Хуа Се

      Когда Се Лянь после длительного и одинокого вечера ожиданий в шторке уведомлений прочитал короткое «Проект одобрили. Скоро буду», он смог наконец облегчённо выдохнуть, как будто задерживал дыхание годами.       Даже пару камней с души отлегло, потому что, хоть Хуа Чэн и не показывал, для него это важно, и он сильнее обычного себя замотал. Его всё реже хватало на «отмахнуться и с привычной ухмылкой бросить, что всё ерунда» — точно замотал.       Эскизы очень красивые и… величественные. Не чересчур и не помпезные, но видно, сколько в них вложено сил и таланта. Изящное сочетание новизны и классики.       Это важный проект: не каждому архитектору доверят здание в центре города. Особенно, если с этого архитектора песок ещё не сыпется, и он может говорить полчаса, не начиная закашливаться, оплёвывая всё вокруг, как их именитые когда-то преподаватели. Или если этот архитектор как обычно упрям и редко с кем согласен идти на уступки, если только это не его супруг.       Супруг, к слову, пару раз получал сообщения в соцсетях, видимо, от новых коллег Сань Лана, взявшихся за другие совместные проекты и ещё не понявших, что с ним невозможно сработаться. Сообщений — нет, отчаявшихся мольб — с просьбами как-то повлиять, уломать, усмирить этого демона. Се Лянь, конечно, ничего не предпринимал и только ласково улыбался: сами виноваты, нужно знать, с кем связываешься. И отвечал в стиле: «Уверен, Хуа Чэн знает, что делает (｡•̀ᴗ-)✧». Возможно, даже пару раз со всеми своими солнечными и добродушными интонациями пожелал удачи.       И в то же время он мог бы пожурить, что Хуа Чэн довёл кого-то до ябеднического детсадовского поведения. Но это мило.       Се Лянь едва успел вытереть руки перед сервировкой стола, чтобы ответить, как пришло ещё одно сообщение: Прости, что долго (´x ω •`) ♡

Умничка!

Ничего-ничего, жду ⸜(*ˊᵕˋ*)⸝

             Сань Лан редактирует каомодзи, когда устаёт или слишком взвинчен. А ещё реже не переводит общение в щебетания и обмен милыми любезностями в первые секунды. Когда Се Лянь в четвёртый раз за вечер включил духовку, чтобы подогреть простые баоцзы для праздничного ужина, сам собой напросился первый вариант.       Это… маленькая традиция со времён студенчества — непременно праздновать успехи и даже маленькие достижения вместе. Конечно, сейчас они могут приготовить что-то более подходящее для празднования, заказать или сходить в какое-то место, куда не пускают без костюма, галстука и зеркально начищенных туфель. Но раньше у Се Ляня не хватило бы денег на что-то подобное, а он никак не мог не разделить радость за друга, удачно сдавшего крайне необходимую творческому человеку экономику строительства или нудную архитектурную колористику. Разделить вместе с паровой булочкой из уличного киоска. Часто одну на двоих, чтобы Сань Лан не причитал, что на него тратятся попусту, и не пригласил по-дружески в следующий раз праздновать, что Се Лянь удачно приготовил завтрак, не спалив пол общежития.       Как будто хоть одного это останавливало.       Точно не Се Ляня, который искренне хотел хоть как-то постараться для первого человека, кто не видел и не видит его продолжением полочки со школьными кубками и похвальными грамотами.       Возможно, даже тогда Хуа Чэн мог бы себе позволить что-то большее за счёт своих живописных заказов или других подработок. Но не смел жаловаться, только отмерял по линейке шоколадный батончик. Чтобы тоже поровну.       Чтобы не обидеть и не обделить единственного человека в жизни, кто его по-настоящему и в самом хорошем смысле заметил и радовался, чуть ли не сильнее, чем за себя. Се Лянь, конечно, всё понял не сразу.       Проект действительно очень и очень важный. Считай, венец портфолио и карьеры, хотя Се Лянь считает, что его муж заслуживает и большего. Несколько раз для будущей постройки перевыбирали место, долго и муторно согласовывая изменения архитектурного ландшафта с мэрией. Возможно, с местом так и не определились. Пересчитывали бюджет. В конце концов, за последние месяцы число вечеров, в которые Хуа Чэн позволял себе задерживаться, сильно выросло из-за пресловутых встреч с заказчиками.       Конечно, Сань Лан устал, как не устать. Но сегодня праздничный ужин, который Се Лянь начал подготавливать задолго до сообщения, что всё прошло отлично. Потому что он уверен, и у него никогда не было даже единого повода разубедиться, даже когда у Сань Лана случались неудачи.       В замочной скважине зазвенело. И хотел только Се Лянь подойти и чмокнуть в щёку, от него отскочили, как от огня, едва встретившись взглядами. — Я… я грязный, сейчас. Я… — всё, что он услышал за резким хлопком двери и включенным краном.       Испачкался и не хотел портить… что? Впечатление? Было бы за что переживать. Чего Се Лянь не ожидал увидеть, так это то, как Хуа Чэн будет остервенело тереть лицо и нервно натирать руки мылом. Он даже потянулся за зубной щёткой, но встрепенулся и сгорбился, словно вспомнил, что он видимый. — Сань Лан? — Стой! Грязно. Я сейчас…       Никакой грязи, конечно же, не было.       Всё прошло не отлично.       Он выглядел сейчас… Ох, как выглядит всегда, когда уязвим. Может показаться, что Сань Лан сильно истеричен. Особенно в мокром насквозь и по локоть пиджаке, что, вероятно, противно льнёт к коже. Со взъерошенными волосами, что он пытался поправить, но делал только хуже. Давно съехавшей повязкой, которую ему никак не удавалось завязать снова, от чего он только сильнее заводился и злился. Весь покрасневший от усердия и трения. Сань Лан шипел и сдавленно мычал, потому что у него не получается «отмыться».       Се Лянь испугался бы, если не знал о методах воспитания и технологии выведения даже въевшихся пятен в детстве Хуа Чэна. Возможно, это ощущалось как расправа.       Но он — они — уже справлялись с подобным. Можно было только надеяться, что это не верхушка айсберга, и Хуа Чэн сам доводил себя до предела, чтобы быстрее справиться с наваждением. Посильнее почувствовать, отрастить шишку, чтобы так же быстро от неё избавиться чуть ли не хирургическим вмешательством.       Он не унимался и всё пытался брыкаться, когда Се Лянь мягко перехватил его запястья. У него достаточно силы, чтобы стерпеть сопротивление, не оставив синяков. Сань Лан поражённо и разрушено моргал, вперив взгляд в то, как с совершенно спокойным, ласковым и совсем не брезгливым выражением ему целовали пальцы и костяшки. — Лучше? — Он был готов, что ему не ответят. Но вид обычно самоуверенного лица, что распадалось, крошилось и опадало, как свинцовые белила на фарфоровых куклах… У Се Ляня нет права на ужас. И уж тем более на жалость. — Ты мне расскажешь, что случилось? — Я… не знаю… Прости… — Всё хорошо. Хорошо, тогда… Совет или просто побыть рядом? — Сань Лан растерянно покачал головой. — Может, тогда, — Се Лянь сделал паузу, взвешивая слова, — «Горькое утешение»?       От дешёвых уличных мясных булочек уже вся квартира — и в особенности сам Се Лянь — пропахли этим тяжёлым пряным запахом. Вместо ответа Хуа Чэн как-то вопросительно хмыкнул. Это похоже на согласие, так что Се Лянь сгрёб его в охапку и вывел на небольшую террасу, сопряжённую со спальней.       Этим летом они хотели разбить здесь уютный садик, чтобы спасаться от жары. Но сейчас это больше походило на склад садового магазинчика. Се Лянь приподнял несколько кашпо, стоящих друг в друге, и достал запечатанную пачку сигарет и зажигалку. Шуршание обёртки, треск колёсика и быстрый вдох.       Сань Лан уселся, опёрся на левое плечо и прикурил от тлеющей сигареты. Сделал он это, видимо, наощупь. Всё равно мало что видел со своей правой стороны.       «Горькое утешение» — вредная студенческая привычка и тоже традиция. Какими бы умными они ни были, не всегда всё удавалось. — Если не знаешь, что случилось, может… ты понял, что сделало хуже? — Я… — Выдох, подкрашенный дымом. — Тебе не понравится. — И всё же? — Ты слишком хороший. — Он хотел вдохнуть табак посильнее, но только закашлялся, содрогаясь на плече. — Прости.       Уже давно стемнело. И если не приглядываться, можно было решить, что небо усыпано звёздами. Но на самом деле это лишь взлетающие или идущие на посадку самолёты, огни подъёмных кранов или далекие зажжённые окна и неоновые вывески. И да, два тлеющих огонька сигарет.       Се Лянь чуть завозился, привстав на колени и обхватив одной рукой голову Хуа Чэна, перебирая мокрые пряди. — Дурачок. Здесь… — Он выразительно тыкнул в самое темечко и подарил лёгкую россыпь поцелуев в макушку. — …нет ничего, чего бы я не любил. И да, мне совсем не нравится, когда мой милый думает иначе. — Слишком хороший для меня… — пробурчал Хуа Чэн под нос, но не вертелся.       Честно, Се Лянь немного запутался. Дело ведь не в ответственности перед «слишком хорошим» и не в том, что Хуа Чэн, как он может считать, не оправдал ожиданий. Если только…       Ох, «для меня».       «Не трогай грязными руками, Хун-эр!» Грязный, уродливый, всегда не такой с такими же грязными руками, прикасавшийся к чему-то хорошему.       Наверняка для него и дверь открыть было испытанием. — Конечно, хороший. — Се Лянь продолжил покрывать голову маленькими поцелуями, далеко отставив руку с сигаретой, чтобы случайно не посыпать пеплом. — Каким мне ещё быть со своим А-Чэном, Сань Ланом… Хун-эром?..       Хуа Чэн глубоко вдохнул, выпустив дым через нос и тут же затянувшись снова. — Гэгэ, здесь же нельзя курить.       Правила администрации, домоуправства, домового чата… Но это их будущий сад. — Как будто тебя могут остановить такие мелочи. — Се Лянь щёлкнул по носу, положив голову на плечо. И тоже затянулся и продолжил шёпотом. — Сань Лан… Так проект всё-таки не одобрили? — Как жестоко. За кого гэгэ меня принимает? Конечно, одобрили. — Хуа Чэн на пару секунд затих под повторяющееся: «Молчу-молчу». — Просто… Сначала они сказали, что концепт хорош… — Он горько и едко сглотнул. — …потому что как никакой другой соответствует «представлениям среднего горожанина или туриста о прекрасном».       Понятно. Вообще архитектурный университет — чуть ли не самое мажорное место в городе. Студенты, привыкшие к золотым ложкам и с пелёнок знающие, как невыгодно гоудун сочетается с кессоном. Образчики изящного, утончённого, врождённого чувства прекрасного и воплощения неоправданного снобизма, получающие образование только чтобы знать, что прораб на стройке очередного загородного дома их не обманывает.       И Хуа Чэн собственной персоной. Иногда скатывающийся в мысли о грязных — метафорически и не только — руках. — И мой самый умный, красноречивый, прекрасный Сань Лан… — Да, переубедил. Но… — Хуа Чэн перебрался на колени, забирая уже вторую закуренную сигарету у Се Ляня. По крайней мере, сейчас он его видел и не прятался. Хотя выдыхать табачный воздух лёжа не очень приятно: дым попадает в глаза и они слезятся. — А если у меня правда нет вкуса?       Все его коллеги такие же, как и однокурсники когда-то. Никто уже не видел в Хуа Чэне «чужака», странного мальчика, второй месяц подряд носящего одни застиранные руками джинсы и серьёзно ругающегося, когда ему в шутку портят последний ватман… Поэтому не особо стеснялись в выражениях.       «Как можно хоть что-то смыслить в архитектуре, если не видел Сент-Шапель?»       «Ну, конечно, что можно хорошего создать, если всю жизнь вокруг видел только трущобы. Искусство не терпит полумер. Только живя на Монмартре…»       «Как же надоели эти выскочки, одна посредственность. Прекрасному невозможно научиться, не видя его с детства».       Несмотря на серьёзность проблемы, Се Лянь не смог сдержаться и хихикнул. «Нет вкуса», как же. — Мне воспринимать это как оскорбление?       Хуа Чэн ошарашенно на него уставился, приподняв брови. Сверху вниз это выглядело даже забавно. А потом развернулся, обнимая и пряча лицо в складках домашней футболки Се Ляня. Тоже пропахшей и запачканной жирным бульоном мясных булочек. — Очень смешно, гэгэ.       Се Лянь обхватил его ладонь с сигаретой и потянулся к своему лицу. Когда он закурил с его руки, на короткое прощание прикусил фалангу пальца. — М, и кстати, Сань Лан очень даже вкусный. — Жалобный стон не заставил себя долго ждать. — Но вообще, я прав. Тебе и мне же понравились эскизы. И после… тебе всё ещё нравится? — Хуа Чэн неуверенно кивнул, не отлипая. — Это потому что Сань Лан — прекрасный художник с тонким восприятием красоты. Так что… Я думаю, что они ошибаются. Так же как и ты, считая, что у тебя нет вкуса. — И считая не только это, строго говоря. Почувствовав где-то в районе пупка, как обиженно дуются губы, Се Лянь поспешил исправиться. — Прости-прости, конечно, не так же. Они полные, набитые дураки, а ты у меня всего лишь иногда и совсем чуточку дурачок. — А ещё они все страшные, невкусные и ничего не понимают. — Конечно-конечно… — Возможно, по инерции Се Лянь гладил по голове в безмолвной просьбе даже так не прятаться. — …ничегошеньки не понимают.       Шёлково пробежавшись по пальцам, Се Лянь вернул сигарету себе в руку. Горький вкус тоже можно делить на двоих. Хуа Чэн развернулся и попытался притянуть за шею к себе, но в этой позе недостаточно удобно получить приветственный поцелуй. Но ему достаточно и суховатого от табака чмока в лоб, от которого дым отскакивал короткими, но плавными волнами. — Гэгэ, и много у тебя ещё «горького утешения» по заначкам? Мы же бросали.       Вообще стоило бы уже возвращаться. Не хватало ещё, чтобы Хуа Чэн простудился, лёжа почти на улице с мокрой головой. — Это единственная. И, знаешь… Наверное, правда, что бывших курильщиков не бывает. — Бывших обид и ран тоже не бывает. Но это не значит, что они навсегда останутся такими же значительными. Се Лянь сделал многозначительную паузу, намекая, что говорил в последнюю очередь о курении. — Но мы ведь можем постараться делать так реже? Мы же не будем всегда и по-настоящему… курильщиками?       Пока Се Лянь говорил, Хуа Чэн перехватил у него сигарету, так же коротко поцеловав пальцы. И хотел было затянуться, но затушил ещё даже не окурок о цветочный горшок. Возможно, на этой террасе всё-таки можно было увидеть звёзды, просто до этого у Сань Лана не было поводов улыбаться. Ответная улыбка напрашивалась сама собой.       Сань Лан хотел что-то сказать, но почувствовал странный запах. И опять дым, от которого заслезились глаза. — Гэгэ? Чем это пахнет? Что-то горит? — Булочки! Я совсем забыл! Твои булочки!       Хуа Чэн многозначительно хмыкнул и позволил утянуть себя на кухню.