Хуа Се

      Сань Лану снятся кошмары. В какие-то ночи он просто ворочается или, наоборот, замирает, тихо мычит, хмурит брови — но никогда не просыпается. Как будто насильно заставляет себя досмотреть ужасный сон до конца, потому что заслужил. Хуа Чэн уверяет, что больше не думает так, и Се Лянь верит искренности. Но это не значит, что тот не чувствует так. Или ждёт какого-то искупления и наказания за, буквально, всё хорошее.       А в какие-то ночи Сань Лан, не выражая никаких эмоций, бормочет, кричит и... ходит. Или просто садится перед Се Лянем в позу лотоса и читает наизусть такую ненавистную традиционную поэзию. Ненавистную, как же.       С утра же только переводит тему: «Не переживай, гэгэ, просто много работы на неделе». И отшучивается, так же удивлённо рассматривая «жареный» на холодной сковородке рис с неаккуратно порезанными, нечищеными овощами и скорлупой, тоскливо плавающей в слизи белка: «Вот смотри, какой я хитрый. Немного поднаторею, буду полезным, и у гэгэ не получится найти причину меня бросить».       Се Лянь тогда застыл, как будто его обвинили во всех смертных грехах. Хуа Чэн не нашёл ничего лучше, чем состроить милую моську, быстро моргая.       И выглядел он таким… помятым? Будто каждая черточка извинялась за произошедшее. Только так и не скажешь: Сань Лану неловко, потому что заставил побеспокоиться, как он управлялся с ножом во сне, или потому что… не сделал нормальный завтрак и перевёл продукты. Се Лянь стал спать чутче. И заказал замочки «антидети» для ящиков с острыми предметами.       На самом деле то, что Хуа Чэн лунатик, стало откровением и для него. Логично было бы рассмеяться: как можно не знать о себе такой простой вещи. Но Се Лянь сразу осекался. О лунатизме не узнаешь без другого человека — такое прозаичное напоминание, что до его Сань Лана никому не было по-настоящему дела.       Он же знает, что сейчас это не так? И дело очень даже есть?..       Периодами Се Ляня тоже мучили дурные сны, но все тревоги быстро сдавались. То ли для них балансирующие на грани удушья ночные объятья были слишком оборонительными. То ли они захлёбывались в литрах ромашкового чая в заварнике с автоподогревом, сохраняющим комфортную температуру круглые сутки.       То ли огненный страх в груди быстро остужался от вечно холодных рук Сань Лана. Так было всегда: даже в самую острую жару — или жар другого рода — его пальцы ощущались на пояснице, щеках, шее, запястьях… просто ледышками.       Се Лянь давно привык к контрастирующему холоду, что может и распалить сильнее, и остудить, легко и ласково отрезвляя переживания. Ему даже нравилось. Но Сань Лану же некомфортно? Он, конечно же, не подаёт вида и не говорит, что хочет согреться, но всё же… Его что-то беспокоит: как будто это не просто разница температур, и когда-нибудь Се Лянь действительно оттолкнет. Ещё чего.       Он же так заботится, верно? Да, сейчас уже март, но Се Лянь не придумал ничего лучше, чем подарить своему мужу перчатки. Святясь и стесняясь внимания куда ярче весеннего солнца.       Выходной был таким замечательным: тихие прогулки, безобидные шутки, домашние дела. Сань Лан даже не отлынивал от уборки в защитных перчатках, как поступал всегда. — Сань Лан! Надень! Я же о тебе забочусь! — Хе, так уж и быть, ради гэгэ буду хорошим мальчиком, — мурлыкнул Сань Лан.       Капризный ребёнок в нём всегда сопротивлялся, находя тысячу отговорок и причин, чтобы этого не делать. В первое время жизни вместе Се Лянь думал, что у него просто аллергия на латекс или что-то такое, но… нет. Была такая же тысяча случаев понять, что латекс его совсем не смущает и не, кхм, останавливает. И всё же иногда послушания нужно было, кхм, добиться. Поуговаривать, наобещать золотые горы поцелуев, едва желая останавливаться после аванса. Обычно Сань Лан такой: лишь бы покрасоваться выносливостью, терпя жжение химикатов на коже и утончившиеся ногти.       Да? Так ведь?       Но сейчас ночь. Се Лянь вскакивает, потому что Сань Лан кричит и брыкается, как будто кто-то во сне пытается его связать. И… Хуа Чэн прячет руки под собой, извиваясь выброшенной на берег медузой. И едва ли даёт прикоснуться: медузы ведь жалят без разбора. — Блядь, да когда же ты успокоишься, это всего лишь укол. — «Пока» не произносится, но подразумевается. Голос другой, словно не принадлежит Хуа Чэну. Это кошмар по ролям. Се Лянь спросонья не очень понимает, что происходит, хотя бы потому что Сань Лан до этого никогда не отыгрывал сценки во сне. Но стоит прислушаться, потому что, чёрт, почему лунатиков нельзя будить?! Что такого случится, что будет хуже откровенно мучительной картины?! Се Лянь слышит болезненный «клац», когда Сань Лан больно стучит зубами и чему-то назло щурит ослабленное веко над пустующей глазницей, не спрятанной на ночь под повязкой. — Чёрт, ты ещё и кусаться вздумал. Думаешь, тогда мы остановимся? — Сань Лан разочарованно и озлобленно мычит. — Блядь, всё-таки порвал. С тобой, уродцем, не напасёшься.       Се Лянь пытается восстановить, что же происходит, неуверенно прикасаясь то тут, то там, чтобы успокоить. Но сейчас на Хуа Чэне нет такого места: ему страшно, его явно держали против воли. — Папаша, крепче голову и откройте ему глаз. Сильнее. — Сань Лан замирает и что-то отстранённо и недовольно лепечет. — Да не причитайте вы, вправим ему потом шею бесплатно.       Это точно то, о чём Се Лянь думает. Не совсем понимая, как поступить, чтобы не испугать больше, он перехватывает Хуа Чэна за плечи. Быстрее, чем тот смог бы осознать, что кошмарное присутствие стало реальным, и прячет его лицо на груди. На какое-то время Сань Лан в руках успокаивается, но продолжает: — Ну же, мальчик. — Чужой голос обманчиво заботливый. Хуа Чэн не верит ему и не сдаётся, продолжая сопротивляться, но уже скорее безысходно примиряясь с участью. — Ты и сам знаешь, какое это уродство. Потерпишь немного и всё наладится. Как ты не поймёшь, мы же о тебе заботимся.       Секундное замешательство, в которое Хуа Чэн, кажется, крепче стискивает Се Ляня под собой. Как будто тот сбежит. — Хорошо, я буду хорошим, — Сань Лан обречённо вздыхает, ослабевает и оставляя все попытки не то борьбы, не то бегства.       Се Лянь просто идиот. Конечно, он знает, что сколько бы Хуа Чэн ни выдумывал шуток про свой глаз, он всё ещё стыдится. Это недостаток, который в позднем детстве всё-таки пытались исправить, чтобы такой, искалеченный и забитый комплексами, Хуа Чэн был лучше и удобнее.       Никакие костюмированные вечеринки, что пара периодически устраивала, на которые Хуа Чэн неизменно наряжался пиратом, так просто не справятся с закостенелыми болячками. Хотя в боди Аски Лэнгли и с постоянной повязкой, Сань Лан выглядел беззаботно кокетливо, а ещё весьма и весьма… Это зрелище не для всех глаз определённо.       Его ироничные текстовые одноглазые смайлы не могут вывести въевшееся пятно: «Мы не примем тебя таким, какой ты есть. Так что будь добр, терпи и подстраивайся». Пятно, едко оставленное на нём в чёртовой ветклинике на подпольной операции по изменению цвета радужки. Не то что бы врач вообще знал, как такое проводить, но очень охотно наплёл родителям, что процедура легчайшая. Хотя их не то что бы это волновало. Только понадобятся регулярные уколы, а потом хирургическое вмешательство.       Уколы в зрачок. Операция, что, конечно, пошла не по плану, и пришлось ампутировать глазное яблоко уже в настоящей больнице. Чёртова антисанитарная клиника с клочьями собачьей шерсти и кислым запахом мочи и дешёвого кошачьего корма.       И испуганный мальчик, почти подросток, который постоянно слышит, что так ему будет лучше. Как ему будет лучше. Хотя он прекрасно знает, что так лучше просто не может быть. Мальчик, который в конце концов сдаётся навязанной заботе, лишь бы это прекратилось. И возможно, чтобы стать лучше, как все говорят.       Чтобы гэгэ — которому, вероятно, всегда неприятно, но он терпит и аккуратно предлагает решение, — никогда не вздрогнул от ледяных пальцев. Мысль оседает у Се Ляня где-то в затылке.       Он просто идиот. Клинический, блядь, случай.       Хуа Чэн наконец размеренно засопел, когда Се Лянь, укутав его с головой, перехватил удобнее. В их отношениях обычно именно Се Лянь — «коала на дереве, обхватывающая всеми конечностями». Но он, хоть и с горечью, не против изменений.       Утром Хуа Чэн ничего не вспомнил. Или опять сделал вид, что всё в порядке: его ничуть не смутила поза и слишком уж мокрая футболка под щекой.       Да и в целом, день начался обычно: ленивые кофейные ритуалы и избалованные споры, кто первым пойдёт в душ. Се Лянь, впрочем, не сопротивлялся и пропустил вперёд, убегая в магазин за продуктами к завтраку, стараясь не так подозрительно задерживаться. Для разговора, наверное, ещё не время. Да и утро понедельника перед большим рабочим днём и не менее большой рабочей неделей в принципе мало к чему располагает.       Когда же Хуа Чэн сам собирался выходить, замешкался, ища любимо-ненавистные перчатки. Но проверяя карманы пальто, наткнулся только на пластиковую лисью мордочку какой-то игрушки с мутноватым раствором внутри. И записку, потому что у гэгэ рабочий день начинается раньше, как бы им двоим ни хотелось проводить больше времени вместе. «Сань Лан, грейся, только если сам захочешь. Можешь нажать, и она активизируется. Нужно только немного подождать. P.S. Люблю тебя. P.P.S. Правда люблю, что бы ты там ни думал. Прости, я не такой внимательный, как ты. P.P.P.S. Если только Сань Лан-гэгэ не против побыть моим учителем? <3»       Сань Лан улыбнулся, неосознанно облизнув израненную за неспокойную ночь губу. Вечер точно будет щедр на неспокойную прилежность и слишком уж тёплые касания. И дело не только в грелке, на которую Хуа Чэн сразу же нажал.