, это безусловно, но эта леди казалась… Другой. Он и любил её по-другому. Тихо, умеренно, нежно и вежливо. Будто бы прося на то разрешения. Или же не чувствуя себя вправе пачкать своей ничтожной любовью её возвышенный образ. Да, Анемона была прекрасна. Её гардероб состоял сплошь из воздушных и трепетно нежных платьев небесных оттенков — белого, молочного, бледно-голубого, аквамаринового, да других мягких, пастельных тонов — того же лавандового, что прекрастно подходил к её глазам, и прочих. Бледная кожа её маленьких рук всегда скрывалась под слоем ажурной ткани — только на самих ладонях та была плотней, ровным слоем закрывая кожу, тогда как до локтей её тянулись скорее причудливо сложенные в узоры нитки, нежели правда ткань. Лицо её всегда покрывал трогательный румянец, а губы постоянно встречали взгляд мягкой, ласковой улыбкой. Она была квинтэссенцией прекрасного, воплощением нежности, одухотворённости, божественной любви и заботы. Не девушка, не меллорин, не дама и даже не леди — даже больше, чем просто ангел, неожиданно спустившийся в этот бренный мир. О, да, кок не знал такого слова, что подошло бы для её описания.       Анемона. Только так, не иначе. Изящный цветок, что привлекает к себе внимание особенной красотой. Символ ветра, цветущий лишь краткий миг. Символ хрупкости, любви, нежности, искренности и преданности. И эту самую преданность Санджи обнаруживал в себе самом с течением дней. Её зачатки расцветали мелкими бутонами где-то в самом сердце, не столько грея своей необыкновенностью, сколько пугая. Он не знал, сколько дней уже провёл в этом замке. Он не встречал здесь никого, кроме самой Анемоны. Не выходил на улицу и даже не сумел открыть хотя бы одно окно — мог бы выбить, конечно, но что-то подобное точно стало бы причиной огорчения Анемоны, поэтому нет. Определённо нет.       Впрочем, спустя ещё некоторое время это уже не казалось совсем уж плохой идеей. В один из этих однообразных дней девушка не появилась привычно, чтобы составить ему компанию и за ужином. Не пришла к его двери, не столкнулась с ним в коридоре и даже не ожидала в столовой. Собственно, и сама столовая, как оказалось, не была готова к его приходу — стол не полнился обилием разнообразных блюд, свечи не мерцали в его центре и даже на ставнях вдоль стен. Лишь тогда в его голове, казалось, наконец прояснилось. Вдруг стала заметна вся мрачность обстановки, которая давила и душила собой лишь в первые пару дней, затем резко став какой-то родной до одури. Вновь бросилась в глаза необжитость огромного замка, тени в углах и пыльная мебель. Засвербело в мозгу от полной — безжизненной — тишины в округе.       Это было более, чем просто ненормально. Санджи всё ещё не имел никакого представления о том, сколько дней провёл в этой своеобразной клетке, но одно было несомненно — немало. Предостаточно для того, чтобы его накама спохватились и вынужденно отправились на его поиски. Чёрт, наверняка Нами-сан совсем изнервничалась. Да и тирамису он ей так и не подал. Робин-чан, конечно, тоже небось взволнована, но у неё были вполне действенные методы справляться со стрессом. Да и… Остальные волнуются тоже, ясное дело. Маримо явно сыплет на его бедную голову оскорблениями в трёхкратном размере, а капитан уже, вероятно, прикончил все — даже самые тайные — запасы от переживаний. Тот никогда особо своего волнения не показывал, но уж кому, как не коку корабля, знать, кто и в каком количестве стресс всякий заедает. Луффи хоть и улыбался беззаботно на постоянной основе, но в моменты, когда происходило что дурное, а он сам оставался беспомощен, беззаботной улыбки становилось маловато. Санджи видел, насколько меняется отношение к еде у капитана. Как она становится своего рода щитом, позволяющим не терять присутствия духа, пока все остальные члены команды держатся лишь за счёт его прямой спины да уверенного взгляда.       Капитан… Усопп, Фрэнки, Чоппер, Брук… Чёрт побери, как же Санджи скучал по ним. Как же он за них беспокоился. За самого себя — да что с ним станется, себя не жалко, что бы там ни случилось, но эти дурни, они же переживать будут. Не дело это. Какой он кок, если вместо улыбки вызывает лишь нервную дрожь? Потому ждать уже нельзя было. Нужно было выбираться, да поскорее. Как? Да кто бы знал. Все эти дни он бродил по замку, да только выхода нигде не находил. Что ж, окно выбивать он ещё не пытался. Винсмок направился к первому — как он полагал — этажу и замер у самого большого витража. За цветным стеклом проглядывалась потрескавшаяся земля. Оставалось лишь выбить. По позвонкам отчего-то пробежалась испуганная дрожь. Предчувствие чего-то дурного отдавалось каплями холодного пота на висках. Всё это была очень плохая идея. Но идеи лучше у него, к сожалению, не было.

В моем тёмном королевстве

Не спастись попыткой к бегству

Ночь настала, сядь и грейся

Пока свечи не погасли

      В голове набатом стучала кровь. Нервную дробь отбивала на пальцах. Частым, почти бешеным стуком застревала в горле. Мутило просто нещадно. Сознание путалось, расплеталось ажурными нитями, чтобы секундой позже сплестись узором посложнее — совсем как её перчатки. Сознание помрачнело, словно бы стараясь соответствовать замку. Мысли скакали подобно кроликам, бились о стенки черепа мелкими певчими птичками, отдаваясь невнятной мелодией и цветисто-яркими ударами-клювами. В руках и ногах поселилось море, камнем на привязи утаскивая на самое дно. Калейдоскоп вертелся, создавая картины безумнее, отчаяннее и опаснее всех предыдущих. Ветер скользил под кожей заместо лимфы, прочь прогоняя тревоги и когда-то давно хорошее самочувствие. Лезвиями кололи лицо собственные раньше, но нынче как будто совсем чужие светлые волосы. Он не узнавал, не знал себя, не сейчас. Сейчас он не знал ничего. Он дрейфовал на поверхности мира, реальность скрепляя с ужасающим душу вымыслом. Он чувствовал, что умирает. И на мгновение — всего на мгновение — подумал, что был бы рад умереть поскорее.       Когда Санджи очнулся снова, мир перед глазами уже не вертелся. Мгновение «до» осталось где-то в дальних закромах памяти, ничем о себе не напоминая. Тело его казалось вялым, до боли уставшим, но хотя бы послушным. Кажется, он выпрыгнул в окно, пытаясь сбежать из замка, в котором отчего-то оказался буквально заточён. Только вот что произошло потом и как он оказался снова внутри? Птица. Он помнил странную птицу, которую — как и в ту злополучную ночь — не сумел разглядеть. Радовало, что жизнь здесь всё-таки есть. Огорчало, что, судя по всему, помимо них это лишь чёртова птица, которая — совершенно очевидно — как-то повинна в том, что сбежать он отсюда не смог. И в том, что он в принципе здесь оказался.       Тем не менее, раз та птица смогла как-то вернуть его в замок — выход и вход иметься тут должны. И он их найдёт. Любой ценой.       Ведь он не имеет права подвести своих накама.

***

      Дни сменялись днями. Ночи пролетали, как пролетают звёзды на небосклоне в дни особо прекрасные. Анемона вернулась и больше никуда не исчезала. Они завтракали вместе. Обедали. Держались друг друга, как утопающие. Только в чём именно они тонули? Санджи не знал. Представить не мог. Его чувства путались, свивались птичьими гнёздами. И сам он — тоже путался. Горел решимостью выбраться, а в следующий миг уже мягко придерживал хрупкую ладонь в ажурной ткани. Задавался гулкими в угнетающей тишине вопросами, а мгновением после — едва уловимой лаской проходился по чужому бледном плечу. Уповал на удачу и собственные силы, раз из раза пытаясь вырваться тем или иным путём, но лишь доли секунды порой хватало на то, чтобы все попытки сменялись нежной улыбкой в адрес… В адрес его нового божества.       Анемона. Как же прекрасна она была. Как шелковиста была её кожа, как нежны были прикосновения и как изящны жесты. Как прекрасны были её глаза и как желанны — губы. Санджи лелеял мысли об этих губах. Не думал даже, не мечтал, не грезил однажды к ним и впрямь прикоснуться, и всё же лелеял каждую мысль с трепетом, подобным тому, как трепещут крылья маленькой бабочки. Анемона была чем-то высшим, чем-то совершенным, безупречным, таким желанным и недосягаемым. Анемона была…       Анемона была врагом.       Каждый раз, как его покрытое невесомой дымкой сознание цеплялось за этот неутешительный вывод, Санджи замирал, как кролик перед удавом. Казалось, даже переставал дышать. Анемона была его Богом. Анемона была его Ужасом. Он верил и одновременно верить отказывался. И ей. И собственным выводам. Её улыбки были превосходны, они завораживали и ударяли в самые слабые места, застывая перед глазами на часы и дни. Они были лживыми.       Он знал это. Правда, знал. И всё же… Она улыбалась, и его сердце тлело-таяло. Она улыбалась, и он не мог не улыбнуться в ответ.       Может ли смертный противостоять Богу?       Может ли он хоть что-то противопоставить Ей?..       Стоило им разойтись, и безысходность окутывала Санджи, как морской туман, цепкий и непроглядный. Он пытался. Действительно пытался выбраться, вернуться к накама. Но… Каждый раз, когда он находил хоть что-то похожее на выход — когда пытался выбить окно, сломать дверь или обнаружить потайной ход в лабиринте пыльных коридоров, — сознание предательски гасло. Он чувствовал, как исчезает. Чувствовал, как растворяется в непроглядном тумане — том самом, морском и до безумия цепком, густом настолько, что теряешь даже себя самого.       В такие дни он всегда вновь обнаруживал себя аккуратно возложенным на той самой постели.       В такие дни его всегда разрывало от какой-то внутренней боли — куда худшей, чем вся та, что он успел испытать за время их с Луффи приключений. Разрывало от боли, отчаянной и непобедимой, нематериальной и глубинной, такой, с которой не справишься ни лекарством, ни волей. Да, от боли и от мучительной слабости. От чувства вражды с собственным телом. Он словно тлел изнутри, не имея ни шанса остановить или хотя бы замедлить этот адский процесс. Его тело просыпалось медленно, рассыпалось же — отчаянно быстро. Витражи мигали всеми цветами, яркими отблесками пробегая по, как порой казалось, почти что пепельной коже.       Время… Закольцевалось. Обратилось змеёю, кусающей собственный хвост. Обернулось врагом и, между тем, почти что спасителем. И он — Санджи — замирал в этой нечеловеческой власти.       Это место не было нормальным. Ни на гран. Ни мгновения. С самого начала это место было настолько далёким от понятия нормального, насколько это вообще теоретически возможно. Здесь синяки на его теле заживали за ночь, царапины от осколков стекла на бледном лице пропадали почти что мгновенно, сигареты в пачке чудесным образом пополнялись — словно по волшебству, но… Но в сознании отдавалось жгучим стеклом — он здесь игрушка. Игрушка в руках той, что чудесней самой хрупкой бабочкой, прекрасней самой великой богини, но и опасней самого ядовитого змея, самого страшного, бесконечного кошмара.       После первого неудачного дубля побега, Анемона больше не исчезала. Не оставляла его в безбрежной тишине уже ни на миг. Даже когда они расходились по своим покоям, он чувствовал — она здесь. Она рядом. Не в комнате, не за стеной, но ближе, чем кто-либо когда-либо был.       Внутри.       В нём самом. Вот, где она была. Всегда.       После первого неудачного дубля побега, каждый последующий заканчивался одинаково. Он просыпался. Медленно переставляя едва послушные ноги, брёл к главной гостиной. И там Анемона встречала его. После каждого его провала она сидела у камина, завернувшись в кружевную шаль, будто в саван. Она казалась почти призрачной в такие моменты, со всей её этой хрупкой красотой, печальной пустотой во взгляде и слабой ласково-тревожной улыбкой на губах.       В такие дни она как-то даже просяще, моляще протягивала к нему руки — в мареве казалось: прозрачные, как дым, — и Санджи всегда послушно прикасался к этим ладоням, закутанным в слои драгоценной ткани. Прикасался едва ощутимо — складывалось ощущение, будто в этом месте всё либо «едва», либо до одури «слишком» — и мягкой лаской проходился пальцами по чужим запястьям.       И когда он держал в своих ладонях эти тонкие запястья, что, казалось, переломятся от всякого усилия, ему отчего-то хотелось… Плакать. Не так, как льют слёзы во время отчаяния — с жаром, с агрессией, с силой, — а так, как делают это в пустом и густом смирении. В принятии однозначной безысходности. Так, как это делают уже сломавшиеся.       Был ли он сам таким? Нет. Наверное, нет. Он так считал, по крайней мере. Потому, чувствуя эту странную серость внутри себя, он полагал особо уверенно — такой была Она. Сломавшейся. Брошенной. Покинутой. Одинокой в этой полнейшей безысходности. И слёзы эти тоже были Её.

***

      Санджи не знал, сколько дней уже здесь провёл. Может — с неделю, а может и больше месяца. Он даже допускал, что и с год пройти могло — настолько странным здесь казалось время. Вязким, чуждым, отсутствующим и, вместе с тем, давящим. Времени здесь не существовало. Время здесь было, но совершенно иное. Двоякое. Парадоксальное. Да, всё здесь было именно таким. Даже он сам.       Он знал, кто его враг. Знал, кто привёл его сюда и держит взаперти. Кто мешает сбежать и вернуться к своим. И всё же, что мог он с этим сделать? Принцип не бить леди был вложен в саму подкорку. Договориться? В этом не было смысла. У этого не было шанса. Потому что стоило им оказаться в одном помещении — мысли покидали его голову. Винсмок сосредотачивался на ней всем своим естеством, так отчаянно пытаясь удовлетворить все её нужды. Лежа в «своей» постели он не мог не думать — прикладывает ли он в действительности силы? Сопротивляется ли он вообще? Не мог не думать: она выбрала себе идеальную жертву. Всё в нём, казалось, было создано специально для Анемоны. Так он был воспитан, так он был приучен. Королевская кровь, манеры, вежливость и ненавязчивая забота, всё для леди. Санджи знал, будь на его месте Маримо — тот бы уже был на Санни. Будь на его месте кто угодно другой из команды — всё бы давно закончилось.       Но тут был он.       И у него не было ни шанса.       — Здесь тебе не будет больно, — шептала Анемона, трепетным жестом прослеживая его ключицы. Даже сейчас, лежа рядом с ним без доспехов из атласной ткани, она ощущалась каким-то божеством. Те наверняка такие же холодные. Словно мрамор. И дыхание их, вероятно, тоже напоминает увядшие розы. — А там… Там их уже нет. Ты ведь чувствуешь?       Непривычным образом, ощущая ее ладони на своей коже, он и правда почувствовал. Мысли не ускользали едкими ужиками, не уплывали мелкими рыбками — он думал о своей команде так, словно не было всего этого времени «в нигде». Так ярко привиделось — Нами-сан плачет, обняв колени; Робин-чан подходит к ней, мягко утешая ласковыми прикосновениями, хотя у самой в глазах поселились такие знакомые с Эниес Лобби тени; Зоро своими мечами вдребезги разносит корабельные доски, полыхая всё более ядовитой яростью; Луффи сидит «на носу», не произнося ни слова уже с сутки-другие… Потому что просто не знает, что ему сказать, что сделать, чтобы что-то исправить.       Санджи растворяется в этом видении, как растворялся все эти дни в своей богине. Он теряется, как путник в пустыне, не способный ориентироваться по звёздам. Он кричит, рвётся, бросается в никуда, словно бы в силах что-то действительно сделать, словно бы…       Видение исчезло, оставив после себя только привкус гари на языке и едва слышный смех Анемоны — лёгкий, неуловимый, подобный звону драгоценного хрусталя. Он знал, что должен был чувствовать злость. Должен был проклинать, ненавидеть.       Но он улыбается ей слабо, одними уголками губ. Он оставляет невесомый поцелуй на чужом виске и проваливается в вязкое марево сна, на самой грани его слыша хрупкое, ломкое, болезненное и тихое: «научи меня любить…».

***

      Санджи понятия не имел, какой силой владела Анемона. Он знал только, что сила эта была, и была она почти что безбрежной. Он знал так ясно и точно — словно бы это высекли на лишь ему понятном панеглифе, — что одной её воли хватит, чтобы раз и навсегда потерять накама. Потерять не так, как сейчас, отделившись, но окончательно, безвозвратно — стать причиной тому, что те рассыплются жалким пеплом, раз и навсегда позабыв, как дышать.       Он знал, отчётливо и безусловно, — она убьёт их в любой момент, стоит ей только захотеть.       Был ли он напуган? Чертовски. Впервые Винсмок оказался в подобной ситуации — мало того, что ему нечего было противопоставить врагу, так ещё и накама все под угрозой и даже не знают об этом. В его силах было лишь отводить взгляд Анемоны от Санни так долго, как он только сможет. Заставить и её забыть о них так, как он сам забывает, оказываясь в поле её зрения.       Здесь Санджи осознал — есть вещи страшнее физической силы, боли и даже смерти. Есть вещи страшнее дьявольских фруктов, Мирового Правительства и Йонко. Бессилие сковывало хуже цепей: сила не работала, побег был невозможен и даже правда в руках Анемоны обращалась жестоким оружием против него. Она проникала в самые глубины его разума, закрывала собой все возможные щели и даже, казалось, перекрывала воздух. Анемона играла на всех его страхах, как на струнах, превращая любую попытку сопротивления в пытку. А он… Он просто позволял ей это. Неспособный сопротивляться, неспособный причинить ей вред, неспособный спасти себя.       Он знал: единственный способ защитить накама — это…       — Перестать бороться? — прошептал Санджи, поднимая взгляд со своих по-дурацки дрожащих рук на ту, что его пленила.       — Перестать страдать, — мягко поправила Анемона, холодной даже через ткань перчаток рукой скользя по его щеке. — Разве не этого ты и сам хочешь?

***

      Бесконечные холмы за витражами простирались матовой лентой. На них не было ни единого признака жизни, ни единой капли краски. Сухие, пустынные, обезжизненные словно бы каким божеством злобным. Он смотрел на них каждый раз почти что с болью, какой-то чужой, лишь слегка ощутимой, но колющей сердце не хуже десятка-двух стальных игл. От взглядов на эти земли глаза, казалось, наполнялись жжёным песком. Это было похоже на чувство, которое мог бы испытать родитель, наблюдая за падением собственного дитя.       У Санджи не было детей. Но отчего-то он знал — именно так это должно было чувствоваться.       — Таково моё наследие, — ломко шептала она, разделяя эту боль с ним на двоих. — Спасительница… Смешно. Они боялись меня, Санджи-кун. Боялись так беспощадно, что я и сама однажды начала тонуть в страхе. Не в своём — в чужом. И тогда… Тогда я просто вдохнула. Их сердца бились загнанными птицами — моё вторило. Их ужас был едким, жгучим, омерзительно гадким и умертвляющим.       — Он и умертвил, верно? — столь же тихо ответил ей Санджи, не отводя взгляда от пустынных холмов. Он знал, что прав. Спустя столько времени… Он понимал её, пожалуй, даже лучше, чем себя самого.       Она коснулась его щеки самыми кончиками своих ажурно укутанных пальцев. Он понимал, чего она хочет. И посмотрел прямо в фиалковые глаза.       — Притворись, что тебе не больно, — выдохнула она умирающей бабочкой прямо в его губы. — А я притворюсь, что верю.

***

      Их встречи были похожи на свидания в клетке из шёлка и пепла. Великолепные, слепящие роскошью, обрывающие дыхание и оседающие жгучей гарью на коже. Саднящие солью в глазах, обжигающие углями под кожей и, вместе с тем, до трепетного прекрасные.       Каждый вечер они встречали ужином при свечах. Как и было в первые дни, но словно бы с большим флёром романтики. Говорили ни о чём — и обо всём. Смотрели друг другу в глаза и мягкими касаниями передавали любовь. Была ли она настоящей? Он хотел бы ответить «едва ли», но… Санджи не такой уж и искусный лжец.       Хотя он, конечно, старался. Старался, когда резко вбивалось свирелью в сердце осознание пустого одиночества. Старался, когда отдалённым эхо слышались крики друзей — тех, за кого и душу продашь. Старался, когда ажурная ткань покидала своё вечное пристанище и призрачно-белые руки покрывали ожогами его нынче столь же бледную кожу. Её пальцы обвивали запястья и прокладывали путь по ключицам. Её пальцы метками-точками оставались на коже. Кожа дымилась — не огонь, но словно мороз выжигал плоть до кости. Даже в первый раз Санджи не дрогнул — лишь мягко провёл своей ладонью по шёлковым волосам его леди.       — Береги себя, мой свет, — шептал он, чувствуя боль не свою, но чужую.       Анемона смеялась, звонко и наигранно — не он здесь играл счастье, отнюдь не он, — и вела его в бальный зал. Стены, увешанные портретами с пустыми лицами, вращались вокруг них, как детская карусель. Его губы изгибались в подобии нежной улыбки. В подобии трещины на его сердце.       — Потанцуйте со мной, моя леди, прошу, — выдыхал он неозвученную, но гудящую в её остывшем сердце просьбу-приказ.       Её руки обжигали его плечи даже через рубашку. Не оставляли следов — перчатки были на месте и его вычурная одежда перекрывала доступ к коже не меньше, — но отдавались фантомной болью. Теперь, когда он знал, каковы на самом деле её касания. Санджи вспоминал то, что стремился забыть когда-то давно, ведя её по паркету уверенным вальсом. Паркет растекался льдом, растворялся раскалённым углём. Она тихо — почти счастливо — смеялась, прижимаясь к нему, а её платье — всё такое же небесно-хрупкое, как и она сама — лёгким шорохом сталкивалось с его ногами.       — В прошлом этот зал всегда сверкал мириадами огней, — поделилась она с затаённой болью, той самой болью, которую сама она выразить никогда не могла, зато которую отлично выражал Санджи — за неё. — Здесь всегда звучал радостный смех. Иногда даже бегали дети. И им в след обязательно доносилось строгое «манеры!».       Санджи не ответил, но замедлил темп, сменяя венский, на плавный и медленный. Дыхание, холодное, как северный ветер, слабо щекотало его шею. Так звучала из её уст правда — северным ветром.       — Почему ты больше не боишься? — спросила она тогда, сжимая своей ладонью его плечо — Винсмок почувствовал, как зарождался ожог, несмотря на все преграды для кожа-к-коже.       — Потому что ты уже отняла всё, что я боялся потерять, — солгал он в ответ, продолжая искусный танец, кружа её под массивной люстрой с кристаллами, похожими на её невыплаканные слёзы.       — Я не хотела, — шептала она тем вечером в полутьме его спальни. Словно бы поверила в его ложь. Словно бы поверила в него. — Но они продолжали шуметь. Требовать, чтобы я перестала быть… Собой. Скажи, это моя вина? Их страх — это моя вина, Санджи, моя душа?       — Нет, — отвечал он с такой уверенности, и сотой доли которой в действительности не ощущал. Он не мог винить её. Ни в чём. Но он также знал — она была виновна.       — Я не хотела, — повторила она совсем тихо, жалобно и надтреснуто. И Санджи понял — теперь она говорит отнюдь не о «них».       Он вновь и вновь погружал её в удовольствие. И это её неозвученное «прости» отпечаталось шрамом на коже — морозным ожогом прямо над сердцем.       Он привык просыпаться с новыми шрамами — отпечатками её пальцев на рёбрах, ожогами в форме слёз на груди. Но шрам непроизнесённого «прости» — шрам, полный глубинного сожаления — был больше всех прошлых — он жёг даже так, подживая к утру. В тот раз Анемона осталась дольше, чем обычно. Своими пустыми глазами она наблюдала, как он перевязывает новые раны, не сумевшие полностью сойти к утру — в этом месте только полученные от неё не заживали мгновенно.       — Тебе больно? — спросила она вдруг, всё с тем же пустым взглядом протягивая руку к его повязке.       — Не больше, чем тебе, — вырвалось невольно в ответ. Он знал — такова была истина. И от этих простых слов её маска нетронутой божественности едва заметно трескалась, расходилась по швам.       Она училась любви у него. Санджи видел это, знал — прежде любовь не была ей знакома. Она училась, каково это — любить. А он сам, тем временем, учился видеть в ней человека — не богиню. Человека. Сломанного, опасного, но одинокого до раскалывающей надвое боли. И где-то в этой игре в доброту и жестокость рождалось нечто хрупкое, совершенно непредсказуемо нежное. Не истинная любовь. Не заклятая дружба. Нечто неведомое и непояснимое. Понимание двух потерянных, знавших, что конца не будет. А если будет — то наполненный кровью и болью. Но пока — они танцевали.       Анемона. Столь хрупкий цветок, что во многих культурах приобрёл вполне красноречивое значение. Символ быстротечности жизни, горя и смерти. Иногда даже символ смерти божественного начала. Капли крови создателя. Был ли у них иной выход? Был ли возможен другой конец? Хотел бы он знать…

И в пустынном бальном зале под визжащий вопль скрипки

Где когда-то танцевали отблески твоей улыбки

Дам тебе камзол и ножны, где коснусь — оставлю метку

Из пустой и сладкой лжи сам себе построишь клетку

      Дни стелились за днями, а Санджи растворялся в ней только больше. Может быть — оно и не было плохо. Может быть — это просто то, что должно было произойти. Ему не было места на Санни. Что бы кто ни говорил, что бы ни думал он сам, такому, как он, не было места на их корабле.       Нигде ему места не было. Везде и всегда он был бы чужим. Он знал это. Понимал нынче так отчётливо, как не понимал ничто более. Но здесь? Здесь, казалось, всё было создано для него. Тёплая любовь Анемоны, мягкие взгляды фиалковых глаз, почти что морозные узоры на коже — как напоминание: он жив, и она рядом с ним, — единство, разделённое на двоих.       Может, всё было не так уж и плохо? Он начал готовить для них. Анемона была рада такой замене той мистически появляющейся еде. Продукты, впрочем, появлялись не менее мистическим образом — и всё же еда, сделанная с любовью, нечто куда большее, чем просто еда. Он готовил, вкладывая в каждое блюдо все свои чувства — как делал всегда — и казалось, что блюда его стали в разы вкуснее, чем прежде.       Он готовил, а она ела, улыбалась и трепетно благодарила. Шептала ему о любви, которой научилась у него же со временем. И он шептал в ответ, позабыв себя прежнего. Он рефлекторно подавал ей руку, словно бы делал так уже с сотню лет. Вёл её так, будто бы обернулся ей личным принцем. И, под стать этому, она нарядила его в шелка, в бархат цвета ночных глубин. Жемчугом Анемона вышила воротник — каждый шаг Санджи звенел, как цепь, с которой он сросся здесь. Она вплела в его волосы серебряные нити, сказав, что они напоминают ей лунный свет. «Ты прекрасен», — шептала она, и он верил, потому что голос её стал единственной правдой в этом замке из лжи.       Они стали отдушиной друг для друга, и в этом было прекрасно всё. Боль смешалась со счастьем, любовь — с подспудной ненавистью (больше, всё же, к самому себе). Шрамы на коже проходили, позволяя занимать то же место новым каждую ночь. Он больше не чувствовал боли. Он больше не чувствовал… Ничего.       Санджи научил её тому, что значит любить. Анемона же научила его пустоте. Научила его не чувствовать и, вместе с тем, чувствовать за неё. Та давняя боль от всякого её прикосновения превратилась в привычку, в необходимость, в двигатель этой не-жизни. Пелена в глазах обратилась новым способом видеть. Он, лишённый прежних своих чувств и глубоко погружённый в чувства чужие, нашёл себе здесь новую жизнь. Нового себя. Как дар для Неё.       И когда она вдруг вручила ему кинжал с рукоятью из чёрного коралла, он понял, что она уже научилась.       Анемона прижала лезвие к своей шее, вынуждая парочку хрупких алых капель выступить на её хрустальной коже.       Он знал — она научилась.       В тот раз Санджи не узнал дрожь в собственных руках.       — Убей меня и беги, — прошептала она, пока кровь пачкала лезвие, подобно чернилам. — Ты сможешь уйти. Как только меня не станет.       Что мог он сделать? Что мог? Разве было это в его силах? Разве посмел бы он?       Руки расжались словно сами собой. Громким звоном в этой давящей тишине кинжал столкнулся с мраморным полом. Винсмок отпустил его отнюдь не из страха. Он сделал это, потому что кровь её пахла болью — его собственной болью, одинокой ночью в каюте, голодом скалистого острова и зажатой стальным обручем головой. Анемона прижала его ладонь к ране на её шее. Ему показалось — эта кровь покидает его.       — Выбрать сказку — не грех, Санджи, — выдохнула она, и он позволил себе. Позволил себе окончательно. Утонуть в ней, в её глазах, в её мягких, удивительно тёплых и нежных губах.       Он забыл. Забыл вкус солёного ветра, мягко обдувающего палубу Санни; забыл ухмылку тупого Маримо, разукрашивающего его дни отменными спаррингами; забыл крики Луффи: «Санджи, обед!». Даже Нами и Робин стали тенями в дальнем углу его памяти, будто их стёрла ластиком чья-то до боли хрупкая ладонь. Вместо этого он помнил как держать бокал, чтобы вино лилось в него именно так, как ей нравится; как вальсировать, чтобы её ажурные платья не путались в его ногах; как улыбаться, чтобы, когда её пальцы прожигали ему грудь, она не начинала рассыпаться в тихих извинениях.       Она стала его религией. Утром он приносил ей завтрак — блюда, которые наполнял самой чистой и бесконечной любовью — пусть не его, зато искренней, разделённой на двоих, переданной от самой Анемоны, чтобы заполнить гниющую в нём пустоту. Вечером слушал её истории о богах, которые умерли от собственного бессмертия; разделял с ней дорогое вино, украшая низкий столик перед их креслами самыми разнообразными закусками. Ночью… Ночью она отдавала ему себя, как он сам уже сделал ещё давно — словно в ответ, потому что всё — на двоих. Ночью она снимала перчатки, и её тело оставалось без единого слоя ткани; она растворялась в нём, как он сделал это уже давно. Ночью она перевязывала его раны, целуя шрамы, прося прощения поцелуями-бабочками заместо тихого виноватого шёпота, прогнанного его улыбками.       — Ты плачешь, — сказала она однажды, стирая его слёзы платком, вышитым мёртвыми птицами. — Это от счастья, да?       И Санджи кивал, не понимая, откуда возникла вся эта влага на его щеках.       

Скоро я тебя одену в чистый жемчуг, шёлк и бархат

Пальцем проведу по венам, будто их сплетая в карту

Превращу все крики в вьюгу, превращу все слёзы в лёд

И в последний раз за руку поведу на эшафот

             Всякое спокойствие имеет свойство однажды заканчиваться. В тот день сквозь прочные стены замка, подобно тому, как нож прорывается через пергамент, пробились крики. Отчаянно знакомо-незнакомые, причиняющие боль, разрывающие надвое, когда он только-только счёл себя поистине цельным с ней. Соломенная шляпа, голубой шест, зелёная рогатка, звезда, образующаяся из двух рук, три катаны… Он узнавал-неузнавал, мысли трепетали, как в один из первых дней, расползались в черепе червячками-сомнениями, искрами неудавшегося фейерверка.       Луффи.       Нами и Робин.       Зоро. Фрэнки. Усопп и Чоппер, Брук.       Его накама. Его накама стояли у чёрных ворот, не зная, не представляя даже, что за ними может быть скрыто. Они пришли за ним. Голову разрывало болью, но в висках упрямо пульсировала лишь одна мысль: его. накама. пришли.       Словно услышав вопль, застывший в глубинах его разума, Анемона сжала руку Санджи так, что кости, казалось, затрещали. Он и не замечал за ней такой силы. Много чего он, на самом-то деле, не замечал…       — Они пришли забрать тебя. Всё же пришли. Но ты ведь не хочешь уходить? Правда ведь, Санджи?       Он посмотрел на неё — на свою королеву, свою тюремщицу — и улыбнулся той самой слабой улыбкой, которую она так любила. Вопль в голове затих. Она показывала злость, ярость — ненависть, — но он видел только боль, одиночество и любовь.       — Я никуда не уйду.       Она посмотрела на него растерянно и по-детски взволнованно — таким её взгляд ещё не бывал, — словно и правда не могла предсказать, допустить даже не могла такого исхода. И повела сквозь серые лабиринты каменного, старинного замка. Живого замка. Замка, в который уже прорвалась его… Семья.       Санджи знал, куда его ведут. Санджи чувствовал это так, будто то было отражение его собственных мыслей, а не её жестокий, отчаянный план.       Он смирился. Ещё тогда, отдавшись ей полностью и безвозвратно.       Эшафот ждал его, словно создан был лишь для этого. Лишь для того, чтобы упиться его последним вздохом, его растраченной, гнилой любовью, эхом его отчаянно-пустых мыслей.       Это был их выбор. Смерть тоже может быть выбором.

В моём тёмном королевстве

Никуда тебе не деться

Дай мне руку и засмейся

Так, как будто ты здесь счастлив

В моём тёмном королевстве

Я к любым прибегну средствам

Ночь настала, сядь и грейся

Пока свечи не погасли

      Анемона засмеялась — впервые искренне и не таясь, словно бы прежде смеха своего она боялась. Смех её звенел, как разбитые стёкла, и Санджи подумал, что никогда прежде ничего прекраснее не слышал.       — Это ведь не твой выбор, — сказала она мягко, продолжая улыбаться непривычно широко, трепетно прикасаясь ладонью к его лицу — словно прощаясь. — Мой, а не наш. Любовь, Санджи, — это когда никому не больно. Ты научил меня этому. Так изволь не забывать.       Её ладонь потянулась к рычагу, который должен был раз и навсегда оборвать его жизнь. Винсмок не понял её слов. Она собиралась убить его прямо сейчас. И он добровольно пошёл на это. Так что значат эти её слова? К чему они были сказаны?       В миг, когда он уже ожидал прикосновения ледяного лезвия гильотины, её сердце — он почувствовал это так ярко, словно оно таилось в его собственной груди, — перестало биться. Катана прошила хрупкое тело насквозь, заливая багряно-алым небесно-голубоватую ткань, вышитую кристаллами, словно звёздами.              Зоро.       Цепкие руки стащили его с помоста — Нами-сан смотрела со злостью и страхом. Что-то, кажется, даже кричала. Порывалась ударить, но дрожь, охватившее всё её тело, не позволяла, казалось, даже мельком шевельнуться — только плотнее сковывала её ладони вокруг его тела.       Нами-сан, кажется, плакала. Луффи тоже кричал. Зоро смотрел исподлобья, ловко смахивая кровь с одного из клинков.       Она… Умерла?       Мир растворился порохом.