Хуа Се

      Сегодня Се Лянь вернулся домой раньше Хуа Чэна. Вообще это сверхъестественная редкость: за годы отношений он едва ли может вспомнить и десятка дней, в которые Хуа Чэн не смывался с работы пораньше, чтобы забрать и подвести гэгэ.       Сначала, конечно, он притворялся, что просто в городе нарисовались какие-то дела — допустим, встречи с заказчиком, которых Хуа Чэн всегда избегал. И, быстро расправившись с ними, он не видел никакого смысла возвращаться в бюро. Потом у него прямо за проектом лопалась металлическая рейсшина и, конечно, лучшие в городе можно было купить только неподалеку от гэгэ. И, конечно же, рядом была фантастическая художественная лавка, которая подсуетилась и подготовилась к буму в мире изографов — рапидограф 0.09, вместо привычного 0.1 мм. Стоит ли говорить, что такая вещь… Естественно не существовала в природе. Но это всё ложь, профанация и происки жадных художественных корпораций. И именно поэтому невозможно нигде найти информацию о диковинке, как иначе… была жизненно необходима Хуа Чэну и что ради неё стоило срываться? Это не считая случаев, когда он прикидывался, что повторяет материаловедение и как раз в этом районе представлены такие потрясающие экземпляры.       Когда кажущиеся логичными отговорки заканчивались, в ход шли непробиваемые аргументы. Например:        — Гэгэ, не поверишь, но сегодня ночью на меня снизошло видение. Оно твердило мне, что если к 18:00 я приеду в одно место, свершится чудо. И какое же совпадение, что адрес совпал с твоей работой. Но самое главное: я же увидел тебя, значит, видение не обмануло.       Или же: — Я честно усердно работал над новым проектом, над которым корплю и не разгибаюсь уже почти полгода, но вдруг меня накрыло жамевю. Всё казалось пугающе незнакомым. Чужим и неправильным. Это какое-то наваждение, от которого хотелось побыстрее избавиться. Привычный кофе в соседней кофейне стал невкусным, я совсем не примечал вывесок и собственного имени на визитке. И мне ничего не оставалось, кроме как отправиться на поиски чего-то. Сам не знаю, как ноги привели меня сюда, но чувство пропало, как только ты вышел… ко мне.       Но сегодня Се Лянь вернулся раньше, так что у него было немного времени, чтобы закинуть свой «обеденный барахольный улов» в кладовку. Не то что бы он что-то прятал или Сань Лан был против довольно бессмысленного спасения редкостей. Просто… видя подобные очевидные предметы, Сань Лан как-то слишком сильно над ними суетился. Иногда даже не раздеваясь с улицы, если по одному взгляду различал «любимчиков» гэгэ.       Бросался чинить, подшивать, размышлять, как бы найти новое применение, ковыряться пинцетом и отверткой... Чтобы облегчить гэгэ ношу неоказанной помощи и в итоге провести больше времени вместе? Определённо, да. Или показать свою полезность и пригодность, чтобы замаскировать страх стать такой же забытой и поломанной вещью, которой когда-нибудь — ведь даже с хламом из «любимчиков» Се Лянь мог со спокойной душой распрощаться, если считал, что другим он будет нужнее — придётся искать вторую жизнь? Ох, наверное, и тут да.       Это печалило, поэтому… Пятница, вечер перед выходными. Хотелось просто отдохнуть и сберечь Сань Лана от подобных мыслей.       Всё же задумавшись над всем этим, Се Лянь ненадолго потерял равновесие на невысокой табуретке. Стараясь не упасть, ухватился за тяжёлую коробку на верхней полке. И рухнул вместе с её содержимым.       Совсем не больно и ничего примечательного. Главное — ничего не разбилось. Но в глаза бросилось что-то… нетипичное. Довольно увесистый, но всё ещё аккуратный ежедневник с открытым, скорее декоративным детским позолоченным замочком. О вещи бережно заботились. Только вот…       Ежедневник буквально белый и пушистый.       Се Лянь приподнял бровь: это явно коробка с пожитками Хуа Чэна, ещё с университета и общежития. На это указывали и слегка подпорченные кисти, мастихины и другие принадлежности, которым Се Лянь и названия не знал. То, что Хуа Чэн вообще их хранит, хотя и никогда не будет пользоваться — чрезвычайно мило. Дешёвенькие и распухшие чёрные и бордовые скетчбуки. Мотки посеребрённых цепочек, всевозможные фурнитуры и кулоны, из которых в бедное студенчество он сам паял украшения…       Забавно, Сань Лан как-то рассказывал, что у них на этаже была очень занятная дверь со стеклянной вставкой, внутри которой была решётка из металлических прутьев. Дешёвая штука, но примечательная. «Постмодернистская интерпретация витража», — как он выразился. Но в какой-то из дней соседи подрались и разбили дверь. А Хуа Чэн ночью через марлю собирал самые красивые осколки, чтобы сделать особенные серьги.       Обрывки черновиков эссе, написанных едва ли читаемым почерком, старые пилки, растворители, засушенные лепестки и бутоны, что использовались вместо закладок… Это всё Хуа Чэн, его Сань Лан. Дерзкое, пытающееся показать пренебрежение и усмешку, но на деле очень чуткое, ранимое и… по-настоящему драгоценное.       Но держа в руках пушистое нечто и облокотившись на кухонную стойку, Се Лянь совсем не понимал: что же тогда это. Может, он всё-таки ударился головой? Хотя нет, ворс под пальцами слишком натуральный для бреда и сотрясения.       Первая страница с виньетками и вплетёнными в них рисунками камелий и жимолости. И неряшливые строчки вместо заглавия:       «Пока мне нечего посвящать тебе, но это изменится — обещаю. Сейчас же, когда у меня не хватает сил и смелости и на простое признание вслух… здесь будет то, что я хотел бы сказать тебе. У меня нет и не будет от тебя секретов, так что… и это тоже для тебя».       Се Лянь хотел было захлопнуть дневник и не лезть в настолько личное, но случайно застрявший между страниц брелок в виде меча выпал… и решил всё за него, открывая разворот с размашистым:       «Сегодня я потерял остатки приличий и разума. Я пялился. Боже, надеюсь, ты не заметил…» — У Се Ляня не было ни единой идеи, о чём он. Точнее… о чём он — в том периоде. Сейчас-то это регулярное явление. — «Ты тренировался и… так легко поднимал вес больше моего. Я не могу, какой же ты потрясающий!»       Наверное, в золотом замочке действительно не было никакого смысла: вряд ли кто-то кроме Се Ляня спустя годы чтения его записок и заметок смог бы разобрать хоть иероглиф. Конечно, чтобы оценить свои уроки каллиграфии, Се Лянь прочёл дальше:       «Я попробовал хотя бы отжаться… Это полный провал. Правильно говорят про таких: “ничего тяжелее кисточки в руках не держал”...» — Се Лянь невольно подумал, что с ростом Хуа Чэна довольно трудно натренировать то, что есть сейчас. А следом смутился, понимая, при каких обстоятельствах чаще всего проявляется приобретённая не за один месяц в спортзале сила и выносливость… — «Уже внёс это в список. Правда мне уже не хватает одной страницы… Я не думал, что всё настолько! плохо!»       Список? Уголок одного листа загнут. Как и весь Хуа Чэн, его дневник искренен и готов ответить на любой вопрос гэгэ раньше, чем тот успеет оформиться. «Список обязательных вещей, прежде чем стать достойным…»       Глаз зацепился за «исправить почерк», «выучить язык цветов» с отчаянной припиской, что Хуа Чэну очень стыдно, потому что гэгэ его знает, и печально, ведь не получится подарить все цветы на свете… «Узнать рецепт маньтоу, как у госпожи Се», «купить больше оверсайз вещей, потому что даже если бы гэгэ захотел надеть любую из его обычных вещей, они были бы узки в плечах», «научиться склеивать вещи и шить», «устроиться на подработку», «научиться танцевать, чтобы не отдавить гэгэ ноги», «чаще тренироваться на спелых персиках, а то мне кажется, я чуть не прокусил гэгэ губу», «научиться делать тысячу причёсок, чтобы его волосы всегда выглядели великолепно»… — Гэгэ? Ты уже дома? — Послышалось в коридоре. Се Лянь быстро захлопнул дневник, перехватывая его поперёк груди, и застыл, вероятно, в надежде, что его не заметят. — Я тут купил на вечер…       Настало время Сань Лану застывать. Но он пришёл в себя и… Се Лянь отлично знал этот взгляд. Именно с ним Хуа Чэн отнимал у него лишайных котят. — Гэгэ. — Не отдам! Ты его выкинешь! Или… или сожжёшь! — Не думаю, что в этой ерунде… — Хуа Чэн крадётся, подходя ближе. И голос такой умильный, будто Се Лянь так просто поведётся. — …гэгэ найдёт хоть что-то интересное и подобающее ему… — Вот и не думай! — Се Лянь делает несколько шагов назад, невольно загоняя себя в угол. — Сань Лан, это же твои чувства! Это важно!       Се Лянь почти топает в доказательство, а Хуа Чэн останавливается поражённый. Но тут же натягивает лёгкую — как же! — ухмылку: — Неужели обычно я недостаточно доходчив в признаниях? — Он чуть наклоняется, прекрасно зная, что полшага, и это будет далеко не заигрывающая учтивость. А сладкое и довлеющее нависание, которому нельзя не подчиниться. — Я же могу одарить тебя более пригодными и достойными словами. Если гэгэ мало и хочется услышать ещё, какой он потрясающ… — Сань Лан, прекрати! Это же, это же… — Он раскрывает случайную страницу. — Вот, послушай, — Се Лянь затараторил, — «Сегодня был просто великолепный день в компании гэгэ. Надеюсь, тебе было хотя бы капельку так же хорошо, как и мне». Было, Сань Лан! Не знаю, о чём тут, но было! «Мы просто встретились в городе и ты согласился прогуляться! Мы кормили карпов, набрели на уличную ярмарку и даже поделили цзяньдуй на двоих!»…       Хуа Чэн всё-таки делает полшага вперёд, выставляя руки для объятий. — «Гэгэ откусил первый и так лучезарно улыбался, что мне казалось, я умру, вознесусь и снова умру на месте»… — Руки, которые только что собирались обнимать, норовят резко схватить в плен. Но Се Лянь не первый день замужем: он юркает под локтем, оставляя Хуа Чэна ни с чем. Возможно, даже слышит, как клацают его зубы. — Сань Лан, это же прекрасно! Ты такой очаровательный!       Сейчас их разделяет кухонный стол. Се Лянь, конечно же, прекратил бы, если бы увидел хоть каплю раздражения, обиды или чего-то такого. Но вместо этого ему открывался только румянец на щеках, ушах, распахнутой шее. И Хуа Чэн, который от смущения теряет хватку. Такое преступно оставлять просто так. — Я был глупый, а не очаровательный, — бухтит он. — Неправда! «Всё кончено, гэгэ никогда меня не полюбит и тяготится мной». И это тоже неправда! Что я там натворил-то?! — Хуа Чэн что-то говорит себе под нос и ничего не предпринимает, только печально облокачивается на столешницу. Но Се Лянь серьёзно настроен разобраться. — «На прощание я не сдержался и купил для гэгэ большую коробку шоколадных конфет. В форме сердца!» — Напротив Се Ляня — самая страдающая моська на свете. Но опять-таки, он не первый день замужем. — «И когда мы договорились встретиться через несколько дней, я зашёл за ним… Гэгэ даже не притронулся к конфетам! И не распаковывал!»       Кажется, Хуа Чэна тогда это настолько расстроило, что даже сейчас он еле сдерживает печальные вздохи. Се Лянь присел напротив, нежно потрепав его по макушке. — Ну чего ты, Сань Лан… Ты же знаешь, я не такой сладкоежка… — По ним и не скажешь, но Се Лянь именно тот, кто заказывает двойной эспрессо, максимум, с гранатовым соком, а Хуа Чэн — всё это бананово-карамельно-коричное безумие со взбитыми сливками и шоколадной крошкой. — Ну же…       Под лёгкими касаниями по щекам, переходящим в очерчивание скул и подбородка Хуа Чэн сдаётся. — Сейчас да, но тогда… Я подумал, что гэгэ не нравится, что их подарил именно я, и тебе приходилось вежливо улыбаться…       Хуа Чэн наклоняется ближе в поисках потерянного и несвоевременного утешения. И сразу его получает, когда любимые пальцы разводят щёки в стороны, чтобы получилась улыбка. — Да, разве я мог? Конечно, мне нравится всё, что Сань Лан делает для… — Хуа Чэн предпринимает попытку выхватить пушистый дневник, но терпит очередное поражение. Се Лянь даже успевает щёлкнуть по носу, прежде чем выхватить свою драгоценность из его рук. — Кто-то тут недооценивает своего мужа.       Хуа Чэн падает лбом на стол. Но до этого подставляет руки, чтобы не удариться: он тоже не первый день замужем. — «Гэгэ попросил меня научить плести косы!» — Сань Лан показательно прикрывает уши ладонями. — «Сначала я показал на нём и сделал что-то лёгкое и милое. Но гэгэ милый всегда и с любой причёской!» Сань Лан, не льсти мне, пожалуйста. — В ответ тихое и скомканное: «Нитефо падопнаво». — «А потом гэгэ заплёл меня! Так бережно старался не дергать узелки. Я не буду мыть голову всю жизнь!»       Сань Лан жалобно стонет. И, вероятно, думает, что живёт с домашним тираном, потому что слышит восхищённый и трепетный шелест страниц. Но он вылезает из своего укрытия, стоит произнестись следующему: — «Солнце всегда так прекрасно, что я и не думал, будто может быть лучше. Сегодня я чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Нет, я правда самый счастливый, поцелованный богами и самой удачей. Я увидел солнечное затмение». — Запись заканчивается. Се Лянь недоумевающе переводит взгляд на Хуа Чэна. Тот смотрит впритык самой влюблённой и искренней из своих гляделок. — Сань Лан? Что это значит?       Его улыбка почти не отсюда. Если бы вечер был достаточно тёмным, Се Лянь уверен: его Сань Лан бы освещал всю квартиру. — Это одно из наших первых официальных свиданий. Помнишь? Тоже карпы и уличный фестиваль, но уже юэбины. — «И фонарики», — мысленно дополнил Се Лянь. Он прекрасно помнил, какое желание написал на нём. «После всего… Пожалуйста, именно с ним не хочу ничего испортить». И сбылось же. — Мы чуть не затерялись в толпе на закате. Ещё было светло, но всё же… Ты сам взял меня за руку. А когда мельком обернулся проверить, иду ли я за тобой — как будто могло быть иначе, — задержался взглядом… Всего пара секунд, но… Обычно твои глаза — солнечный янтарь с медовой, как будто сладко-цветочной кромкой. Для меня — как солнце... — От такой чистосердечности Се Лянь ещё сильнее раскраснелся и бездумно перелистывал оставшиеся страницы, находя там только небольшие и знакомые пейзажи и собственные быстрые, но всегда точные портреты. — Но в эту пару секунд ты смотрел совсем иначе. Не так, как всегда. И не так, как на кого-то другого. Как будто смотришь на какое-то чудо. Хотя чудо было передо мной: не всем посчастливится увидеть солнечное затмение так близко, гэгэ. Тогда я понял, что ты меня… что всё это не из вежливости. И не потому что я слишком хорошо следую списку.       Должно быть, у Се Ляня могли быть основания полагать, что произносимое — очередная уловка, чтобы отвлечь внимание. Но он верил. Как и поверил когда-то, что может быть счастлив, если разрешит себе чувствовать то, что чувствует, к этому человеку. Не зная, какие слова подобрать, он просто неуверенно спросил: — А… почему Сань Лан сегодня задержался?..       Любой другой человек на месте Хуа Чэна подумал бы, что с ним не хотят разговаривать или не думают о нём чего-то схожего. Но он знает Се Ляня и то, что ему не нужны особенные и красивые моменты, чтобы сказать важное. Поэтому Сань Лан лишь растёкся в улыбке, наконец обнимая своего прослезившегося мужа. Как делал всегда, когда они возвращались домой. Даже вместе. — Знаешь, не так уж просто найти достойное угощение на годовщину нашего первого поцелуя. — Что?! Погоди, какое сегодня число? — Не разрывая объятий, Се Лянь залез в телефон, долго листая. — Сань Лан, ты что-то перепутал! Смотри! — М? — Хуа Чэну практически тычут в нос заголовком одной из множества заметок. В отдельной папке. Ох, это точно не получится оставить просто так. — Так у гэгэ есть вещественные доказательства?       Прежде чем Се Лянь до конца осознает, как сдал себя с потрохами и что от него теперь в жизнь не отстанут с этими заметками, Хуа Чэн всё-таки выхватывает дневник. И поднимает над головой. Стоит думать, что очень некрасиво так нагло пользоваться своим естественным преимуществом, вынуждая соперника прыгать перед ним, чтобы получить желаемое. — Тогда сдаюсь! — Другой рукой Хуа Чэн потянулся за бумажным пакетом, что лишь по вселенскому везению не выронил, когда вошёл. — Но разве гэгэ не сам прочёл о нашем первом… — Мешкается, как будто хочет кое-что уточнить, но возвращается к поддразнивающему тону. — …поцелуе? — Ловко развернувшись и освободив руку, он выудил одно угощение. — Цзяньдуй, не слишком сладкие, как ты любишь.       Се Лянь уже собирался отринуть стыд и просто забраться по Хуа Чэну за пушистым сокровищем, но его пробило пониманием. Очень смущающим, милым и очаровательным пониманием. Вместо того он потянулся за уже далеко не первым поцелуем, произнося так близко к губам: — Малыш…       Хуа Чэн, слишком слабый перед такими словечками, расслабился и потянулся ниже, чтобы придержать за талию… Но в миг подставил губы пустоте и услышал только убегающее хихиканье. — Гэгэ! Это грязный! запрещённый приём!