Хуа Се

      Облокотившись о стену холла напротив входной двери, Се Лянь уже пару минут гипнотизировал крепкое металлическое колечко с прикреплёнными к ней ключами. Другая рука ныла от острой, свернувшейся и впивающейся ручки увесистого пластикового пакета. Он невольно перекручивал её так, что на запястье образовывались глубокие красные заломы. Или разломы? Изломы? Как же это называется? Впрочем, какая разница, ведь это нисколько не помогало. И Се Лянь что-то ещё думал, перебирал в руке эту злосчастную связку, делал шаг вперёд и отступал, пересчитывал, но всё время выходило то же.       Тяжёлое настолько, что хотелось просто всё бросить.       Думал-думал-думал…       Бросить, но что тогда?       Думал, когда намеренно наплёл, что сегодня у них затянувшийся ланч с коллегами, запланированный ещё очень давно, и было бы невежливо отказываться. Просто забыл упомянуть раньше, делов-то. А что ещё невежливо? Думал и просил, чтобы «дорогой» — боже, откуда только кавычки взялись в голове — не заезжал и остался дома, а Се Лянь сам захватил бы что-то к ужину.       Думал, когда ему было тошно набирать сообщение, как будто муж не заслуживал хотя бы разговора вживую. А не того, что вышло и выходит. Да даже с трудом и выходит. Ещё бы стикер с односложной фразой на холодильник повесил.       На что Хуа Чэн и отреагировал с ожидаемым и тяжёлым опозданием и каким-то дежурным: Хорошо, любимый, отлично провести время <3       Думал, когда по милой — для Сань Лана это же не жалкие попытки? — привычке, выработанной годами дразнилок, неловких проб ответить на все уместные и красноречивые фразочки, отправил:

И что, Сань Лан

не будет скучать?

      

Совсем-совсем?

Нисколечко???

｡ﾟ･ (>﹏<) ･ﾟ｡

      Нет, он правда попытался. Это не его максимум, просто первое, что пришло в голову. Конечно, буду и уже скучаю       И думал, когда опять спустя паузу и несколько раз пропадающую плашку, что собеседник печатает, получил громыхающее, отдающееся в висках: Но тебе честно этого бы хотелось?       Даже без: «Точно-точно».       Думал, когда в очередной раз не нашёл что сказать. Отчего такой вопрос? Почему Сань Лан вообще спрашивал?! Разве и на это требовался ответ?       Почему на всё требуется какой-то ответ?! Уже нет никаких экзаменов, он их проскочил или проскочили за него, Се Лянь порядочный гражданин, чтобы не попадаться на допросы — но вот, пожалуйста!       А в каком-то смысле именно с ответами и объяснениями у Се Ляня напряжённо. Он же думал, что, как бы он это ни называл, оно закончилось, что нет и поводов так думать? Что ему ещё оставалось? Как же глупо, глупо, глупо… — Гэгэ, всё хорошо? Ты какой-то странный в последне… — Ну какой уж есть, мог бы и привыкнуть.       Глупо-глупо-глупо. Невежливо.       Но думал в первую очередь не о бессмысленной прогулке по окрестностям города, когда старался вспомнить новые сплетни о знакомых из офиса, которые потом помогли бы заполнить пространство, заговорить, отвлечь, когда он всё-таки вернётся домой. Какой чудесный воздух, парк после просушки выглядит потрясающе, ого, у Линвэнь всё-таки отпуск, было бы здорово и нам, как считаешь… Се Лянь точно уже не упоминал об этом?       Не обговаривалось, до скольких выдуманный ланч? Или ужин? Се Лянь не уверен, что даже наплёл правдоподобно. Но почему-то уверен, что, если бы он пришёл за полночь, Хуа Чэн, часто игнорировавший обеды, порой и завтраки, а в недавнее время и вечером кусок в горло у него не лез, всё равно ничего бы не ел.       Думал, что делал лучше, просто Сань Лан всё так усложняет. Цепляется за несущественные мелочи, которые не стоили бы — да и не стоят — и внимания, и снова усложняет… Думал и пару дней назад, когда столкнулся со старым знакомым в супермаркете, что неожиданно сделало сильно хуже, и Се Ляня едва ли хватило что-то внятно ему ответить. Вероятно, он сорвался на что-то язвительное или просто беспомощное, потому что сталкиваться с кем-то лицом к лицу — последнее, чего бы хотелось. Слишком близко, слишком пристально разглядывать, так недалеко и правда…       А чего-то всё-таки хотелось.       Запираться в ванной в обнимку с назло купленным конструктором и пачкой чипсов, пока муж крутился и не находил себе места, не зная, что ему и делать: пытаться достучаться, отпереть, потому что у него просто заканчивались безопасные объяснения происходящего, а невозмутимый «ничего не произошло» вид после долго включенного крана вряд ли тут хоть сколько-то помогал довериться — вот, что было по-настоящему беспомощно. Это было так… Так…       Нет, всё хорошо, замечательно, было бы глупо, просто… Он запутался, снова и снова после по надуманной причине одинокого вечера вне дома захотелось убежать, после первой же повторившейся в голове фразы, которая совсем-совсем, нисколечко интонацией не напоминала и самое простое, ёмкое, участливое «Как дела?» от Сань Лана. Хотя и было тем же по сути. Бежать, не оглядываться, затаиться, спихивая в корзинку всё, что попадалось под руку и казалось хоть сколько-нибудь отличным вариантом для совместного ужина.       «Совместного». Зачем это уточнение? Как будто часто бывало иначе.       Думал, и всё равно… Да что ж такое. От бессмысленного перебирания ключи чуть не выскользнули из ладони, и Се Лянь едва успел их словить, почти царапая кожу. Стены не тонкие, за дверью ничего не было бы слышно, но всё же… Почему-то он встрепенулся, как застигнутый врасплох зверёныш.       Один маленький ключик от почтового ящика старой квартиры, отцепить который всё никак не доходили руки. Зачем ему? Если бы он знал. Обычно квитанции за жилищные нужды можно было достать, просунув руку в щёлку, выуживая правда больше рекламных объявлений «демократичных» продуктовых сетей и провайдеров: словно тогда с его скудными финансами хватило бы подключить что-то большее, чем устаревший тариф на сто мегабайт и десять тысяч минут — с кем ему столько разговаривать?       Но однажды пришлось отпирать ключом, вытаскивая что-то мягкое и довольно объёмное — большой комок белой пряжи. Точнее какое-то пушистое рукодельное нечто с огромными глазами, ручками и ножками, к которым была привязана едва ли читаемая бирка, знакомившая Се Ляня с неповторимой «Кракозяброй», рождённой и созданной, чтобы охранять ключи от частых потерь и неприятных разговоров с противным арендодателем, постоянно искавшим, к чему придраться и за что оштрафовать.       Всё-таки минуты исправно заканчивались к концу месяца.       Но только вчера… И позавчера, и позапозавчера, и позапозапоза… и только вот недавним утром, когда Хуа Чэн специально проснулся раньше, чтобы застать до работы, и нельзя было не почувствовать загривком этот преследовавший Се Ляня по пятам взгляд… Ему пришлось буквально наброситься на мужа с поцелуями, прижать к кровати до её скрипа, хотя там и нечему скрипеть, чтобы просто заткнуть, не позволить говорить.       Это же убедительнее? Да, хорошо. Настолько, что Се Лянь не мог держать себя в руках, конечно.       Да и вообще всю неделю приходилось быть слишком… слишком… инициативным. В каком-то топорном смысле, едва ли не грубом. Не то что бы ему совсем это не было свойственно, но есть пределы, которые в голове явно трещали по швам похуже любой плотины при наводнении или шторме. У таких вещей должны быть буферные зоны, не позволяющие зайти бедствию далеко, если он правильно помнил, стоило уточнить у Сань Лана, он точно…       Ах да, вот это называется разломами.       Когда они уже встречались, но Се Лянь продолжал безвылазно убиваться на всяческих работах, Хуа Чэн, бывало, чуть ли не насильно, не слушая слабых возражений напрашивался в гости. И Се Лянь много чего мог ожидать от такого напора тогда, о многом мог бояться и подумать, от чего и смущаться. Но в любом случае он не был готов, что к нему придут с мотком тёмных штор, завернут во все тяжёлые пледы и просто дадут отоспаться, бескомпромиссно охраняя сон.       То есть попросту заслышав через тонкие перегородки от соседей большей допустимой Хуа Чэном громкости шума, он ходил тихо разбираться и доходчиво растолковывать, как нужно себя вести. И это не считая охрану сна гэгэ от самого гэгэ: насколько было неуютно и… нагло? привыкать к такому. Настолько же Се Лянь и поддавался, чувствуя ни на что не похожую безопасность. Успокоение. Огонёк «я» на островке «мы» в злом океане «они».       Если вспоминать слово «омут», первой же ассоциацией будет — «тихий», да и что-то спокойное. Это так странно, если знать, что омуты — пусть и небольшие, но водовороты.       Конечно, Се Лянь просыпался периодически, но нарочно не подавал виду, что уже бодрствовал. Было так мило — и необычно не страшно — наблюдать, что кто-то есть рядом и кому-то легко с тобой, пока ещё и думает о тебе, пока беззвучно отмеряет заварку или что-то колдует в единственном сотейнике, вместо нормальных кастрюль и сковородок, для будущего обеда к твоему пробуждению… Немного стыдно пересекаться взглядами или слышать беззаботное: «А-Лянь, ты мне дыру в затылке проглядишь — там что-то настолько интересное? Отдохнул?»       Но зато… Стоило бы видеть его лицо, когда, неразборчиво попробовав справиться с «кажется, заложившими ушами», Се Лянь как ни в чём ни бывало наивно удивлялся: «Как странно, мир больше не звенит!» Смесь… досады, изумления, сочувствия и хоть какой-то печальной радости, такой, коротящей. Наверное, это тоже про омуты.       Очень похоже на то, как Хуа Чэн раз за разом давал себя побороть в затыкающем поцелуе с продолжением. В спальне, на кухне, в чёртовом «саду», до которого так и не доходили руки, чтобы порядком обустроить, сзади и сбоку, чтобы не пересекаться глазами, на грёбаной дорогущей стиральной машинке с функцией сушки и шестью вариациями деликатной стирки. Боже, дурацкое кресло на колёсиках делало только хуже, постоянно съезжая, спотыкаясь о задиравшийся ковёр. На кухонном гарнитуре, проваливаясь задницей в раковину и утыкаясь краном в хребет, в коридоре, почти, чёрт, на улице, в вечерний час пик, когда Сань Лан просто приехал с работы и ждал у машины… Да и гул в ушах у Се Ляня какой уже день всё тот же.       Но не от чего отвлекать. Нет никакого главного! Зачем, просто зачем?!       Нет, ну почему, просто почему А-Чэн этого не хотел понимать? Се Лянь неосознанно сжал пальцы крепче, проткнув ногтями полиэтилен и дав разойтись одной из ручек. Почему-то он не догадался, что можно взять пакет в руки или просто зайти уже домой, поэтому натянул и перекрутил пластик сильнее, еле удерживая тяжёлые покупки одной рукой. Ах, да, ключи с болтающейся Кракозяброй, обещавшей оберегать от всех бед, но едва ли у Се Ляня получалось отплатить ей тем же.       Приходилось, приходилось… После неудачного вырвавшегося вздоха Се Лянь чувствовал загривком, как Хуа Чэн откладывал телефон, чтобы печально взглянуть и открыть рот… приходилось тотчас остановить, что только может из него вырваться, оседлать бёдра, впиться губами, прикусывать не свой язык. Иначе прорвётся или же… попытается прорваться, даже когда Се Лянь нарочно перекрикивал или, наоборот, в возможно подходящие для аккуратных слов моменты выучено находил все нужные и чувствительные точки внутри…       Это так поразительно — точно знать, как устроен любимый человек. Это что-то ценное, непозволительная роскошь, ставшая данностью.       Или после сопричастного, лёгкого прикосновения к запястью… приходилось быстро перехватывать, разворачивать и фиксировать их у мужа над головой и потом… потом… просто не слышать больше этого мягкого вопроса, совершенно незаслуженного и необоснованного сладкого взгляда и показать уже, что хорошо.       «Приходилось»… Се Лянь и забыл, что обязанности бывают не только про хорошее и приятное.       Эти вкрадчивые: «Точно всё в порядке?»; эти правильные, какие и должны быть от Хуа Чэна: «Гэгэ, я могу чем-то помочь?»; уже не вопросительные: «А-Лянь, тебя что-то беспокоит»; постепенно тушующиеся, вымывающиеся: «Мне нужно что-то сделать? Я должен? Я могу хоть что-то…» — такие громкие, что заглушали гул в ушах.       Нет, не заглушали, это часть, общая какофония воя, трезвон треугольника или что-то на высокой ноте всеобщего дребезжания, когда вот-вот мелодия оборвётся, не достигнув чистого звука. Слегка поднимающийся кран от напора кипятка, это, в противовес привычному, все застёгнутые пуговички, колючий кардиган, потому что забыл кондиционер…       Но правда хорошо. Сань Лан, убеждайся, Се Лянь готов сколько угодно это доказывать, лишь бы муж не сомневался. Хорошо-хорошо-хорошо-хорошо.       Надо ещё? Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо…       Точно достаточно? Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо…       И Хуа Чэн… поддавался. Сначала ошарашенно, возможно, с каким-то расслабляющимся восторгом: «Мне всё-таки померещилось. Но было бы проще, если бы ты просто»… Чёрт возьми, сомневающееся: «Я… не думаю, что это должно быть так. Может, стоит?.. Ты точно?..» Позже внимательно, признающе и упрашивающе: «Если не хочешь сейчас, не надо, делай что хочешь, только, пожалуйста»… И в итоге…       Нет, не верил. А Се Лянь говорил, что всё хорошо. Не раз. Не два. Не десять. Но Хуа Чэн не верил в то, что говорила «чистейшая и единственная любовь всей жизни», да? Сань Лан, ну, почему, зачем ты, почему тебе не хочется, чтобы было, как всегда, как раньше, это же и в твоих… это даже больше в твоих… так что просто прекрати!       Конструкция пакета и так хлипкая, но если его ещё и раскачивать то неуверенно, то заводясь на ровном месте — ничего хорошего не выйдет. Что-то из него стукнулось, зашипело и стало капать на ковролин холла, попутно пачкая штанины. Ну конечно. Только этого не хватало.       Хуа Чэн всё равно не отступал, не переставал так смотреть, не прекращал выглядывать что-то, пытаться прочесть, чего не понимал…       И в итоге стал реже поддаваться. Меньше… провоцировать, что ли. Ну и слово. — Ты же знаешь, что я тебя люблю и ты всегда може?.. — Ага. И я тебя.       И это всё, на что Се Лянь способен? Не договаривать?       Теперь у Хуа Чэна своего рода рефлекс: за попыткой узнать то, что должно быть и так очевидно, за попыткой показать «не знаю, что это, но я рядом» прикосновениями, следовал не ответ, а нарочно сорванный голос и отпаивание ромашкой.       Се Лянь неуютно перетоптался на месте: опять муж был прав, не стоило экономить на обуви и этот «да, ладно тебе, отличный вариант, мне же не марафоны бегать» так предсказуемо до мяса стёр ноги. Хотел же хотя бы захватить пластырь, но всё равно…       В обычное же время Хуа Чэн не упускал возможности показать своё присутствие.       Они вполне могли существовать и прекрасно существуют, когда у двоих нет сил или перенасытились любыми словами за длинные рабочие дни. Тишина — не что-то пугающее или настораживающее, а просто время, когда можно находиться рядом. Или ещё проще: тишина — это тишина.       Без напоминаний или просьб заварить чай, тихо поставить на край стола, если кто-то заработался, и так же безмолвно чмокнуть в макушку, уходя заниматься своими делами куда-то поблизости, в поле слышимости и, в общем-то, досягаемости. Просто лежать на коленях, уткнувшись в свои смартфоны. Активно не помогая, но мимоходом приобнимая или невесомо целуя шею, совсем не отвлекая от дурацкого отчёта о проведённых мероприятиях или очередной пояснительной записки с обоснованием творческого подхода к макету… Тихое подтверждение, что не обязательно разговаривать, действительно обращать внимание, чтобы знать и чувствовать связь, и прочее, прочее…       Тихое напоминание, что не обязательно говорить, чтобы понимать.       Только вот сейчас Хуа Чэн боялся и прикоснуться. Его решительность и смелость, конечно, не имели границ, но… не для всех случаев.       Не потому что обидел, задел, сказал что-то не то. Как он вообще мог сказать что-то не то? Се Лянь не может и представить, что должно с ним случиться, чтобы Сань Лан… Это просто что-то невозможное и непостижимое, как чёрные дыры или масштабы Вселенной, определяемой чем-то большим, чем вся отмеренная световая жизнь. И не потому что… боялся в конце концов оказаться затраханным, хотя всё последнее поведение Се Ляня только к этому и клонило, да и в других обстоятельствах Хуа Чэн был бы рад и сам бы просил, умолял его извести, раболепствовал, да, или как скажешь, или попросишь, просто…       Просто… Хуа Чэн боялся сделать хуже.       Но всё же хорошо. Нет никаких обстоятельств. Замечательно, как и всегда.       Почему Сань Лан этого не понимал и продолжал-продолжал-продолжал смотреть, все его стиснутые челюсти, вся его запавшая складочка между бровей, помятые рубашки на такой же помятой коже, все его тихие шаги на цыпочках и навстречу, как только гэгэ оказывался рядом — вероятно, и всё время, — просто бежали текстовой строкой с субтитрами, кричали: «Пожалуйста, умоляю, скажи, что случилось».       Но ничего, абсолютно ничего не случилось. Если ты сделал шаг вперёд, только чтобы это спросить, можно делать и шаг назад.       Несколько типовых ключей от маминых квартир в разных городах. После случившегося, хоть она и не признавалась, ей неуютно останавливаться в одном жилище надолго. Но всё же мама исправно на всякий случай присылала дубликат Се Ляню или его мужу. И в целом, ей одной никогда не нужны были двухкомнатные квартиры, она сама говорила, что они её… Конечно нет, не угнетают, просто тяжело убираться, но всё равно мама арендовала именно их, чтобы у сына с мужем было своё пространство, когда захотят навестить и погостить. Или, чтобы стучаться к ним и предлагать выпить фирменного травяного отвара на ночь или занести фрукты на резной тарелочке… Сань Лан всё никак не привыкнет к таким сценам «”просто друг” на ночёвке» и каждый раз смущается, совсем и не зная, куда деть ноги на тесной для двоих полуторной кровати в комнате, больше похожей на детскую… Но вообще… «На всякий случай» — какой ещё случай? Может быть, не надо уже никаких случаев?       Нет совершенно никаких случаев, незачем умолять и рассказывать об этом.       Но Се Лянь злился, потому что муж ему не верил. Злился, что не может объяснить так же доходчиво, не может убедить, чтобы ему поверили, как вообще-то безоговорочно, безропотно и просто верили всегда, потому что… Злился, ведь совершенно не хотел, чтобы на — всё чёртово мироздание сбилось, какое уже по чёртовому счёту — предположение или вопрос: «Я же вижу, что что-то не так. Может быть… Проблемы на работе?», у него вырывалось: «Ну, конечно, у меня же не может не быть проблем на работе».       Как и не хотел, чтобы этот разговор вымученно и никому на самом деле не нужно продолжался. Не хотел слушать, что — конечно, он и не сомневался — застывший, словно по голове чем-то огрели и ещё на этом не остановились, вдалбливая наковальней на нижний этаж, как в западных мультиках, Сань Лан не имел в виду ничего такого. Как и не хотел говорить, но сказал что-то похожее на: «Ещё бы. Это же ты».       Сань Лан правда не мог. Это совсем не в его замечательной, чуткой натуре, правда, достойной… но… Ох, но не говорить же об этом так.       У Кракозябры периодически от старости норовили отвалиться ручки, и их приходилось постоянно подшивать, да и вообще бережнее обращаться, лишний раз не дёргать… Вот и сейчас от постоянного долбанного тика ручка повисла на нитках. Нужно потянуть, потом узелок, боже, с каких пор Се Ляню не удаётся попасть нахлёстом в петельку?.. Он настолько не в состоянии что-то дать взамен? Хотя бы неуязвимость для несчастного мотка акриловой пряжи и глазами из таблеточных блистеров? На что тогда Се Лянь вообще рассчитывал?       Ещё один красивый, вечно холодный и небольшой ключ от отцовской банковской ячейки. Он не уверен, что от таких вещей вообще есть ключи, и это не просто красивый, высокопарный жест: «Се Лянь, открой, когда посчитаешь нужным и когда…» Отец не договорил или не хотел, или у него не было слов для отеческих наставлений — вот сын и не открыл, но исправно носил с собой. И, когда тревожился, проверял его, нащупывая связку в кармане. Знать бы ещё, к чему готовиться. И нужно ли? Это прописано в его роли хорошего сына или нужно играть от сердца?       Он получил этот ключик после одного из тренировочных занятий по ушу перед большими соревнованиями. В общем-то, к тому моменту Се Лянь уже был последним и самым способным учеником, о которых говорят не как о «подающих надежды», а как о самой концентрации надежды, которую ждёт только подтверждение, трансформация в... Неминуемый успех, абсолютную веру в него, виват, триумф…       Смешно, что в тот раз отец почти оценил. А может, ему уже просто нужна была пресловутая «гармония покоя и движения», которую Се Лянь не понимал до конца, но как радивый кто бы то ни было мог сочетать в себе. Потом уже было и не до понимания и не до чего. И есть? Стоит ли говорить, что никаких финальных соревнований для Се Ляня и не случилось? Проиграть, даже не участвуя, это так в его стиле. Да сейчас его и тренером не возьмут, ещё и потому что…       Рядом неприкаянно болтался и второй брелок — парный с небольшим магнитом. Такие делают, чтобы связки ключей примагничивались в одном месте и «составляли одно целое», когда оба хозяина дома.       Магнитные брелоки — уже точно совместная находка на каком-то из свиданий на барахолках. Честно сказать, они «спасли» сначала один, но после быстрого понимания сути этой нелепой вещицы… началась «спасательно-поисковая операция» по отношению ко второму брелоку. И это было настоящее испытание: другие барахолки, онлайн-магазины винтажных перекупщиков и перекупщиков откровенного социального хлама, лотковые распродажи в бедных районах…       И наконец ключ от квартиры, которую они так скрупулезно выбирали вместе. Выбирали, оформляли сложные документы на совместную собственность из-за «неофициального» брака и ни разу за это время не поссорились, сколько бы ни накапливалось раздражения от сидения в бесконечных очередях толерантных юридических консультаций и обычных муниципальных учреждений со всеми укоризненными и «понимающими» взглядами на всё сущее. Ни разу не поссорились, выбирая плитку в ванную, ни разу после оформления счетов, несвоевременных болезней, доставок, споров о фильтре для кухонного крана, будто действительно, как уверял Сань Лан, стоило переплачивать за ионообменный, а лучше комбинированный, а не просто довольствоваться угольным. После вечно подводящих грузчиков, налоговых деклараций с таким количеством цифр на номерах бланков и типовых форм, что такого даже не должно и существовать, сломанных колёсиков чемодана, конечно же, каких-то неаккуратно упакованных и треснувших мисочек. Зацепившихся ниток на только что подаренном и купленном в первом попавшемся продуктовом магазине — потому что резко, в самый не подходящий момент, похолодало — свитере, что могло быть последней каплей…       Се Лянь повторял про себя: «Мы против проблемы, вместе против проблемы». Это правильно, да, они справлялись, со многим справлялись.       С упёртыми попытками уйти в фонд с температурой, прятками в туалете или в ванной, чтобы под громко льющуюся воду наконец-то незаметно, не привлекая ожидаемую и бескомпромиссную заботу, высморкаться. С хрестоматийными разговорами, что нужно уже сделать перерыв, а не сгрызать все карандаши в доме перед первыми встречами с заказчиками. Сань Лан всегда злится, когда боится, но его раздражение никогда не выплёскивалось, даже не задевало гэгэ. С SMS-ками от коллег-архитекторов, которые просили забрать и поговорить с запершимся в кабинете рассвирепевшим мужем. Который сам перед собой, а уж тем более перед заносчивыми индюками, не хотел признавать, что ошибки, небольшие провалы — это нормально. Ещё, ещё и ещё…       Да, «Мы против проблемы, вместе против проблемы», «Мы против проблемы, вместе против проблемы»…       Но проблема в том, что никакой проблемы не было. И нет.       Ключ в скважине повернулся нужное количество раз, и совсем неудивительно, что за дверью уже ждали. Возможно, и с обратной стороны двери, если бы Се Лянь поднял взгляд, сквозь линзу дверного глазка было бы видно, что за ним следили. И также возможно, на двери мог остаться конденсат от близкого и чуть влажного дыхания. — Привет. — Хуа Чэн очень старался выглядеть безмятежным в своей самой закрытой для раннего вечера, ничем не примечательной пижаме. Можно подумать, он собирался лечь спать или тоже наплести что-то, но только про больную голову. Не обращающим внимания, как муж прихрамывал, еле держа в руках разорвавшиеся покупки, которые аккуратно и выхватил, быстро и прицельно чмокая в лоб и уходя на кухню. — Устал?       Вот так просто, ничего сверхъестественного. Так и надо. Не глядя, Се Лянь кинул связку к ключам Хуа Чэна, не слыша, как те примагнитились с металлическим щелчком. Это всё гул. Да, именно он. — О, привет! Ты ждал? — Стаскивая обувь и шагая, не сгибая ступней, Се Лянь очень старался не шипеть и уж тем более облегчённо не вздыхать. Это казалось как-то… не к месту. — Не стоило, отдохнул бы.       Проходя в комнату думалось, что и… трепетная и не бросающаяся в глаза, но всё же привлекающая внимание охапка белых тюльпанов как-то тоже… не к месту. Ещё утром не было ни их, ни этой тонкой ниточки аромата, что пробегала по спине.       Вместе с ней Се Лянь уловил что-то мясное и… так пахнет свежая выпечка? Живот слегка закрутило, и в то же время…       Опять, сколько можно. Просил же не ждать к ужину, говорил же отдохнуть — но нет, как же мы будем слушать, ещё чего. Неужели самому не хотелось просто побыть без этой вязкой тишины между фразами, без лишних касаний, будто Се Лянь зашипит, как раскалённая сковородка, если к нему притронуться, без глубоких втягиваний всё время не хватающего воздуха, когда запрокидываешь голову на спинку и прищуриваешься, без самого Се Ляня… Просил же отдохнуть. Как Сань Лан не понимал, просто отдохнуть, не думая о… не вспоминая, да просто не видя его, очевидно, должно быть, уже раздражающего или, что более свойственно, но хуже…       Наверное, тюльпанов всё-таки не было. Или Се Лянь чувствовал сам себя не к месту, чтобы их замечать или задумываться слишком долго, что цветы больше подходят к ранней весне, а не к почти знойному и застойному лету. Легче было бы… не замечать, чем вспоминать о надежде на восстановление доверия, о чём они говорили всеми своими лепестками и упругими листьями.       Язык цветов — забавная штука. Ещё забавнее было экзаменовать друг друга, рисовать самодельные карточки-билеты, не просто коротать время вдвоём, а находить ещё один способ говорить… Се Лянь легко провёл по лепесткам, даже так немного пачкаясь пыльцой, и плюхнулся за обеденный стол. Но лучше бы тишина… — Что ты, как я мог, тем более…       Ну вот. Аккуратный тон, обязательно и деликатно подводящий к чему-то, подобранные, сшитые опутывающей леской и лаской слова. Всё снова начиналось, стоило только переступить порог. Если Се Лянь ударился бы головой о стол пару раз, было бы слишком очевидно? Или невежливо?       Хуа Чэн обрисовал что-то в воздухе, поставив пакет на обеденный стол, не тревожась, что с него капало, да и сам он разваливался, пока Се Лянь, не задумываясь, принялся перекладывать с места на место, будто сортируя, случайные рекламные буклетики от уличных промоутеров, машинально выуженные из карманов. Занять руки, просто занять руки, чтобы не сложить их, обхватывая голову и проламывая пальцами череп.       Вообще в последние дни Се Лянь часто ловил себя на бессмысленных действиях. Более бессмысленных, чем ситуация в которой они оказались. Например, на уборке того, что и убирать не надо, на вытирании пыли чуть ли не до протёртых насквозь столешниц — обязательно протёртых, если бы Се Лянь не бросал всё, отвлекаясь на другое катастрофически важное занятие. Достижение транса и дзена, хвалёная гармония покоя и движения, в которой оставались только движение и ступор, от мытья полов под скрученными коврами или заливания окон стеклоочистителем, что тоже бросал на середине. И в итоге казалось, что с квартиры кто-то собирается вот-вот съехать. Ну или отыскать и выкрасть всё ценное.       Возможно, Хуа Чэн что-то говорил ещё, шурша пакетами и невозмутимо разбирая продукты, расставляя по полочкам по одной позиции, откровенно тянув время, но Се Лянь не замечал. Это… не совсем в его интересах.       Се Лянь попросту устал, и его не хватит так долго переводить стрелки, спотыкаться о протянутые руки и изображать идеального мужа, как с сентиментальных простеньких открыток или пропагандистских листовок. Хотя он мог бы, и стоило бы, может быть тогда… Нет, Се Лянь и думать устал. — …Ну, и ты сам понимаешь, эти последние штрихи и предфинальное объяснение концепции — сплошная тягомотина. — Хуа Чэн говорил небыстро, но всё равно ощущалось много, даже сквозь очередной шелест упаковок и стук баночек. — И буквально последнее, чем мне действительно хотелось бы заниматься. Объяснять чёрт пойми кому, почему ты сделал так-то, а не так-то — это как насильно помещать чужого человека себе в голову ради «чувственной перцепции». Мало кому понравится. — Что-то шипящее в этих звуках и такое же в слишком ровной спине. Может, не произносимых, но подразумеваемых. К месту? Нет, вероятно, это всего лишь последствия гула: на его фоне всё будет казаться не таким. Хуа Чэн разобрался с вещами и лениво облокотился на стойку, будто предлагая варианты развития событий с его участием. — Но, думаю, если я ещё, эм… может получиться неплохо? Да, думаю, да. Наверное, да. Угу.       Всё-таки за шорохом полиэтилена кратко переведённое дыхание затерялось. Как и затерялась способность замечать детали, прилипшие за дверью, где-то в сладком пятне газировки на холловом ковролине.       Так что… это отличная возможность правда быть хорошим мужем, а не притворяться им.       Хоть на самом деле… Почему Се Ляню так противно, опостыло от самого себя? Он же точно делал как лучше и откровенно не врал о своём состоянии, если на то пошло и как его просили. Потому что всё должно быть хорошо. Не пытался отыскать удобоваримую причину, чтобы отвертеться, не говорил о предсказуемых призраках прошлого или «просто плохих днях и плохих мыслях», магнитных бурях, вспышках на солнце... Се Лянь же просто хотел, чтобы ничего не мешало быть как раньше.       Хотел, и когда механически стал вытаскивать из шкафчиков всё то, что Хуа Чэн только что расставил, выглядев, будто тут же и забыл об этом. Хотел, когда подзавис, заглядевшись на мужа, тень которого неустанно следовала как по наведению, и аккуратничал, передвигаясь по кухне и его не задевая. Это же… совместный ужин.       Почему вообще Се Лянь размышлял так, терзал себя, всё же… хорошо? Ему всегда придётся шугаться своего же любимого человека?       А в итоге получалось, что этими попытками «раньше» так явно выделялось от «сейчас». Ох, нет, если и он не сможет заставить себя поверить, это будет мучительная катастрофа. — О, ты покажешь? — Да, проект. Вот, оно. Это действительно самое важное, что дошло к нему сквозь пелену и электрический воздух шкурного страха дотронуться. Се Лянь, не дожидаясь и не оборачиваясь, пошёл к видневшимся разложенным и уже подмалёванным бумагам. Работать в гостиной, за низким журнальным столиком неудобно: у них же не просто так есть свободная комната под кабинет. Просто в нём хуже слышно входную дверь, да. Так предсказуемо. — Уверен, как и всегда что-то великолепное.       Хуа Чэн, словно бы этого и ждал, ритмично постукивал по столу за спиной и постепенно наращивал темп, то и дело сбиваясь с предположительной мелодии. Наверное, это и выглядело так. Очевидно, творчество — один из козырей его привязанности.       Если не думать, почему, так чудесно, что Сань Лан в любой ситуации восприимчив к добрым словам. Будь то наивная мелочь, брошенная на прогулке мимоходом, стоит пройти вдоль какой-нибудь витрины: «Думаю, тебе подойдёт вот это, будет отлично смотреться. Хотя на тебе всё отлично сидит». Или серьёзная «душеспасительная» презентация на ноутбуке с анализом одного из старых проектов, отказ от которого и привёл к запиранию в бюро, почти перевёрнутым столам, разорванным и разбросанным черновикам и дёргающимся глазам коллег. Не просто слайды «Ты всё равно умничка», хотя были и они, а серьёзные искусствоведческие аргументы, описывающие значимость и культурологическую ценность и путь чуть ли не от наскальной живописи или изобретения папируса.       Просто искреннее внимание, замеченность, которые всегда делали лучше и сохраняли «хорошо». От него так мало требовалось.       Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо…       Пусть даже Хуа Чэн мог хоть тысячу раз ему не верить, тот факт, что он старался показать свою лучшую «всего лишь подделку», чтобы поднять настроение…       И тот факт, что он знал, как Се Лянь реагировал на его успехи, радуясь, как за свои, поэтому и мог предположить…       Се Лянь был уверен, что увидит на листах какие-нибудь рожицы. На макетах для понимания масштаба здания рисуют антураж, экстерьер, демонстрирующий, как объект впишется в ландшафт. И стоило ожидать, что среди всех бедно прорисованных фигурок будут два человечка с длинными волосами, красных и белых одеждах, и один обязательно будет чуть выше другого. Обильно детализированные, держащиеся за руки или кормящие друг друга палочками Pocky. Или Хуа Чэн чуть спрятал бы их за живую изгородь из обязательно цветущей вишни. Или в прилежащей узкой улочке сделал бы тёмный переулок с граффити с наивными каракулями «XL + HC». Или «GG + SL» — да, больше похоже на правду.       Не то что бы этого никогда не было раньше, и Се Ляню требовалось всех усилий и контроля над телом, чтобы на публичной презентации не рдеться от вопроса, что же это значит, от какого-то слишком внимательного к деталям кошелька.       В проекте всё это было. И ещё Се Лянь увидел то, что всегда казалось ему крайне очаровательным, очень личным и подтверждающим, но теперь… Хуа Чэн, нет, даже Хуа Се Чэн, всё-таки… Как он мог даже вообразить, что он не… Не успев сесть, чтобы рассмотреть поближе, Се Лянь дёрнулся, ударяясь ногами о журнальный столик, едва не зашипев и не сбив его. — Ага, очень красиво. — Как подошёл, так и отбежал в кажущийся тесным уголок кухонной раковины. В которой и грязной посуды-то не было, но это такие мелочи перед необходимостью тут же выкрутить кран и, обливаясь, перетаскивать её с сушки. — Будешь ужинать? Разложишь тарелки, я пока помою тут.       Хуа Чэн всё это время лишь переминался на месте, как неуклюжий подросток, не знающий, что сделать со своими конечностями. То складывал руки в карманы, то почти шагнул, превращая неловкое движение в топ носком. Он запутался в них, как запутался во многих вещах, опасливо подходя сзади и кладя подбородок на плечо: — Гэгэ, если ты не хочешь или это перебор… — Руки, обнимающие на талии казались больше путами, удерживающими на месте, сколько бы Хуа Чэн ни поглаживал и ни тёрся щекой о щеку. — …я же совсем не против, не настаиваю… Просто…       Се Лянь прекрасно знал, что значит быть «Се». Он очень много это демонстрировал в последнее время.       Вода ледяная, и от напора уже и рукава по локоть мокрые. Се Ляня это не смущало, тогда и Хуа Чэна, положившего руки на другие, чтобы мягко прекратить бессмысленное представление, тоже. Почему нельзя так всегда. — Хуа Чэн. Не надо. — Се Лянь попытался отодвинуть его щеку холодной рукой, на что Сань Лан лишь упрямо прижался крепче. — Ничего такого, ты всё сделал, как хотел, и мне всё нравится. — Челюсть у уха клацнула, но Хуа Чэн попытался взять себя в руки, что-то жалобно промычав. — Правда. Если хочешь сказать, что я веду себя странно, тогда не надо.       В какой момент Се Лянь весь стал звучать так беспомощно и жалко? — Если не хочешь, чтобы я говорил, не буду. Но это не отменяет…       Се Лянь пробормотал: «И почему всегда я? Это какое-то проклятье. Почему всегда я что-то не так»... Но Хуа Чэн не услышал за шумом воды или просто притворился. Привычка заразительная. И его руки последовали за руками Се Ляня, когда тот, нарочно сильнее гремя посудой, начал её намывать до противного скрипа. Краем своей же уличной одежды. — …того факта, что всё хорошо. Просто я плохо соображаю на голодный желудок, — на что Сань Лан только цокнул.       Опять не верили. И, не реагируя на вялый протест, Хуа Чэн потянулся выключить кран. Се Лянь мог проявить настойчивость, упрямство, силу, в конце концов, но не стал, придавленный головой на плече и одинокой свисающей каплей на кране. Кстати, надо бы проверить сантехнику на налёт везде, может быть, заказать то навороченное средство из рекламы… Или ему надо толкнуть, закидывая на стол и разводя ноги, или… как же не хочется. — Да? Поэтому Линвэнь взяла отпуск в разгар своего благотворительного турне, о котором ты говорил еще месяц назад. Или поэтому ты накупил конструктора и оттачивал приёмы на нём, когда встал посреди ночи. — Сань Лан мягко его развернул, игнорируя и звон чашек в раковине, и дрожащие руки. — И определённо из-за этого ты моешь чистую посуду, и у нас на ужин лакричный мармелад, табаско с истёкшим сроком годности и, эм… — Одной рукой Хуа Чэн потянулся к шкафчику. Очень драматично и театрально, какая сцена. — … кошачье сухое молоко для прикорма.       Зажатый в угол Се Лянь просто не знал, куда смотреть, чтобы не натыкаться на Хуа Чэна. Его волнующееся и до боли знакомое всё слишком давило, и когда Се Лянь выбирал пялиться на дурацкий пижамный принт. — Даже если и так, ты же знаешь, какой я рассеянный и неуклюжий временами. — Се Лянь попытался юркнуть под руку, но его перехватили, фиксируя на месте. — Эм… Ох, что бы я без тебя делал…       Глубокий-глубокий вдох, и Хуа Чэн вновь прильнул и обнял, располагая голову на уже привычном месте. Он молчал, да и Се Лянь не лучше. Ему так этого не хотелось, просто не оставалось выбора из-за того, что уже, достаточно настоявшись, кипело и булькало в Хуа Чэне.       Однако ему дали пространство, нарушая его только мерными сглатываниями, отпечатывающимися на плече, и неуверенным брожением по спине и тыльным сторонам ладоней. Но Се Лянь мог смотреть только на отрисованную презентацию, даже с расстояния примечая цветы на вишне, клумбочки с чем-то белым и маркировку с названием и указанием авторства.       «Мы вместе против проблемы», «Мы вместе против проблемы».       И, ну… Муж, возлюбленный — боже, да как угодно, — Хуа Чэн, Сань Лан, А-Чэн — ему не враг. Но сам вопрос, который вот-вот… — то, от чего Се Лянь устал и что просто выбивало из колеи… Хуа Чэн зашептал: — Давай поговорим. — Он не остановился, почувствовав, как тело под ним остолбенело. Опять. В который раз. В такой позе и не получится отвлечь чем-то другим, но Се Лянь даже и не думал об этом. — Это из-за проекта? — Се Лянь задрал голову, нечаянно поцарапав щёку мужа серёжкой и ударившись о шкафчик, с силой сжал веки и приглушённо завыл. Если бы его руки не были под руками Хуа Чэна, Се Лянь бы туго закрыл ими уши. — С ним что-то не то?.. Я что-то?... Я же проверил… Или всё-таки…       Не понимая, что делал, Се Лянь попытался оттолкнуть, но на деле просто завертелся, выскальзывая из рук на пару шагов. Получилось что-то опять жалкое, пусть Хуа Чэн и поддался, тупо глядя на мельтешившего на кухне мужа, уже не знавшего, где ему безопасно пристроиться. Не то что бы у Хуа Чэна с этим было как-то складнее.       Сколько, ну сколько можно?! — А если я скажу «да», что ты сделаешь? Решишь, что я завидую? И будешь ещё говорить, что нечему завидовать? — Се Лянь уже не мог обращать внимания на побитый взгляд и закушенную губу, будто Хуа Чэн сказал что-то лишнее или у него во рту очаг смертоносной лихорадки. Он просто не смотрел, разрывая упаковку отвратительной лакрицы и высыпая её в одну из мыльных тарелок. По большей части мимо. — Что всё это ерунда, безвкусица, что я такой ненаглядный, самый-пресамый, невероятно умный, талантливый, лучше всех всё знаю и справился бы лучше? С таким-то плёвым делом? Так? — Хуа Чэн открыл было рот, но Се Лянь даже спиной это почувствовал, резко подняв руку в жесте «Хватит, нет». — Или что? Откажешься и бросишь всё? Всё, что делал, к чему готовился… сколько? Я забыл, напомни, пожалуйста… — «Что я делаю, что я делаю»… От смены позы боковым зрением он мельком заметил мужа, выглядевшего точно так, как он и боялся, решая, что правильнее выбрать молчание. Точно так, как Се Лянь никогда бы не хотел, чтобы тот выглядел. Он отмахнулся от мысли быстрее, чем она успела его поглотить. — Ах, да! Полтора года?! — Не затрагивая Хуа Чэна, он достал жестяную банку с прикормом и засыпал лакрицу ею, царапаясь фольгой. Попутно прилипая к банке из-за лопнувшей газировки — Се Лянь чертыхнулся под нос. Следом резко отмахнулся и от инстинктивных порывов Хуа Чэна проверить, всё ли нормально и не больно ли. — Так ты себе это представляешь? Мне что-то в голову ударило, и вот мы с тобой улыбаемся, хохочем и разводим костёр посреди комнаты или льём бензин на сковородку и сжигаем венец твоей карьеры?... — Хуа Чэн просто стоял и стоял. Его глаз то расширялся, то терял всякий цвет. Руки то скрещивались на груди или поддерживали себя за талию, то сжимались в кулаки с острыми костяшками. — Открою секрет, который совсем, чёрт возьми, ничуточки не секрет: я не справился бы и никогда бы не справился…       Когда в ход пошёл табаско, Хуа Чэн, оттаяв из своего оцепенения, оказался рядом, вытаскивая тарелку из-под рук одним жёстким движением. Се Лянь, никогда не ожидавший сопротивления, поднял глаза, их взгляды пересеклись.       И это… не злоба, конечно, но какое-то напряжение, искрящийся ток… вероломства, предательства. Непонятно чего правда. — Прекрати.       Се Лянь продолжал говорить и пытаться отнять, перетянуть тарелку, пропуская мимо изнурённость и муку в дорогом голосе. — …Но ты так не решишь. Потому что дело не в проекте. И дело, ха, точно уж не в тебе. — «Что я делаю, что я делаю, что я делаю?».. Хватка Хуа Чэна внезапно ослабла, и Се Лянь едва не упал, засыпая, погребая себя таким же ничтожным подобием ужина. Чёрт, он даже не подумал достать вторую тарелку, какой же он... — Прости, но уж придётся мне поверить. Ни в чём не дело.       Вид выброшенных на берег рыб, хватающих воздух — тоже что-то из западных мультфильмов. Только у рыб нет ног, чтобы так же натурально, заплетаясь, отшатываться от ошпарившего, но не наводившего прицел на целый экран. — Но я… верю тебе… — Его брови неестественно надломились на лбу. — Гэгэ, прекрати, пожалуйста… — Правда, что ли? Тогда что я должен прекратить? В том-то и дело, что нечего прекращать. Потому что всё — всё! — нормально.       Се Лянь вырывался, и тогда его схватили за запястья, пригвоздив к столешнице. Сань Лан так близко, что очень знакомо. Сань Лан так близко сорвался на крик, выглядя в какой-то степени и для кого-то угрожающе, из-за кого бы стоило сорваться в светлое место, выбрать другой переулок — что-то… неправильное и пугающее этим. — Это прекрати! Хватит! Не надо! — Встрепенувшись, Хуа Чэн переместился и со всей энергией вырвал посуду, чтобы плюхнуть её в раковину, дребезжа и едва не разбивая. Трещины точно должны появиться. Се Лянь почему-то подумал об измельчителе отходов, на котором тоже когда-то настоял Хуа Чэн. Оказалось хорошей штукой и, что главное, очень громкой. — Мне, конечно, безумно льстит, что дело не во мне…       Не отвечая за свои действия, а подражая им, Се Лянь потянулся, чтобы ваза с тюльпанами повторила учесть лакричного ужина. Это пора прекращать, прекращать, прекращать… — Ой, всё, не начинай…       Ожидаемо, его перехватили, намертво оставляя цветы на месте, да и Се Ляня тоже. Наверное, у него останутся синяки, но они мило и незатейливо накрылись потрепавшимися лепестками. — … Не начинай, не начинай — я ещё даже не начал начинать. Если «не начинай», значит, есть что начинать. — Он тыкнул Се Ляню в грудь, его же рукой. — А тебе вот пора уже заканчивать с этим. — Хуа Чэн не контролировал силу, с которой держался за мужа, и какое-то осознание ударило его, заставляя ослабить пальцы. Пусть Се Лянь и не произнёс ни звука и не дёрнулся. — Это же я, всё ещё просто я… Почему тогда?.. — Он выглядел, будто лихорадка уже охватила зону поражения или он может заразиться и жалким видом и изнеможённо рухнуть на колени, чего Се Лянь уже сам просто не мог допустить, пригвождая к месту отчаянным холодным взглядом. И это всё… Се Лянь так не хотел, чтобы Хуа Чэн унижался, а в итоге… В конечном счёте, произносимое не противоречило искреннему желанию всегда быть рядом. Но желание должно быть взаимным, а Се Лянь… — Гэгэ, пожалуйста, не молчи. Если хочешь, чтобы я не лез, говори прямо, я и слова не скажу. Замолкну хоть на всю жизнь, и мы больше никогда не поднимем эту тему. Просто скажи мне чёткое: «Нет», «Нет, Сань Лан», «Отвали, не твоё дело», да хоть «Сань Лан, фу!» Могу переехать на диван хоть на всю жизнь. Не хочешь видеть? Это тоже не проблема. — Нет, нет, нет, боже, что Се Лянь натворил. Только не это, почему он не мог остановиться, не мог прекратить поток картинок в голове с ужасными очередями на переоформление имущества, выписывания из страховки, на разговоры с мамой, как вообще это произошло, на причитания «вы были такой замечательной парой», на возвращение по собственной сдавленной воле подарков, включая чёртову Кракозябру, на «если и вы, теперь я не верю в любовь»… Он даже брелок не смог сохранить. И это злило так, что Се Лянь либо взорвётся, либо разрыдается как младенец. — Хочешь — ударь, не знаю… На! Куда угодно, давай! Накричи по-нормальному. Сколько хочешь кричи. Хочешь — давай посудой кидаться, да можешь мне хоть всю об голову разбить, но, пожалуйста… Пожалуйста, хватит вот этого. Я уже не мо…       «Мы против проблемы», «Мы против проблемы» споткнулось об откровенное бессилие в голосе и влагу в глазу, что и не собирались смаргивать, не замечали. Се Лянь вывернул ладони, обхватив мужа за щёки. Нежный жест, если бы его не смывала волна безысходности впивающихся до следов пальцев. — Сань Лан, пожалуйста, умоляю: поверь в то, что я говорю. Всё в порядке, честно. Ну что мне ещё сказать, я правда уже не знаю, пожалуйста, всё хорошо, не надо, ты ни в чём…       Но даже такие следы вымываются. И перманентные маркеры вымываются, и татуировки, и горы становятся ниже, и люди стаптываются… — Да блядь! — Хуа Чэн втянул воздух сквозь зубы, не собираясь скидывать ладони. Это вышло само. — Хватит повторять, что «всё нормально». — Он сорвался с места громкими шагами. Как перевозбуждённый ребёнок с избытком энергии или просто человек, когда чувств досады больше, чем может поместиться. Не кухня, а какое-то минное поле или бойцовский ринг. Наверное, и не существовало возможности прекратить это безболезненно. — Нормально, нормально, нормально… Я, может быть, слепой, но не глухой.       Да, блядь! Се Лянь ударил по столу, отчего цветы замотало в сторону, как при землетрясении.       И перед глазами почему-то промелькнула картина, как будут воплощать макет Сань Лана. Такой огромный тяжёлый шар на цепи раскачается со всей дури, чтобы попасть прямо в… — Вот не надо, пожалуйста, вот этого. «Слепой» — что за чушь ты вообще несёшь?! — Уязвимость, уязвимость, уязвимость. — И это тебе пора прекращать: «Всё хорошо?», «Точно всё хорошо?», «Точно-точно всё хорошо?», «Точно-точно-преточно всё хорошо?» — Я услышал, что «ничего не произошло». Но я вижу, что это не так. Называй это как хочешь. Но если тебе надоело слушать, как мне не всё равно, тогда, блядь, скажи, что не так. — Хуа Чэн сделал паузу, будто задыхался, не в состоянии нормально вдохнуть. — И тогда мы обязательно!..       Они так близко и, как бы приземлённо ни звучало, до Се Ляня долетала слюна. И всё же… — Всё так. Всё нормально. Может быть, мне просто сказать: «Бла-бла-бла, я сумасшедший, но мой муж мне не верит и хочет всё испортить, сделав так, как мне, безумному, душевнобольному, хочется». — Венка на виске Сань Лана даже слишком неестественно вздулась. Когда он был таким красным? Он так умел раньше? — Или лучше: «Да, в проекте», «Да, потому что я неудачник», «Да, в архитектуре»? — Неожиданно Хуа Чэн обхватил себя руками. Жест почти оборонительный, во что Се Лянь не мог не ткнуть. Ожидал ли он этого? Хотел ли? — Чтобы ты перестал спрашивать? Всё? Так легче? Успокоился наконец? Да, Сань Лан, в архитектуре, в успехе, в ёбаной фамилии Се. Теперь доволен?       Нет, не доволен. Сань Лан просто разбит, разломлен. Раскололся, и его можно было смести метёлкой в совок и выкинуть в измельчитель в раковине. А на месте руин всегда появляется что-то новое и неизведанное тем, кто превратил прошлое в развалины. — Я понял, всё-таки в прое... Но я же… — Тут нечего понимать, — в очередной раз перебил Се Лянь, — ты выдумываешь проблему буквально из ничего. «Мы вместе против проблемы» — нет. Ты один против проблемы, которой не существует. — Прикуси язык, прикуси язык, прикуси язык. — Почему ты просто не хочешь мне верить, что всё хорошо?! Зачем тебе эта драма на ровном месте, а? Всё хо-ро-шо.       Как было бы здорово отмотать время назад. Хотя бы на полчаса, а лучше на неделю, ещё лучше лет так на десять. Се Ляню просто физически не хотелось находиться в этой точке. Чтобы этого не было, не было, не было… — Да почему тебя это так волнует?! Ты же… — Ничего меня не волнует, всё в порядке, в самом порядочном порядке, хватит уже… — …Ты же, блядь, никакого даже отношения к этому не имеешь.       Даже если что-то мелко порубить и уничтожить, мелкие частички всё равно останутся в воздухе. Так что можно отравиться ядами, даже если видимой проблемы нет.       Се Лянь… молча развернулся. Хотелось уйти, бежать и укрываться. Это не попытка спрятать лицо, это не поражение, это не шанс не видеть то, во что превратил Хуа Чэна. Это не возможность притвориться, что, если не видишь, как муж застыл и действительно испугался, но не потому, что именно он сделал хуже, а просто потому, что сделал хуже гэгэ, тогда этого нет. Это точно не… И ещё сказал…       И, ну… Се Лянь же в каком-то смысле хотел не иметь к этому отношения, чтобы не испортить. Так что… всё верно, всё… идёт почти как надо. Ничего не бывает идеально, верно. — Гэгэ, я... я не это хотел… — Ему будто стекла в горло насыпали и прицепили к лодыжкам всё те же мультяшные кандалы с огромным шаром. — Я не имел в виду, я хотел сказать, что… Просто ты…       Хуа Чэн попытался пойти за ним, но… — Просто я. Хватит. Хотел, что хотел. Поговорили, — голос ровный, как и дыхание. По крайней мере у него. Или Се Ляню так кажется. — Как там говорят? Дать друг другу пространство, чтобы подумать? Мне нужно пространство.       Се Лянь хлопнул дверью спальни, практически у его носа.       За кровью в ушах он слышал шорох, как будто Хуа Чэн потянулся к ручке или хотел постучать, а потом — ничего, совсем.       Вдох и выдох. Всё будет как раньше, если Се Лянь просто не даст больше слабину. Ещё больше слабины. Всё в его руках. Он просто накрутил себя, находясь в комфорте и любви, а потом… предал своим чувствам слишком весомое значение. Потому что спустя годы брака привык, что они имеют значение.       Боже, какое же Се Лянь посмешище. Что бы ни попадало ему в руки, всё в конечном итоге окажется…       Нужно срочно себя чем-то занять, чтобы не сорваться и не нести ещё больше жестокой чуши. Просто чтобы не… Се Лянь парой надрывных движений вытряхнул вещи из шкафа, оправдывая себя тем, что это не он закатил истерику и скоро будет по-идиотски бить кулаками в стену, а они так и не подготовились к лету.       Не разобрали шкаф от зимних вещей, вообще не подумали об отпуске, не купили рассаду и землю для террасового сада, и не вспомнили о возможных вступительных экзаменах для Се Ляня — всё было занято работой. Его мероприятие, каких только трудов раза с третьего стоило доказать свою «состоятельность» перед городскими властями.       «Состоятельность, как же, будто я вообще хоть что-нибудь в состоянии», — бормотал Се Лянь, комкая колючий свитер с задней частью оленя, обмотанного гирляндой, и бросая его в сторону навалившейся кучи для переезда в кладовку. «И что, ты тоже голову потерял? Свою половинку? Ха, как знакомо», — добавлял он, закапываясь в вещах в поисках парного свитера с мордой оленя с красным носом и той же гирляндой на рогах.       Проект Сань Лана, к которому он так долго шёл, доказывая свой талант, выигрывая кучу тендеров… И вот уже совсем скоро это будет состаявшаяся надежда, виват, триумф, ничем не омрачённый и незапачканный. Ох…       И что это ещё? Брюки с карабинами для скалолазанья, которым он когда-то хотел заняться, но забросил? И, чтобы не напоминать о грустном, Хуа Чэн засунул их на самую дальнюю полку — как ожидаемо. Конечно, Се Лянь много что собирался, да мало что сделал — ещё более чертовски ожидаемо.       А может… рассказать? Нет, естественно, это всё дурь и блажь, просто… Нет, он извинится, как и должен, и всё будет хорошо. Конечно. Это было… отрезвляюще.       Стало душно от тупого кола под рёбрами, и Се Лянь аккуратно приоткрыл дверь, чтобы случайно не задеть Хуа Чэна. Но путь был свободен, и из коридора мужа не было видно — правда, дал пространство. Очередная чушь из его рта.       И всё же?.. Хуа Чэн не рассмеётся, всё поймёт, может быть, пару раз рвано вздохнёт — но поймёт, как постоянный обитатель мыслей, знающий, что и на какой полочке там лежит. Как будто Се Лянь сам знает, что творится у него в голове. Боже, да лучше бы не понял! Прямо сказал, что должен бы думать в такой ситуации, и всё бы само собой устаканилось.       Ну почему муж такой…. такой понимающий и добрый?! Это сплошное наказание.       Сейчас было бы в сто крат лучше, если бы Хуа Чэн отступил от своих вопросов, едва почувствовав, что Се Лянь со своим бредом угрожает его будущему — ну что ему стоило? Все были бы в выигрыше. Даже его мягкое сердце без рыхлых терзаний.       «О чём я только думаю, как же всё это глупо», — бурчал Се Лянь под нос, запивая оставшееся, периодами вспыхивающее раздражение водой из фильтра, на котором настоял Хуа Чэн, параллельно поправляя тюльпаны, подаренные Хуа Чэном, в вазе, выбранной им же и стоявшей на столе, что опять и снова придирчиво выбирал муж, перечитываясь форумами с отзывами и интересуясь, настолько ли он крепкий, чтобы выдержать… Явно крепче, чем…       Сама эта ваза — один из символов непрошибаемой надёжности Хуа Чэна и такой давний подарок. Ему нравилось дарить цветы. Се Ляню нравилось их получать, хотя у него даже не было куда их ставить, так что в ход шли банки из-под кофе, тубусы от чипсов, что были не совсем грязными, чтобы забрать с горки мусорного контейнера. А потом была ваза. А когда по своей неуклюжести Се Лянь её разбил, он разрыдался, не в состоянии себя сдерживать.       И что изменилось с тех пор?       Парень, будущий муж, муж так много ему давал, так много замечал и делал лучше и легче Се Ляню, чтобы в конечном итоге ему же и приходилось утешать и обрабатывать глубокие порезы на пальцах, о которых Се Лянь даже не удосужился позаботиться сам. И да, не покупать новую, а склеить старое.       Не нарочно Се Лянь перевёл взгляд в раковину, встретив всё-таки разбившуюся тарелку. Он неразборчиво хмыкнул.       А мог ли не заметить, могло ли сработать? Но это совсем не в его, наверное, даже сущности. На что Се Лянь надеялся, думая, что сможет просто проглотить свои сумасбродные капризы неудачника незаметно от человека, который непринуждённо и инстинктивно всегда выбирает находиться в любом пространстве так, чтобы Се Лянь не попадал в его слепую зону? Обходил на прогулках, возможно, забавляя прохожих, появлялся из рядов супермаркета только со стороны здорового глаза, в конце концов, спал с правой стороны, чтобы и на спине видеть мужа.       Получается?.. И не было другого варианта, Се Лянь всё равно бы испортил?       Как же много ему, а Се Лянь?.. Ах да, сказал, что Хуа Чэн один.       Когда он вернулся в комнату, его мысли в мгновенье прояснились, потому что одна из картинок стала реальностью. Хуа Чэн как-то прошёл мимо, возможно, просто решив убедиться, что Се Лянь не делал ничего страшного в комнате, пытался оценить состояние без вопросов, обдумать свой дальнейший план действий по примирению…       Но в итоге просто лежал, продавливал кровать своим весом, зачем-то вытянув перед собой ладонь и тупо уставившись прямо. Без злости, раздражения, усталости, разочарования или обиды. Просто никак.       Се Лянь, не очень понимая, зачем, посмотрел в ту же сторону, будто ожидая наткнуться на призрака. И в итоге — груда вещей, накиданных около небольшого чемодана. В нём они перевозили последнюю партию вещей, прежде чем наконец оказаться дома.       На самом деле, до переезда Се Лянь уже много времени не знал дома со всем этими вытекающими чувствами безопасности, спокойствия, принадлежности… Хуа Чэн, наверное, никогда и не чувствовал. Но с последним чемоданом не самых-то нужных фоторамок и кухонной утвари с овощечистками, на котором болталась вторая Кракозябра, сделанная уже Хуа Чэну для ключей от первого собственного кабинета в бюро…       Уже в лифте, измученные, но довольные отражаясь в зеркале, они выдохнули: почти дома, где уют и интим в самом не пошлом смысле достигался и находился в другом человеке.       На общей супружеской постели безвольно лежал Хуа Се Чэн. Сань Лан смотрел сквозь, но его глаз иногда фокусировался на собственном пальце с выбитой татуировкой бесконечности, а потом снова на наваленных вещах и глупом брелоке из акриловых ниток.       Почему он?... Зачем?.. Это же выглядит как… — Боже, Сань Лан, нет-нет. — Нет, нет, нет. Се Лянь, наверное, впервые за несколько дней оказался действительно рядом, стараясь закрыть собой то, что наводило на плохие мысли и делало больно. Или… так он делал ещё хуже? — Я никуда не ухожу, ни за что, как ты мог…       Действительно, как же он мог решить. Се Лянь прикусил язык, проглатывая шипение и инородный треск соскочивших зубов.       Хуа Чэн должен был сконцентрироваться на нём и совершенно резонно сказать: «Да? И как ещё и это я должен был понять?» Но этого не произошло. — Хорошо. — У меня и в мыслях не было! — Се Лянь придвинулся ещё ближе, уже откровенно не давая видеть ничего, кроме своего лица, и стал покрывать Хуа Чэна маленькими, беспорядочными поцелуями. — Вообще, ни за что!       Ещё одна попытка сделать так, чтобы его послушали. Лоб, щёки, подбородок, скулы, провисшее веко — Хуа Чэн доверял свою слабость и ранимость, даже когда от него отдалились, и он совсем не знал, что и ожидать за каждым следующим словом, даже не знал почему… Чтобы в итоге… — Угу, спасибо, — вышло вместо ответа на попытку поцеловать в губы, хотя Сань Лан и не отворачивался, обмякнув, как шарнирная кукла, сорванная с лески. Снова-снова совсем не так… — Ты… мне не веришь? — Если бы Се Лянь спросил, не против ли, не противно ли, что он так вторгался к Хуа Чэну, последовало бы бесцветное утверждение: «Я же говорил, что ты можешь делать со мной что хочешь». Это не должно было сочетаться с туго и неправильно застёгнутым воротом, туго давящим на шею, но сочеталось. Случайно Се Лянь различил заросшую паутинку глубоких шрамов под глазом, ощущая, что там есть новый, непроявившийся, но нанесённый его рукой. — Я правда никогда бы так… Никогда!.. — Верю. Я не сомневаюсь.       Он и не ждал другого ответа… Менее отвратительно на душе, сворачивающейся узлом, как при изжоге, Се Ляню не стало. Как минимум потому, что Хуа Чэн был бы согласен и на подобие холодного дома без уюта, что Се Лянь устроил. На то подобие доверительных отношений, что Се Лянь воздвиг на базе их откровенности и облегчения. На то подобие супружеского секса, лишённого интима, к чему Се Лянь склонял, не желая признавать очевидное. Человека, с которым они друг для друга — безопасное место.       Как почти приближающийся максимум, он снова сделал больно, даже не задумавшись. — Тогда, может, Сань Лан… — И вот, все его частички выкрашивались в слово «пожалуйста». Он бы заплакал, если бы было чем. Се Лянь наклонился, чтобы соприкоснуться лбами, прежде невесомо убирая с лица прилипшие пряди. Холодно и безмятежно — наверное, хлестал себя ледяной водой, чтобы прийти в чувства. Ах, да, чувства. — …мы можем поговорить?       Всё равно муж выглядел как фраза: «Ничего страшного, полежу и встану». И для кого, спрашивается…       В ответ — усмешка без улыбки и серый кивок, как будто Се Ляня боднули. Даже когда глаз напротив, зрачок в нём не стал более осмысленным или цветным. — Ну-у… мы поговорили. — Действительно, поговорили. Он не хотел, но сильнее лягнул носом. — Да и вот сейчас ты со мной разговариваешь. Это уже больше, чем в последнее время.       Тяжёлый неоднородный выдох, вероятно, чуть согрел механически двигавшиеся губы, а хватка на лице давала осесть реальности.       Так хотелось сделать что-то, чтобы в один момент откатить всё к тому, как было. Се Ляню невольно представилось, как Хуа Чэн всю жизнь будет так же лежать, не двигаясь и отращивая пролежни, а Се Лянь станет срезать их ножичком, делая правильно, но больно, кормить с ложечки, потому что Хуа Чэн и не стал бы ничего делать для себя. Не из упрямства, не из вредности за свою побитость, а просто… Пока они оба окончательно не потухнут. Потому что он такой. Какое же малодушие. — Давай… сделаем шаги на встречу. Я отдалялся, я не должен был… Просто поговорим без… — Он хотел сказать «утайки», но это не совсем то, что имеется в виду. Се Лянь вслепую нащупал его ладонь, не знавшую сопротивления. — Я виноват перед тобой, поэтому я… Прости, пожалуйста, я правда… — Не надо. Я и не думал, что ты нарочно… — И всё равно! — перебил Се Лянь, поднимаясь и сильнее сдавливая щёку. — Я должен извиниться! Я делал, говорил ужасные ве.. — …Это я должен извиняться, — не реагируя, продолжил Хуа Чэн. Он недоговорил, и Се Ляню стоило бы послушать, когда он чувствовал своей кожей, как Сань Лан хмурится, удерживаясь. — Я никогда не хотел на тебя кричать или доводить… …Делать хуже, хотел предугадывать, всегда быть тем, кому можно рассказать что угодно, на кого можно опереться… — Сань Лан, ты ни в чём… — …Тем не менее я сорвался. Я думал, что у меня получится не быть тем, кто кричит и бросается посудой. — «И ты не такой! Нет!» Хуа Чэн пригнулся, чтобы сложиться, обнимая колени — почему-то Се Ляню казалось, что они прошли бы сквозь него, — или посмотреть на всё ещё покрасневшие запястья мужа. — Но как видишь: по сути я просто смотрел, как ты мучаешь себя. Да и сам тебя… Можно же было делать так, как ты просил, но я не слушал. Я совершенно такой, каким не хотел… Так что прости. Мало того, что ничего не понял, так ещё испугал, разочаро…       Невыносимо. — Неправда, нет! Сань Лан, ты нисколечко, совсем, никак меня не испугал. — Хуа Чэн отодвинулся, чтобы вопросительно уставиться. Как же хотелось, чтобы там была хотя бы надежда. — Правда. У тебя есть полное право мне не верить, но я тебя не боялся. И уж точно я не разочаровывался! Ты всегда! Ты! Самый-самый-пресамый очаровательный, поэтому не можешь разочаровать!       Как будто очередной бред помог бы. — Это ничего не меняет. Я… — Сань Лан! Всего немного поговорим, прошу… — Не понимая, чего он хотел и добивался, Се Лянь сжал ладонь сильнее — пальцы немного выгнулись в обратную сторону. — Я… я… всё было не в порядке.       Для Хуа Чэна это не новость, но всё равно, кажется, он чуть меньше закусывал щёки, рвано и дребезжаще вдыхая. Так неудивительно ощущать смену настроения, прежде чем слышать звуки или слова.       Се Лянь надеялся, что они не окажутся в этом моменте, что он просто проглотит то, что его волновало, — да, он наконец отпустил, разрешив признаться самому себе, — и всё пройдёт… Незамеченно и буднично, серо — как стало всё вместо этого. Они проскочат финальные трудности, настоящую презентацию, пару лет стройки, открытие с ленточками и огромными ножницами, и потом Се Лянь перестанет оглядываться.       Как глупо было на это надеяться. Но от этого не стало легче говорить и признаваться. От этого и говорить не сильнее хотелось. И ссора, и чёртова тарелка лакрицы в сухом молоке тут совсем не при чём.       Ему мало что оставалось делать, но его утешала ладонь Хуа Чэна, которую он и не думал отпускать, и медленные поглаживания большим пальцем: «Ты правда можешь всё, что захочешь. Я тут». Какой же он… Даже не осознанно. — Я думал тебе об этом сказать, но не знал как. Думал, что, если всё-таки расскажу, будет только хуже. — Хуа Чэн попытался наклонить голову, но по сути сильнее вжался в подушку, прячась от признания. — И… всё ещё не знаю. Давай мы… — Сцепленные руки — единственный источник тепла, поэтому… Се Лянь поднял ладонь, подставляя пальцы к пальцам Хуа Чэна. Они машинально перевели взгляды на них. — Вот, давай мы будем по очереди говорить что-то важное о произошедшем. И на каждое признание или откровение сгибать по пальцу? Чтобы… не сбиваться и не уходить от сути.       Хуа Чэн не отвечал, но ощутимо напирал на руку, словно тоже хотел побыстрее всё это проскочить. Се Лянь надеялся, что это так. С поднятой рукой, Сань Лан осунулся, залезая в изгиб шеи мужа, и пробормотал сухими царапающими губами: — Ты уже сказал что-то важное. — Этого недостаточно. — Лежать на руке не совсем уж удобно. Се Лянь попытался её подсунуть под шею Сань Лана, чтобы он лёг повыше и об него не бился подбородок, когда Се Лянь говорил. А говорить надо бы… много. Конечно, муж поддался, он уже не раз повторял, что с ним можно делать что угодно. — А-Чэн, ты не должен довольствоваться малым, когда я, очевидно, вёл себя ужасно и задевал тебя. Пусть первое будет… То, что мы сказали неправильно. Да, оно. Я… — Он затих, пытаясь разделить тихое согласие от безжизненного мычания. — Да, я говорил, что всё хорошо, но не потому, что хотел тебя обмануть или что-то скрыть. Мне хотелось самому поверить, что меня ничего не тревожит. Знаешь, вдруг само бы прошло… — Но оно не прошло. — Этот не-вопрос припечатался ему в линию челюсти, когда Хуа Чэн понимающе, но неохотно кивнул. — Не прошло. И… — Ему не хотелось, но пришлось себя заставить выдавить, прекращая перекатывать слова по нёбу. — Ох… Отчасти, да, дело в проекте. — Хуа Чэн повернул голову, зарываясь в плечо, крутя головой в предпочтительном несогласии. Что-то очень походило на жалобный, всхлипывающий стон. — Вот. Я боялся, что ты сделаешь что-то, правда откажешься, и даже если нет, стал бы мучиться и придумывать себе вину… Когда очевидно… — Се Лянь не станет утверждать, что слышал, как муж воевал со своим дыханием. Хуа Чэну нужно утешение, тонна утешения, и он находит его в тихом знании, что ещё рано смотреть в глаза, а нужно всего лишь тереться носом о волосы, поглаживать по спине и мягко продолжать. — Сань Лан, не надо, это моя вина. И ты правда ни в чём не виноват. И сделал больше, чем я… — «Заслуживал» — было бы плохим словом, снова возводящим стену. — …просто больше, чем я. Ты пытался решить и разобраться, а я — нет. Прости. — Он всё поглаживал, натыкаясь на слишком острые, ходящие волнами, худее, чем раньше, лопатки, но не старался насильно выпрямить мужу спину. Как и не старался давать оценку звукам, что до него доносились. — Слышишь?       Честно… Се Лянь не понимал, почему его плечо мокрело и то и дело дёргалось от хлюпающего носа. Он всё-таки… должен был промолчать?       Се Лянь всегда спотыкался о слёзы Сань Лана и не знал, что сделать, чтобы помочь. Или что именно он своим бездействием и довёл до такого состояния. Всё казалось таким… недостаточным, слишком незначительным… Всё всегда такое, от чего больший, чем всё, Сань Лан должен уставать. И сейчас он устал. Вымотан, изнеможён, разломился.       Шмыгающий нос и загнанные, но восстанавливающиеся вдохи ртом сейчас исчерпывающие. И ещё какое-то тихое, влажное время.       Безмолвно, не вставая и не вылезая, Сань Лан поднял руку, чтобы согнуть палец мужа в выемку между своими под непонятно откуда исходивший всхлип. Он даже согнул безымянный, а не мизинец, чтобы остальные пальцы не ныли от напряжения.       Конечно, Се Лянь знал, что Хуа Чэну ничего не даёт и никак не утешает собственная правота. Это совершенно не то, чего бы он хотел. Ему плевать и он никогда не собирался вставать в позу с высокомерным: «Вот, я же говорил». Но всё равно это то, что не должно оставаться без внимания. Да и Се Лянь говорил не чтобы получить прощение.       Неожиданно Сань Лан подал голос. Едва разборчивый, охрипший не от криков, запутывающийся в укромном месте сгиба руки в подмышке, но восстанавливающийся от шелеста, траурно и самоедливо спокойный. — Я не подразумевал, что ты не имеешь к проекту отношения. Это не правда, ты всегда… Мне нужно было сказать, что твоя работа сейчас не связана с архитектурой. И тебе… я думаю, не так важно выражаться подобным образом. — По своей сути это вопрос, запнувшийся о ключицу. По своей сути следствие всех его действий, заставляющих сомневаться, что земля в форме шара, а солнце встаёт с востока. Се Лянь согласно кивнул, потираясь о макушку и щекоча короткие волоски у основания шеи. — Да… Если бы я хотел сказать так — а я не хотел, — я бы не стал подписываться и твоей фамилией. Я не оправдываюсь, конечно, просто…       «Сань Лан важнее твоего страха, даже если это страх за него, поэтому»… Се Лянь прокручивал этот вариант и раньше, до глубоких ямок закусывая запястья, но ответ не давался так легко. — Знаю, милый, знаю. Всё хорошо. — И я проверил, что сейчас в здании нет каких-то бесплатных, благотворительных или других важных организаций, которые бы «попросили» съехать, и для них это бы составляло проблему. — Рука на спине сжалась, но Хуа Чэн продолжил, воспринимая жест, как подбадривающий. А, пусть и затвердевшее тело, всегда ему казалось мягче облаков. — Навёл справки, несколько раз ездил и заказал дополнительную перекрёстную экспертизу… — Ты что?! — Плечо Се Ляня дёрнулось, приподнимая подозревающее и порозовевшее с отпечатком шва и заломов футболки лицо Хуа Чэна к его. Он боялся и моргнуть, чтобы не исчезло что бы то ни было, прорастающее и распускающееся от… точно потеплевших щеки и уха Сань Лана. Немного… смущённого. — Ты правда?! — …что это не культурное наследие и бюро не сфальсифицировало документы, — монотонно закончил Сань Лан, поднимая взгляд. — Да, конечно. Разумеется, это одно из условий моего участия в чём-либо.       Сначала Се Лянь и не предал значения этой выкрикнутой фразе, занимая свои мысли самоубийственной аурой Хуа Чэна и ощущением, что всё могло действительно как-то так и закончи... Но как несостоявшемуся реставратору ему, безусловно, было важно сохранить всё старое и обладающее ценностью. И ещё, конечно…       Как иронично.       Иногда кажется, что только Хуа Чэн помнит о его профессии. Ну, или не один… По крайней мере, Се Лянь иногда забывал. Ему нужно время за просмотром всех теней от машин и полосок света на потолке, чтобы осознать, насколько он ни на что не годный, последний идиот. — Гэгэ… — Хуа Чэн загнул палец, и руки хлипко, но сцепились. Он потянулся ими, чтобы опустить подбородок мужа, и тот на него посмотрел. — Мы семья, и я не хотел… — Но в его слабой, вытаскивающей из глубин, куда не доходит свет, улыбке читалось: «Не мог». — …делать чего-то, что противоречило бы твоим принципам.       Какой же тогда был во всём этот смысл, если… Се Лянь попытался спрятать позорный всхлип, подтаскивая руки к лицу. Он просто не знал, куда себя деть, что ему, как ему…       Он не знал, как себя чувствовать, когда для него, когда ему… Он же… — Ты… даже не представляешь, что ты сделал… — Всхлипы больше видят, чем слышат. Но это не значит, что хотят, аккуратно задевая кончик носа, будто щёлкая. — Я… даже не подумал. Как ты можешь быть таким… таким хорошим, когда я… я же совсем…       Хуа Чэн поднялся на локте, практически садясь. Следом свободной ладонью стёр слёзы Се Ляня и коротко остановился губами на лбу. Нависнув и закрыв от света, играющим теперь по его профилю, он продолжил тихо, но сокрушающе: — Тшш, это не подвиг, а просто обязанность. И ты точно такой же, верно? — Отстраняясь, чтобы устроиться о бок, он сразу перебил, не дожидаясь бессильных возражений: — Я уверен, это был риторический вопрос. — Он перенёс руки к своему лицу, слегка развернул, чтобы дотянуться поцеловать ладонь, зовя и не сильно нажимая пальцем. Теперь он практически лежал на муже, и это… совсем другое дело. — Гэгэ… твоя очередь.       Да, он должен бы помнить… По идее, на каждого получается по пять шагов, по пять пальцев, но теперь Се Ляню будто и нечего говорить, когда он оказался таким бессмысленным, уничтожающимся зря дураком перед потрясающим, мирно дышащим на груди мужем. Он слегка тёрся лицом, ощущая первую кроху настоящего удовлетворения, загнанного выдоха за пару дней. — Я чувствую себя так глупо… Давай… — Сань Лан вытянул одну руку так, чтобы, изогнувшись, погладить по щеке и стирать знающую насквозь, недовольную складку меж бровей. Се Ляню нужна помощь всего мироздания, чтобы не провалиться. И она у него есть. — Ты не мог бы… А-Чэн, почему мы почти не ходим в места «black tie», да и вообще в заведения с дресс-кодом? — Там мог оказаться кто-то из деловых партнёров отца, которые, как стервятники, набросились на тебя и ваше семейное дело, как только… — Наверное, его лицо ничего не выражало, пока он говорил без запинки. Но всё же какая-то толика напряжения от выбора продолжения поделикатнее и приглушеннее запала на твёрдые скулы. Он о чём-то догадывался, направляя взгляд на несчастный чемодан, вмещающий так мало пожитков. — …стало становиться хуже.       Это мягко сказано. Се Лянь помнит, как ещё не успели из плюющегося факса «остыть» первые подтверждённые больничные заключения о четвёртой стадии и «неоперабельности», начали сыпаться звонки, уведомления, требовательные трели в дверной звонок от персональных юристов с выгодными предложениями о дроблении бизнесов, перекупе долей, схем переоформления задним числом на Тайване… По их мнению дела и деньги — вполне себе операбельны.       Отец даже не ушёл спокойно. Рак лёгких был у него, а задыхался Се Лянь.       А ещё он обещал маме не портить ни с кем отношения, держать нейтралитет, по крайней мере, ради её женского клуба, из которого её не выгнали каким-то чудом: слишком мягким и весёлым характером или потрясающими контактами оставшейся доброй к ним кухарки с фирменными воздушными кексами с бобовой начинкой и дорогущей массажистки.       Се Лянь только надеялся, что эти жёны соответствующих акул индустрии не относятся к ней, как к своему питомцу. Занятной зверушке, чьё одиночество нужно скрашивать, хваля себя за добренькие дела.       Конечно, он никогда не собирался закатывать сцен, срываться вместе со сдёрнутыми со столов скатертями или кидаться фужерами, одно только напыление на которых стоило больше его полугодовалой зарплаты после краха, реагируя на патерналистские и ласково-вежливые выпады, вроде: «С делами всё так же? Как жаль, а ведь господин Се»… — и никого не волновало бы, что Се Лянь — такой же и единственный теперь «господин Се» — …«не увидел, каким вырос его сын».       Каким «таким»? Действительно «жаль»? Они действительно думали, что Се Лянь не понимал, что это значит? Что раз от всего отказался, еле выплыв на плато, разорвав все связи одним днём, еле-еле всё, едва-едва оставив самый минимум, не требующий личного участия, чтобы маме было на что жить, у него в голове отключился переводчик с бизнесово-манипулятивно-мудаческого на человеческий? Если ему теперь нужна зимняя куртка на повседневный выход, это не значит, что он перестал понимать другие аспекты непристойно богатых и вопиюще непристойно богатых.       Или это специально? Мотивация злобой, которая так не нравилась, чтобы взялся за ум?       Вот Се Ляню правда жаль, что не успел доказать, что…       Не нужно было бы и доказывать, в общем-то. А надо было… Может быть, истерика была бы не лишней, и тогда…       Хуа Чэн приподнялся на локте, чтобы заполнить потяжелевшую паузу коротким поцелуем в уголок губ. Только из-за этого Се Лянь понял, как сильно их закусывал, практически скуля, чтобы сцена в голове прекратилась. Почему даже спустя столько времени оно делает его таким жалким? Опять ни на что не способным? Желваки расслабились, и муж вернулся на место.       Одно из последних воспоминаний, связанных с отцом… Это так забавно, всё самое радостное из детства так редко было связано с ним. Да и «отец», потому что папой называть не принято. Не принято то, не принято сё, нельзя потакать слабостям, надо быть сильным, надо держать лицо, даже если сделка не состоялась, делать только то, что... Если так подумать, именно упёртые попытки «держать лицо» его и привели в… вот сюда, где он беззвучно плакал от того, что натворил, и самую капельку — что не может впаять лежащего на нём мужа себе под рёбра.       Так вот, последнее воспоминание — деловые партнёры кидают в могилу отца деньги, потому что это хорошая примета среди бизнесменов, сулящая, что в следующей жизни усопшему обязательно повезёт больше. И в делах, и в карьере, и в выгодных сделках и предложениях, и с наследником…       Се Лянь до сих пор мог вздрагивать от звона монет. Почему вообще монеты, пожгли бы купюры, как все нормальные люди… Забавно, его с мужем объединяет и то, что их могла бы довести до неровно подрагивающего кадыка обыкновенная банка из-под кофе, из которой сделали монетную копилку.       Хуа Чэн запрокинул голову и решился закончить: — И, на самом деле, тебе всегда было неуютно в таких местах, потому что приходилось, а не действительно хотелось там находиться. — Хуа Чэн издал звук, похожий то ли тошноту, то ли удушье, сглаживая сказанное лёгкими постукиваниями пальцами. — Давит.       И ему не хотелось бы, чтобы подобные мысли и сравнения накладывались на их с Сань Ланом свидания. Чтобы он сам не считал их отношения чем-то сдавливающим себя, обязывающим к чему-то или же не думал, что попросту вешается на Хуа Чэна в попытке вылезти из серой монотонной рутины без каких-либо перспектив.       Это было неправдой, поэтому не нужно было давать себе и поводов для обманов. — Да, но… не совсем. — Чуть приподнятые брови, которые Се Лянь заметил по маленькой складочке на лбу Хуа Чэна, отличного мужа, которому всегда нравилось быть гордым собой, когда он понимал гэгэ, осунулись. Чёрт, надо получше выбирать формулировки. — Точнее да, но не только это. Как бы… Я… Мне не нравится ощущать, сколько всего разрушилось. — Се Лянь чуть задрал голову, чтобы голос не казался таким надломленным. Всё должно быть таким унизительным в сравнении, но ему не казалось, пока на нём деланно устраивались, заставляя переместить руку в полуобъятьях. Так… буднично. — Я понимаю, что это звучит глупо, тем более… с твоим проектом, карьерой… Ладно, это же больше, чем просто карьера, это твоё творчество, и куда больше… В сравнении с тем, что я в итоге устроил на пустом месте. Да и вообще это всё так… Тем более, когда ты… Но я не знал, хотя мог бы догадаться, получается, будто я в тебе сомневался, а я нет… и поэтому это ещё более…       Его руку чуть не опрокинули, впиваясь ногтем. — Не глупо и не пустое место. — Се Лянь хотел было возразить, но его перебили: — По крайней мере, позволь мне это решать. — Хорошо. — Правда, хорошо, сейчас им ничего не могло угрожать, да. Они, их почти сплетённые ноги и пальцы, вместе против проблемы. Да, вместе против проблемы. — Я… я не знал, что чувствовать. Сначала мне просто было неуютно, что последний адрес для проекта оказался моей школой ушу. — И вот сейчас Хуа Чэн поднялся, чтобы во всех красках видеть лицо и, возможно, считывать что-то по дыханию. Это так мило, что ему удавалось, не задевая локтями. Рука с его спины никуда не делась. — Я помню, что после… ну, после того, как я ничего не выиграл, срезали финансирование и их существование висело на волоске. Но я не узнавал конкретно, что с ней стало, да и все связи оборвались… Пока я не знаю, ответ не может быть отрицательным на сто процентов, и есть шанс, что школа ещё не разрушилась… И тогда хотя бы капелька того… — Прости, — искренне шепнул муж между словами. — Нет-нет, не надо. Я бы спокойно это перенёс, это не что-то настолько страшное. Но потом… Потом я подумал, что это очень похоже на то, как… помнишь «ультиматум», с которым мне бы помогли? Ну… с делами отца, этими бумажками и финансовыми схемами… Так это не люблю… — Не стоило сомневаться, что Хуа Чэн слушал. Но он глубже чем слушал, перекидывая взгляд по лицу. Так легче, когда тебя не боятся. Но Се Лянь всё равно отвёл глаза, натыкаясь на свитер с оленьей мордой, что не замечал раньше. — И… этот адрес был в списке. Понимаешь, тогда… Практически моими руками… — Не продолжай. Я понимаю.       Он же и не думал, что что-то плохое сделают именно руки Сань Лана, но просто… Совпадения редко бывают хорошими, и их стоит опасаться.       Се Лянь выдохнул, загнув один палец. Теперь их три в ряд. Это большой путь, если не думать, что впереди ещё семь.       Конечно, школа была в списке, на него же давили. И причём довольно убедительно, пользуясь положением и личным доверием друга семьи, успешной строительной фирмой и многолетним опытом в сфере.       На первых курсах у Се Ляня как-то получалось, носясь и разрываясь между учёбой и удержанием семейного дела на плаву. На удивление, он справлялся, даже оценки ни разу не пострадали, неизменно гарантируя ему место на доске почёта и сильно заблаговременные предложения по стажировке.       До времени, когда на носу замаячила дипломная работа, которую он готовил с первых курсов, и заветная корочка о профессиональной состоятельности. Всё это вместе с откровенно дерьмовым положением бизнеса в откровенно дерьмовых ключевых ставках, в которых он ни черта не понимал, вокруг откровенно дерьмово улыбающихся «партнёров»… в перспективе обеспечивало коллегам отца в сфере развлечений и прочего — удобного «своего человека», легко могущего вынести «правильное» решение со всеми справками для сноса лакомого кусочка, хоть в самом историческом центре.       Отличная схема, как жаль, что Се Лянь не догадался о ней раньше. В общем-то… диплом он так и не получил, пусть и закрыл все экзамены на отлично. — И… как понимаю, сейчас это не имеет особого значения, раз твоей школы больше там нет?       Хуа Чэн кружил свободной рукой по груди, спотыкаясь о складки на одежде и ощущаясь то ли задумчиво, то ли тревожно, то нарочито лениво. — Угу, — замешкался Се Лянь, мыча отстранённо, но быстро собираясь, натягивая бодрый голос, — но я рад, что всё хорошо и закончилось.       Он не знал, как продолжить, его логические цепочки не заходили так далеко. Се Лянь мог бы сделать шаг назад, но это не то, что ему нужно. Этот танец на грани недоговаривания и собранных чемоданов не должен закончиться так.       Да, определённо, всё правильно.       Се Ляня затапливала благодарность от тепла внимательно возникшего лица над ним. Он не такой, он никогда не был таким, наоборот, он всегда помогал Се Ляню определиться, какой же «такой» он сам. И это… это… Хуа Чэн не торопил, не подбирал слова, а просто был тут, когда Се Лянь не мог протиснуться к сути, примиряя улыбку от уха до уха.       Это так… ошеломительно. Кто угодно на месте Сань Лана справедливо бы злорадствовал, припоминал, так же как и сам Се Лянь, считал бы его умалишённым плаксой, но не Сань Лан. Никогда не Сань Лан.       Сань Лан — это тот, ради которого Се Лянь готов приподняться и сесть, прижимаясь грудью. Тот, к кому нужно еще упорнее потянуться, чтобы, быстро освобождая руку, встряхивая пальцами, обхватить лицо двумя руками и притянуть, прижаться губами, сплести...       Толкаться языком в рот куда проще, чем им ворочать. Залезть в мужа, где всегда так тихо и спокойно, так нежно, обволакивающе, умиротворённо, беззаботно, всегда не так, как когда он… И нужно сейчас же опрокинуть, залезть сверху, за неимением возможности залезть под кожу, спрятаться, закончить со всем, спаять каждую клеточку со своей… — Гэгэ, нет. — Хуа Чэн опрокинул его обратно, лихорадочно сцепив нужное количество пальцев, как было, и прижимая к кровати. Но не целуя, а удерживая за плечо. Се Лянь ещё до смешного вытягивал губы. — Не надо, нет. Мы не закончили. — Не успел Се Лянь и подумать, как снова собирался облажаться, или представить, как едва отстраивающаяся открытость обернулась бы сценой, как он следит со стороны, как муж будет — а такой, а никаких других не бывает, как Хуа Чэн обязательно должен — жить потрясающую тихую жизнь, а Се Лянь будет думать, как бы хотел жить её вместе с ним, что это именно то, что у них было, и он всегда желал… Се Ляня перебили, слегка сжимая пальцы на плече и щекотно перетекая в поглаживания по шее. — Этого было достаточно для откровения. Если тебе тяжело сейчас, давай сначала я. Хорошо?       Сколько ещё раз они должны повторить это проклятое «хорошо», чтобы оно наступило. Было бы совершенно достаточно… — Да ничего такого, я просто загнался, это всё… — Се Лянь. — Он звучал довольно грубо, рычаще, поэтому склонился, чтобы легко и отточено засосать небольшой участок кожи под подбородком, от чего гэгэ рвано выгнулся, ударяясь коленями о бедро. Так давно этого не чувствовал, набрасываясь, делая всё самостоятельно, что почти и забыл, как приятно… Сань Лан слишком быстро отстранился, оглядывая весь ошарашенный, замлевший вид и смеясь маленькими складочками у глаз. — Это тебе в качестве аванса и в награду за смелость. Не смей говорить, что это пустяк.       Не зная, как реагировать, Се Лянь устроил мужа бок о бок, чтобы легче смотреть. Ему мало что оставалось, кроме этого, но хотя бы не со стороны, а зная и чувствуя аккуратный след от зубов на шее. Когда видишь его так, будто видишь больше, чем одного человека. Это восхитительно. И… хорошо снова осознавать и думать, наблюдая, как двигается маленькая родинка под глазом, когда Сань Лан подбадривающе улыбался и говорил. — Понимаю, что этого мало, ведь мой Лянь-Лянь такой ненасытный… — У Се Ляня, должно быть, смешное лицо, которое обязательно застынет и останется таким навсегда. Отчего Хуа Чэн не мог не облизнуться. Се Лянь пихнул мужа под дых до наигранного пыхтения. — Ладно-ладно, знаешь… Даже если бы ты всё это мне рассказал раньше, я бы не отказался от работы. И поэтому так напирал и не отлипал: мне… мне нужно было быть уверенным, что это что-то решаемое и не… — Мелко запрокинув голову, Сань Лан уставился наверх, пытаясь что-то вспомнить или нарисовать. Лицо не выражало чего-то… опасного для Хуа Чэна здесь и сейчас, поэтому Се Лянь, убрав прядь за ухо, оставил руку у него на скуле. — А-Лянь, почему я вообще решил стать архитектором?       Это тоже просто. Се Лянь догадался задолго до, как ему рассказали и впервые открыто попросили беречь себя после затянувшегося спонтанного поцелуя. Беречь от недосыпа, гула в ушах, звенящего мира и обедов мармеладом из вендинговых автоматов. «Береги себя» — двустороннее желание. — Ты с самого детства хотел свой дом. Место, куда можно было бы возвращаться, и место, где тебе были бы рады. Такое — с большой буквы. И, конечно, чтобы было кому возвращаться к тебе. Где была бы семья... — Хуа Чэн, кажется, догадывался, что последует, поэтому Се Лянь мягко стёр удивление с его бровей. И свою тихую скорбь, что это удивление в принципе там было. — Да, Сань Лан, ты — моя семья. — И ты… — Да, я знаю. И ты можешь всегда попросить это сказать, если хочется. — У него появился порыв хохотнуть и сказать: «Ты сам понимаешь, со словами у меня плоховато», но пересилил себя. Его рука перетекла, чтобы расстегнуть мешающуюся пуговичку, душащую Хуа Чэна, хоть он и не подавал вида, что неудобно. — Прости, что перебил, но я пытаюсь сформулировать. И в то же время дом… — Се Лянь притянул за шею к себе. Он искренне надеялся, что по божественному провидению у него на лбу материализуется суперклей, и они так и останутся. — …что-то такое, что помогло бы тебе понять, что именно ты хочешь. Что-то и про тебя тоже. — Да, но ещё… Я дал обещание, что смогу чего-то добиться. Знаешь, существенного. — Все твои проекты восхитительны. Ты и так очень многого…       Хуа Чэн несогласно насупился, упёршись взглядом в подбородок. — Я и не думал, что ты намекал, что это не так. Честно. — Я не хвалю, я так считаю. — Знаю. Спасибо. — Стушевался Хуа Чэн, чтобы не превратить разговор в русло: «Нет, ты недостаточно это знаешь». Упрямство в гэгэ почти просвечивало. — В общем… Сейчас действительно будет глупо, готовься. — Се Лянь переместил голову так, чтобы соприкасались щёки, и ухо было прямо напротив губ Хуа Чэна, и прикрыл глаза. — Это же центр, я не так уж часто бывал там в детстве. Только когда мама брала меня с собой, чтобы внести какую-то часть по кредиту. — За моё существование. — Знаешь, это был своего рода ритуал: каждое десятое число сначала собирать мелочь по соседям. Я даже научился высматривать монетки у автоматов, представляешь? — Влажный и предполагаемо горделивый смешок скатился по ушной раковине слишком красочными картинками. Если Хуа Чэн вспоминал о детстве, там не будет чего-то приятного. Иногда Се Ляню действительно сложно сделать вид, что прошлое его не злит до желания отработать приёмы или что-то… более приземлённое и едва ли гармоничное. — Потом пытаться выпросить или выкрасть «на дело» хоть что-то у отца… чтобы гулять в городе чуть дольше и просто не нарваться на пик его гнева. Удивительно, что я не сразу и догадался, зачем мы петляем столько времени, но мне всё равно нравило… — Сань Лан, можно я спрошу? — его голос звучал не так чётко, как Хуа Чэну казалось. Больше рассеивалось и смазывалось в движениях рта, прижатого к мужу. — Я раньше не очень хотел поднимать эту тему. — М? — Почему ты платил? Я имею в виду потом, тебе же было бы в сотни раз легче учиться, если бы ты не гасил его долги. — Послышав, как пристыженный вздох сдувал мягкие волосы за ухом, Се Ляню хотелось что-то укусить. — Чтобы сжечь мосты? Или… не только? — Это было так заметно? — сразу вклинился Сань Лан, — Я понимаю, у студента и так не много денег, чтобы устроить нормальное свидание, и всё же я думал, что они были для тебя хотя бы на четыре с плюсом… — Сань Лан. — Се Лянь резко задрал голову, откидывая мужа с его тут же покрасневшим носом и от того более выразительной тенью небольшой горбинки.       Однако он не собирался извиняться. Но собирался быстро чмокнуть по ушибленной части — для Хуа Чэна и нет лучшего согласия, что про четыре с плюсом — не только для него полная чушь. — Ладно. На самом деле я не сразу платил так исправно. В старших классах мне было плевать, что произойдёт. Не лишили бы меня документов. Скорее бы его посадили — ха, одни плюсы. — У фразы должно быть логическое продолжение, но муж смотрел куда-то, будто не здесь, а где-то… в той вариации, где долг не давным-давно выплачен. Се Лянь почувствовал себя слишком далёким и незаметным, так что хотелось обернуться: вдруг там что-то важное. Прежде чем он мог это сделать, чтобы удостовериться, что вещи на месте, Сань Лан склонил голову, и неловко и тихо заговорил: — Потом ты, отношения, даже самые праздные прогулки, и потом… Ох, возможно, я просто слабак, который не уверен, что с лёгкостью его бы выпроводил. Конечно, я бы мог, но если бы ты или тебя…       По несожжённому воздушному мосту идёт парочка коренастых коллекторов, чтобы стучаться к ним, пытаться вышибить дверь, поджидать с сюрреалистичным мешком для головы по подворотням. Или в какой-нибудь из дней, когда Хуа Чэн проснулся просто попить водички, в незакрытом глазке отражался и поблёскивал бы чей-то взгляд, только и ожидающий растерянного и слабого движения. Или Се Лянь тормошил бы мирно спящего до работы Сань Лана, потому что не мог самостоятельно открыть дверь, подпираемую каким-то биологическим близким к мужу телом.       Неосознанно Се Лянь сжал руку, царапая и заставляя выгнуть шею. — Сань Лан, тебе не нужно меня защищать. Тебе необязательно принимать удар только на себя. — Строгость в словах, в глубоком отражении застывшего смятённого лица в зрачках, наверное, одна из добродетелей в такие моменты. Выученная и отработанная. — Хотя нет, если бы потребовалось, я и сам смог кого угодно выгнать или спустить с лестницы. Надеюсь, ты в этом не сомневаешься.       Или спрятать тебя. В кармашек. И везде ходить и ничего бы тебе не угрожало. Это такое же строгое заявление, от которого муж лишь грубее нахмурился. — Гэгэ, ты не мой телохранитель, это неправильно. Так нельзя… — Я останусь при своём мнении. — На приподнятую бровь и отвечать нечего. Если только задрать её выше, когда муж опустил лоб на вздёрнутое плечо. — Если тебе будет легче: мне бы эгоистично хотелось сохранить это тело для других целей. — Хуа Чэн издал мучительный гортанный звук, когда рука на шее подлезла под ворот, чтобы ущипнуть. И, барахтаясь, посопротивлялся, но его палец всё равно согнули. Итого — четыре. — Продолжай, пожалуйста.       Хуа Чэн и сам не понимал своего настроения, поэтому… правда, лучше бы просто уйти от этой темы и картинок. Но хотя бы с большей… уверенностью. — Ох, как скажешь. Так или иначе для меня всё равно «десятые» были как праздник. Яркие витрины, магазинчики, улыбающиеся люди… — Возможность улыбаться без последствий — какая же всё-таки прозаичная привилегия более ли менее приличных районов. Хуа Чэн закашлялся, будто подавился слюной от слишком натурального запаха какой-то ванильной сладости геля для душа у яремной впадинки. — И вот я постоянно лепетал, что, когда вырасту, здесь обязательно будет мой дом. Каждый раз говорил, как маме только не надоело…       Одна вещь, что они очень долго выбирали при покупке квартиры — местоположение. Тогда они ещё не так уверенно стояли на ногах, чтобы позволить себе что-то в таком близком к центру районе, да ещё и не напоминавшее чулан.       Конечно, Се Лянь не был уверен, что в принципе добьётся места в благотворительной организации с неплохой зарплатой. Это само по себе редкость, стоило бы почаще себе напоминать. Сань Лан же, делавший успехи уже на старте карьеры, даже со своим… непростым характером… с большей лёгкостью мог себе это позволить. Или потянуть всё, вместе с Се Лянем, закидывая того в мешочек на плечо. Но и на это надо решиться, не сгрызая себя заживо сомнениями в состоятельности, даже — и особенно — если уже справляешься.       Но стоило решиться на покупку и все тягостные оформления документов, чтобы мыслить в категориях «мы достойны большего». Ну или обоюдно подумать, что нужно хорошенько постараться хотя бы для супруга. Но, честно, если бы случился чулан, никто не был бы сильно несчастлив.       Се Лянь мягко похлопал по спине, запуская в Хуа Чэне слова дальше. — В общем-то и надоело, и в один из таких разов она просто… засмеялась? Наверное, я бы даже и забыл об этом, если бы она не засмеялась. Но не знаю, это нельзя назвать даже смехом, это что-то… Возможно, я просто не первый мужчина в её жизни, что раскидывался бессмысленными фразочками, чтобы её впечатлить, и потом жестоко не оправдал ожиданий. — Предсказуемо, Се Лянь шутку не оценил, медленно потянув за ухо, как нашкодившего ребёнка. — И она сказала, что у меня никогда не будет столько денег. Это было… ну, похоже на правду. Я не был настолько наивным. Но я так разозлился, что сказал: не просто куплю, а построю. Вот… Как-то так.       Хотелось спросить, почему же Сань Лан никогда не говорил об этом — всё бы было совсем по-другому. Нет, Се Лянь не снимал с себя вину, но всё же… дело ведь не в недоверии. Пусть его и грело ощущение ещё одного согнутого без подтверждения, но с пониманием пальца.       Дело может быть в том, что по-настоящему и настолько близко Сань Лану никого не хотелось пускать в свою голову, в своё целеполагание, в свою зависимость. Как и признаться, что он делает что-то ради слов человека, который его бросал. Быть внутри головы Сань Лана — почётная роль, и отведена она лишь одному человеку, который очень постарается оправдать возложенное, прикасаясь и массируя постепенно расслабляющийся затылок. — В общем… я не понимал, что происходит. Прости, но я пытался защититься. Я не хотел, да и от тебя защищаться… — Я тоже защищался, — выпалил Се Лянь.       Хуа Чэн больше не мог откладывать, снова напрягаясь всем телом. Он нащупывал ответ, точнее, думал, что нащупывал, предполагая, что его мечта — а о проекте, который нельзя сжечь в костерке посреди комнаты, только так и говорить, — может и быть чем-то… заставляющим мужа задуматься в неправильную сторону вечного несоответствия и «ты лучше меня». Это не зависть, зависть — слишком низкое чувство по сравнению с мыслью о своей бесполезности и ограниченности, что вспыхивали временами. Не самыми радостными, но не обязательно тяжёлыми временами. Это о каком-то стремлении. Но не для других, не для самого Хуа Чэна, что тоже, в какой-то степени, для Се Ляня — а просто для себя. Исключительно для себя. Как желание полазать с тросом, если не по настоящим скалам, так по отвесной стене кирпичного дома.       Не то чтобы большой проект, обезопасивший, обезболивающий, обеспечивающий будущее, как минимум, на пару лет — только про творческие амбиции или детские обиды на уставшую маму, которая не была в состоянии купить ребёнку мороженое или дешёвый фруктовый лёд.       Поддевая руку под рёбра Се Ляня, Хуа Чэн расположил его уже у себя на груди, надёжно придерживая под талию. От таких манёвров у них скоро вывернутся сцепленные руки. — А-Лянь, то есть, было что-то, что сделало хуже. И это связано с… — Се Лянь завозился, как хищный, но немощный зверёк, спрятал нос и глаза в линии пуговиц. Кажется, он приподнял плечи, пытаясь закрыть и уши. — Я могу задать вопрос в счёт ещё одного откровения?       Явного ответа не последовало, но… Сань Лану теперь достаточно и того, что не было и протеста, если не считать слепой попытки прикусить пластиковую пуговку. К нему возвращалась уверенность.       Стоило прийти к разговору раньше. Наверное. — Ты упоминал недавно, что встретил какого-то знакомого, но быстро перевёл тему. — Вероятно, покрывала и одеяла под ними уже свалялись в неразборчивую кашу, наподобие кокона, из которого… надо было проклюнуться. Но в нём так тепло… — Это был Цзюнь У?       Неосознанно Хуа Чэн сказал в полный голос, сам переполошившись нарушенным шёпотом.       «У тебя были такие возможности, такое будущее — я совсем не понимаю, как ты мог выбрать это. Но подумай, если бы Сяньлэ возродился, как считаешь, было бы славно?» — Угу. — Нет, Се Лянь не боялся, это всё чушь и прошлое. Та темнота перед глазами никак не была похожа на ту, что перед глазами сейчас. Вторая важнее, в ней можно разобрать гладкость кожи под пижамой и сердце под каркасом костей, мышц и тёплой крови. А ещё небольшие пятна от слюны, образовавшиеся от того, что он то и дело открывал рот, чтобы продолжить. Да и... кому-кому, а вот господину У он всё доказал. Остался Сань Лан, скрипящий где-то сверху зубами. — Сань Лан, это обычный супермаркет у работы. Если бы у него всё ещё были ресурсы, стал бы он ходить в такие… — У работы?! — Хуа Чэн моментально перевернулся, устроившись сверху и болезненно пробегаясь взглядом по мужу, будто из него прямо сейчас что-то торчало. Мокрый и мыльный подол футболки пронизывал холодом. — Прямо под носом?!       Не хватало ещё, чтобы Сань Лан стал оглядываться или встал, просовывая голову под кровать и в тумбочки. Се Лянь попытался успокоить, проводя по волосам, но это не унимало злой в никуда, защищающий взгляд.       На его щеке видна небольшая царапина от серёжки, отчего на языке стало горько. — Это же не какое-то захолустье, мало ли что… — Мало ли что?! Что «мало ли что»?!       Нет, они не будут продолжать так. Поэтому Се Лянь насильно, пресекая дальнейшие реплики, опустил мужа на себя, повернув его голову, чтобы вместе уставиться на большой пройденный путь сцепленных рук. Муж не вырывался, но издавал гортанные звуки, не догадываясь, что уже и так закрывает, защищает, спасает от всего.       Се Лянь мог лишь видеть, как подрагивают пальцы Сань Лана, в особенности, кажется, тот, с кривовато набитой бесконечностью. Иногда у него выходило что-то пророческое. Если приглядеться внимательнее… ещё неровная кромка отросших пластинок ногтей, искусанные и вздутые кутикулы с вкраплениями засохшей крови, сбитые костяшки и полосочки содранной кожи почти до середины фаланги.       Постепенно выдыхая, Хуа Чэн потянулся уступнически загнуть палец мужа, но его остановили.       Дело не в самом Цзюнь У. И не в том, какие у Се Ляня могли быть планы и жизнь, если бы он получил диплом, по-человечески защитился, если бы на семейное дело не обрушилась череда проверок по поводам, о которых Се Лянь не только не догадывался, а точно знал: надуманные. Если бы не, если бы не… Да мало ли что ещё. Сейчас оно не имело смысла.       Содранная и застывшая сухостью кожа над пяткой зацепилась об одно из перекрученных одеял, и Се Лянь вспомнил, каково это — не мочь сделать и шага. — Он не сможет ничего мне сделать. — Неожиданно для себя, в голову не пришло: «Потому что уже не с чем делать». Но всё равно хотелось говорить намного тише, приглушённее. — Я хотел защитить тебя. Наверное, и от себя. И от того, что к наследию «Хуа» добавится ещё и «Се». Но теперь не думаю, что… — «Уверен, было бы славно. Ты бы мог себе хоть десяток таких мальчиков купить» — пронеслось в мыслях против воли. — Думаю, это просто пустые, ничего не значащие угрозы. Да даже угрозами назвать можно разве что с натяжкой. Он просто блефовал, что может…       Если это не привычные в среде его возраста осуждения за брак с мужчиной? Конечно, не брак, а «брак». Если это не: «Что ж, резвись под одеялком с кем хочешь, пока при деле»? При правильном деле.       Получается… Нет, Се Лянь не представлял никакой опасности, даже медийной. Это просто было бы бессмысленно, пусть он и давал маме обещание.       Но Сань Лан ничего такого никогда и никому не обещал. И муж — такая отличная и удобная мишень для негодования общественности по его душу, стоит лишь немного покопаться в документах, свидетельствах о рождении, может быть, отыскать старшего господина Хуа, который так много «интересного» может рассказать подкупленным и как нужно слышащим журналистам…       И… в конце концов, это означало ещё и возмутительное: с прошлым состоянием, многонеуважаемый господин Се, долги перед государством и какими-то шайками — всего лишь условности; вы могли бы выкупить себе такого мальчика — игрушку, работающую без батареек, если так зудит в одном месте, — получше. Попрезентабельнее.       Но… его муж не слабак, сколько бы ни брыкался. И Хуа Се Лянь тоже, сколько бы ни вырывался. — …Может «помочь миру поведать настоящую натуру». И мою, и твою. Нашу. — Се Лянь очень старался говорить ровнее и рассудительнее, пока боясь выяснять природу содроганий и тихих всхлипов на груди и игнорируя, что из-за них гораздо тяжелее дышать. Сань Лан же?.. Об этом тоже стоило молчать?.. Нет, неправда, неправильно. — Если честно, порой я думал, что, если мы намеренно будем ссориться, ты не впишешь полное имя. Это как-то… безопаснее для тебя. Так что… я прекрасно пойму, если ты решишь не подписываться как Хуа Се Чэн. Правда, это не так важно, в сравнении…       Муж скатился в проём между рукой и туловищем, и его голос звучал дёргано и приглушенно от, по ощущениям, поднесённого ко рту кулака: — О нет, ни за что. Это важно, и не этому ублюдку решать. «Се» там, где должно быть.       Се Ляню пришлось вжать шею в ключицы, чтобы непонимающе посмотреть на мужа, устроившего свой острый подбородок чуть ниже. Но «Се там, где должен быть». Сань Лан широко улыбался, едва сдерживая хохот сомкнутыми зубами и закатанным глазом.       Это не то, что... Кто из них сошёл с ума? Оба? — Эй, ты чего? — Просто получается, мы с тобой оба трусишки. — Се Лянь откровенно ничего не понял, криво копируя улыбку. — Гэгэ, мы боялись одного и того же.       Се Ляня почти встряхнуло, чтобы это понять. И напомнить.       Больше объяснений не последовало, только стёршийся из будней гортанный и бурчащий звук попытки держаться и тёплые руки, прижимающие к себе. Как надо, а не лишь бы удержать.       Если так подумать… Каждый в своей манере, они сражались за сохранение, нет, сбережение «мы», обретающее в себе и чувственность, и силу, и спокойствие… от чего-то вовне. Даже не так. От чего-то, что могло бы залезть в это «мы», кроме них самих, пока они занимались мелочной, но великодушной борьбой друг с другом.       Что заставляло Хуа Чэна ощущать себя андроидом с конфликтом операционной системы из-за противоречия законов робототехники, спотыкающихся о внутренние вариации «как лучше». А роботы, как известно, повторяют одно и то же действие, пока оно не сработает. — Да кто бы говорил!       В таком случае Се Лянь чувствовал себя, будто сайт онлайн-калькулятора, на котором он вводил запрос «2+2», много раз подряд выдавал ему капчу «Убеждаемся, что вы не робот», с которой он никак не справлялся. Хотя только человек мог так запутаться.       Да уж, он и не думал, что такой тяжёлый, глубокий конфликт сведётся к тому, что они сами — две нелепые Кракозябры. Вместе вспоминать, как завязываются узелки, легче.       По четыре пальца загнулось, и они погрузились в поздневечернее, закатно-оранжевое молчание, периодически играясь, покручивая и потираясь несогнутыми большими пальцами.       Можно было бы за последний шаг засчитать короткий диалог, состоящий из одинаковых реплик: «Мы справимся» или «Мы обязательно что-нибудь придумаем». В начале казалось, что всё и приведёт к тому, но…       Хотелось другого, настоящего и будущего, в котором они наконец смогли выдыхающе обняться, переплетаясь конечностями и дыханием, не обременённым недосказанностью. Да, так определённо лучше. — Сань Лан… — Кроме нерасцелованного мужа и подозрительно чистой собственной успокоившейся кожи, остался один незакрытый вопрос. Точнее, просьба. — …ты можешь показать мне ещё раз… я не рассмотрел детали… а лучше рассказать…       Наверное, он готов даже на экскурсию. Хуа Чэн хмыкнул, поцеловав костяшки и кратко повертев руки, чтобы почётче разглядеть татуировки. Пальцы сами собой расслабились, естественно перестав быть единственным, что связывало и сцепляло.       Никогда не единственное. — Хорошо. Только сначала мы выкинем твои дурацкие кеды, и ты не будешь спорить. — Се Лянь возмущённо выдохнул, потрепав по волосам. — Не будешь, говорю. И надо обработать ноги. И потом нормально поедим. Меня хватило только на баоцзы, надо заказать что-то посущественнее. А, ещё другие цветы, мне было тошно покупать тюльпаны. — Он был рад любому Сань Лану, но такому дурашливому и серьёзному в каких-то глупостях — чуточку больше. — И ради бога, давай выкинем лакрицу, я не хочу её видеть в нашем доме. — Вау, у Сань Лана на меня грандиозные планы, — едва выдавил из себя Се Лянь, за что и получил щипок в бок. — Конечно, а ты думал.       «Хорошо» — единственное, о чём оставалось думать, ещё ближе притягивая за талию и потираясь носами обо что получится. Быть стало легче, когда общение перестало походить на борьбу со зверем из Красной книги, когда нельзя сопротивляться, а можно просто надеяться, что тебе когда-нибудь возместят убытки.       Всё-таки… что-то может быть идеальным без «почти», если немного постараться. И рядом с омутом есть и чистая водная гладь, если приложить усилия и выплыть.