Хуа Се

      В один из дней гэгэ притащил это. В целом, любой другой человек на месте Хуа Чэна нашёл бы тысячу других и более разумных поводов для удивлений — или даже возмущений — в их совместной жизни, но это...       В их доме на долгие недели оставались непонятные знакомые, одноклассники или родственники. Оставались, конечно, мимоходом и проездом. Конечно, гостиница в их случае совсем не вариант. Они постоянно путались, с кем, собственно, учились вместе: с Се Лянем или самим Хуа Чэном — но рады были их видеть до остервенения и визга. Как будто всё это задумывалось, чтобы слащаво причитать, как же А-Чэн вымахал и возмужал. Что не очень-то подходило по легенде дальней тётушке А-Ляня.       Но это всё пустяки. Доброе — Хуа Чэн может придумать ещё как минимум с сотню эпитетов, не отвлекаясь от ковыряния подгоревшей яичницы — сердце Се Ляня было просто безразмерным. И такое же безразмерное спокойствие и принятие было у Хуа Чэна, раз он и бровью не поводил, встречая на пороге очередного блохастого и побитого котёнка, что уже освоился и гордо обнюхивал и примерялся к его ожидаемо дорогущим ботинкам. С той же невозмутимостью Хуа Чэн приветственно кивал незнакомцам на собственной кухне. Не обращая внимания, насколько от них дурно пахло и сколько месяцев, судя по виду, они ночевали в коробке из-под холодильника. Сердце его гэгэ действительно безразмерно, раз вмещает в себя столько по отношению ко... всему. — Всё заслуживает новой жизни, — говорил Се Лянь.       И Хуа Чэн никогда не перечил, а только очаровывался своим супругом сильнее. Сильнее, когда спотыкался по утрам о переноску для нового питомца на передержке. Когда со всей покорностью ласковой судьбе сёрчил сеть в поисках лучших приютов и честных благотворительных фондов. Когда с фонариком телефона прочёсывал ворс ковра, выискивая отлетевшую пружинку часов с барахолки, что уже и сами были согласны никогда не завестись. Когда заштопывал старые вещи для комиссионного магазина. Когда вытаскивал из карманов гэгэ кучу потёртых флаеров, потому что дорогой супруг не мог отказать ни одному промоутеру. Когда...       Но это. Чёрт возьми, что в этом его привлекло.       Хуа Чэн уже с пару секунд разглядывает пошлющую алую розу в колбе. И не моргает. А гэгэ с неописуемой лучезарной улыбкой смотрит и ждёт реакции. Роза тоже ждёт, кстати. Каждым своим пошлым лепестком ждёт.       Слова как-то не находятся. Совсем не получается придумать, как же дать этому вторую жизнь.       Пауза ещё не переросла в затянувшуюся, но Се Лянь как-то несмело перетаптывается с ноги на ногу. Боже, это что... ему?       Они уже обговаривали, что иногда Хуа Чэн, как бы ему ни хотелось, перебарщивает с подарками. Ладно, цветы каждый день — это допустимо. Их количество — равное каждой черточке иероглифов, что Се Лянь снизошёл написать этому недостойному — на первом же официальном свидании — уже чересчур. Хуа Чэн научился чувствовать грань приятного жеста искреннего обожания и безумства. Или Се Лянь умелый актёр.       Если гэгэ так же ощущал себя каждый раз, пожалуй, Хуа Чэн готов извиниться. Столько же раз. Он обязательно придумает, как загладить вину за заминку, за все прошлые случаи огромного восхищения... И не только за конфетно-букетные инциденты. Гэгэ заслуживает большего, чем он... Можно, например, арендовать на месяц spa-салон со всеми услугами или поехать к океану на полгода, или... Заслуживал всего большего...       Се Лянь говорит первым, почему-то волнуясь: — Знаешь, мне в детстве нравился этот мультик. Даже не знаю почему, но я им дико достал Му Цина с Фэн Синем. — Фух, просто любимый мультик, как он мог забыть. Значит, гэгэ такое всерьёз не нравится и можно отменять мысленный заказ на громадных плюшевых медведей и их собратьев из цветов. — Ну и потом, когда... когда я их действительно достал, Му Цин в шутку обмолвился, что я и впрямь чудовище...       За такие шутки... Му Цин не маленький, уже должен понимать, что бывает. Умилённая улыбка быстро сменилась хищнической, так что Се Лянь переборол своё смущение. — Но теперь это точно не так, ведь один красавец меня расколдовал.       Стоит ли говорить, что Се Лянь вполне отдавал себе отчёт, насколько это пошло? Что в их паре именно Хуа Чэн считал себя чудовищем? И не сказочно заколдованным, а вполне реальным. Если и нет, по тому, как его Сань Лан остолбенел и, быстро чмокнув и покраснев ушами, сбежал заваривать чай, находя тысячу отмазок, чтобы не... стало слишком уж ясно. Но он не врал, а Хуа Чэн не отнекивался — уже шаг.       Се Лянь не оставит попыток выразить всю благодарность за то, что его приняли таким, какой он есть, давая шанс на вторую жизнь. Как и не оставит попыток доказать, помочь увериться, что любит и принимает точно так же. Поэтому Хуа Чэну, его Сяо Хуа — со всем присущим громадным смирением, очарованием и принятием — придётся свыкнуться, что это не последняя нелепая цветочная статуэтка в их доме. Как и не последний сувенир, напоминающий, кто и какой он для Се Ляня.       Впрочем, ему самому для счастья и приятного напоминания не нужна никакая большая коллекция. Только его очаровательный двухметровый цветочек.