Ars Moriendi

ЛОНДОН Лондон встретил её мелким, унылым дождём, который смывал с города все краски, оставляя лишь холодные, бесконечные оттенки серого. Идеально подходило под её настроение. Анна стояла у панорамного окна безликого гостиничного номера на двадцать третьем этаже, прижимаясь лбом к холодному, влажному от конденсата стеклу. Под ней, в серой пелене дождя, расстилался мокрый, пульсирующий неоновыми огнями город. Огромный, безразличный организм, живущий своей жизнью. Она пыталась заставить себя работать — на полированном столе, отражая огни города, лежал её планшет. На его экране были открыты детализированные планы оранжерей Кью-Гарденс: лабиринты тропинок, схемы вентиляции, расположение камер наблюдения. Её следующая цель. Её следующее рандеву. Она должна была анализировать. Искать уязвимости. Просчитывать маршруты отхода для Лэйн. Это была её работа, её якорь, её единственное спасение от хаоса, бушевавшего внутри. Но буквы и схемы расплывались, превращаясь в бессмысленный узор. Взгляд снова и снова устремлялся в темноту за окном, туда, где огни города тонули в мокрой, бархатной ночи. И мысли её были не здесь, в Лондоне. Они застряли там, в Лиссабоне. Они возвращали её в ту пахнущую сыростью и пылью квартиру. Снова и снова, как заевшая киноплёнка, её память прокручивала каждый кадр, каждое ощущение. Она видела, как медленно поднимается и опускается грудь Лэйн под тонкой тканью. Слышала звук их сбившегося дыхания, оглушающий в абсолютной тишине. Чувствовала, как её собственные пальцы сминают жёсткую, мокрую от дождя ткань её пальто, и как в ответ пальцы Лэйн впиваются в её волосы, дёргая и подчиняя. Она пыталась заставить свой мозг работать в привычном режиме: разложить всё на химические элементы, на импульсы, на предсказуемые реакции организма в состоянии посттравматического стресса. Но это было самообманом. Наука была бессильна объяснить тот животный, первобытный отклик, который дало её тело. Отклик на опасность. На боль. На нарушение всех мыслимых границ. Она была объектом, помещённым в экстремальные условия, и результат эксперимента оказался чудовищным и непредвиденным. Её мысли, словно призраки, метались по тёмной комнате, и каждый из них был о Лэйн. О её спокойном голосе посреди хаоса. О её ледяном взгляде, в котором на секунду вспыхнул огонь. О её запахе — бергамот, озон после дождя и что-то ещё, едва уловимое, тёплое, её собственное. И о том, как после всего этого, лёжа в темноте, она почувствовала не страх, а странное, извращённое чувство завершённости. Словно недостающий фрагмент её души, тёмный и зазубренный, наконец-то нашёл свою пару. Но больше всего, снова и снова, в тысячный, в десятитысячный раз, она чувствовала это. Призрак этого ощущения, такой яркий, что он почти становился реальным. Она чувствовала холодную, гранёную рукоятку ножа в своей ладони. Чувствовала, как её собственные пальцы сжимаются на ней до боли, до побелевших костяшек. Этот нож, этот простой предмет, казался продолжением её собственных костей, воплощением её ярости, страха и желания. Затем — тошнотворное, мягкое сопротивление, с которым тонкое лезвие вошло в тело Лэйн. Этот момент растянулся в её памяти в бесконечную, замедленную пытку. Она помнила всё: как дрогнула ткань платья, прежде чем порваться; глухой, влажный звук, который она скорее почувствовала, чем услышала; ощущение тёплой, плотной плоти, подавшейся под давлением её руки. Она, которая всю свою жизнь работала со стерильными инструментами, скальпелями и иглами, впервые совершила акт грубого, кровавого проникновения. И этот тактильный отпечаток въелся в нервные окончания её пальцев. А потом — поцелуй. Жестокий, требовательный. Он налетел на неё, как шторм, сметая остатки её сопротивления, её личности. Он был почти собственническим, лишённым даже намёка на нежность. Это не было слиянием. Это было поглощением. Это было клеймо, которое Лэйн выжигала на её губах, на её душе. Она помнила всё с ужасающей, микроскопической ясностью. Помнила, как мягкие, но настойчивые губы Лэйн впились в её губы, заставляя их приоткрыться. Помнила, как её свободная рука властно, почти грубо, схватила её за волосы у основания черепа, дёрнула на себя, запрокидывая её голову и полностью подчиняя её своей воле. И вкус. На её языке, смешиваясь с привкусом бергамота, вспыхнул новый, шокирующий вкус. Солоноватый, острый, безошибочно металлический. Кровь. Её кровь. Кровь, которую пролила она сама всего несколько секунд назад. Эта женщина целовала её своей собственной кровью, делясь с ней своим страданием, своей болью, своей извращённой сутью. Эта мысль, этот вкус, должны были вызвать рвотный рефлекс, отвращение, ужас. Но вместо этого они обожгли её, как разряд тока, окончательно сжигая все предохранители, все протоколы, всю её прошлую, правильную жизнь. Это было вторжение. Наказание. И самое интимное, что она когда-либо испытывала. Их кровь смешалась. Их хаос слился воедино. Её мозг, её аналитический центр, её единственное надёжное убежище, был в руинах. Он лихорадочно пытался разложить произошедшее на логические, понятные компоненты. Акт агрессии. Стокгольмский синдром. Ответная реакция на стресс. Но все эти стерильные, академические термины были жалкой ложью, не способной описать тот хаос, что творился у неё внутри. Проблема была не в том, что это случилось. Проблема была в её реакции. Точнее, в отсутствии той реакции, которая должна была быть. Она должна была чувствовать отвращение. Ужас. Раскаяние. Но вместо этого она чувствовала… гул. Тихий, низкочастотный гул в крови, как от работающего на полную мощность трансформатора. Её тело, её собственное, предательское тело, помнило всё. Оно помнило не только насилие, но и ту тёмную, пульсирующую искру возбуждения, которую этот акт насилия в ней зажёг. Она злилась на Лэйн за эту дьявольскую манипуляцию, за то, что та так легко нашла трещину в её броне и расковыряла её до кровавой раны. И она до ужаса злилась на себя. За то, что под этой бронёй, как оказалось, не было ничего, кроме пустоты и этого… этого непознанного голода. Она отошла от окна и посмотрела на своё отражение в зеркале. Серая блузка, строгие брюки. Безупречная, контролируемая Анна Ллойд, дочь своей семьи. Умница. Специалист. Та, от которой ждали правильного мужа, правильной карьеры, правильной жизни. И всю жизнь она отчаянно пыталась соответствовать. Она вспомнила, как в университете после того самого пьяного поцелуя с Софи она на следующий же день пошла на свидание с самым скучным парнем с юридического факультета. Просто чтобы доказать себе, что это была ошибка. Что она — не такая. Что она — нормальная. Это слово — нормальная — было её личной тюрьмой. Её брат-генерал. Её тётя — научное светило. В их мире, мире власти, силы и безупречной репутации, не было места для «отклонений». Любовь к женщине не была просто личным выбором. Она была слабостью. Уязвимостью. Пятном на идеальном фамильном гербе. И этот страх, эта внутренняя гомофобия, въелась в неё так глубоко, что стала частью её ДНК. Она сама стала своим главным тюремщиком. Именно поэтому её отношения с мужчинами были такими… адекватными. Стерильными. Безопасными. Она выбирала их не сердцем, а головой, как выбирала реагенты для эксперимента. Они были предсказуемы. Они не вызывали в ней ничего, кроме лёгкой скуки и ощущения, что она успешно играет свою роль. Они не могли зажечь в ней тот огонь, который зажгла Лэйн одним прикосновением и привкусом крови. И в этом был главный ужас. Лэйн — убийца, психопатка, монстр — заставила её почувствовать себя более живой, чем кто-либо другой за всю её жизнь. Эта женщина, которая должна была вызывать в ней только профессиональную ненависть, разбудила в ней то, что она так тщательно пыталась похоронить. Она — женщина, которая хочет женщину. Произнести это даже в мыслях было страшно. Как будто она только что поставила себе смертельный диагноз. Но после того, что случилось в Лиссабоне, отрицать это было уже невозможно. Лэйн не просто поцеловала её. Она сорвала с неё маску и заставила посмотреть в лицо своему настоящему, искаженному страхом отражению. И Анна ненавидела её за это. И, что было ещё страшнее, была ей за это благодарна. Телефон зазвонил, вырывая её из опасных мыслей. Дмитрий. — Аня, слушай внимательно, — его голос был напряжённым, лишённым обычной снисходительности. — Мои люди кое-что раскопали. Это больше не про корпоративные войны. Helix Corp — это прикрытие. Их главный проект — военные биотехнологии. Они разрабатывают нейротоксины нового поколения для Министерства обороны. Незаконно, разумеется. Наши убитые — это не конкуренты. Это были свидетели. Учёные, инженеры, чиновники, которые либо хотели уйти, либо слишком много знали. Они не просто устраняют помехи. Они зачищают следы. Анна похолодела. Убийства приобрели новый, зловещий масштаб. — Дима, я… — Ты в смертельной опасности, — перебил он. — Если они поймут, что ты вышла на них, ты станешь следующей целью. Не лезь на рожон, слышишь? Просто собери данные и передай мне. Я разберусь. Не успела она положить трубку, как на планшет пришло уведомление от Ноа. Короткое сообщение и прикреплённый файл. «Ты была права насчёт своей тётушки. Она не просто в курсе. Она в центре паутины. Посмотри на это». В прикреплённом файле была схема. Не просто таблица с цифрами, а сложное, многоуровневое древо, которое Ноа, очевидно, визуализировал для наглядности. Оно походило на паутину, сотканную из финансовых транзакций, подставных компаний и анонимных счетов. В центре этой паутины, как жирный, довольный паук, находилась Helix Corp. От неё расходились десятки тонких, почти невидимых нитей — цепочки тайных банковских переводов. Деньги проходили через благотворительные фонды, через инвестиционные компании на Каймановых островах, через анонимные криптовалютные кошельки, меняя свою форму и владельца на каждом этапе. Это был шедевр финансовой маскировки. Но Ноа был лучшим. Он прошёл по этому следу, взломав три уровня криптографической защиты, обойдя файрволы, которые считались непробиваемыми. И в самом конце этой цепочки, там, где все нити сходились в один тугой узел, было имя. Один офшорный счёт в швейцарском банке, зарегистрированный на гуманитарную организацию, занимающуюся спасением редких видов орхидей. Счёт, который, как выяснил Ноа, оказался под личным, единоличным контролем одного человека. Донован. Имя её тёти, выведенное жирным шрифтом в конце схемы, смотрело на Анну с экрана планшета, как обвинительный приговор. Дыхание застряло у неё в горле. Это было уже не предположение, не интуитивная догадка. Это был факт. Твёрдый, холодный, неопровержимый. Теперь у неё были доказательства. И вместе с ними пришло страшное, леденящее душу понимание. Её тётя, элегантная, заботливая, гениальная Донован, которая всегда сетовала на то, что Анна тратит свой талант впустую, была не просто в курсе. Она не была пассивным наблюдателем. Она была дирижёром. Она дёргала за ниточки. Анна откинулась на спинку стула, чувствуя, как комната начинает медленно плыть перед глазами. Весь её мир, все её представления о семье, о добре и зле, треснули, как тонкое стекло. Её тётя. Её брат, требующий результатов. Они оба были частью этой системы, частью этого… этого чудовищного механизма. А она? Кем была она в этой схеме? Инструментом? Полезным идиотом, которого использовали втёмную? Или просто помехой, которую ещё не успели убрать? Мысли метались, жаля её изнутри. Ужин. «Не суй нос, куда не нужно». «Иногда монстр смотрит на тебя из зеркала». Это не были просто слова. Это были предупреждения. Угрозы, замаскированные под семейную заботу. В этот самый момент, когда тишина в номере стала почти невыносимой, в дверь постучали. Негромко, вежливо. Всего два чётких, выверенных удара. Анна замерла, её сердце рухнуло вниз. Она никого не ждала. Команда Aegis была на позициях и не стала бы стучать. Это был не персонал отеля. Это был кто-то другой. Кто-то, кто знал, что она здесь. И кто знал, что она одна. Она медленно поднялась, её взгляд метнулся по комнате в поисках чего-то, что можно было бы использовать как оружие. Напряжение в номере стало таким плотным, что его можно было резать ножом. — Обслуживание номеров. На полу перед дверью стояла маленькая, элегантная коробка из тёмного картона, перевязанная шёлковой лентой. Внутри, на подушке из чёрного шёлка, лежал один-единственный редкий цветок — большая белая воронкообразная лилия, чьи лепестки источали дурманяще-сладкий аромат. Бругмансия. «Ангельские трубы». Красивая. И смертельно ядовитая. Под цветком лежал билет. Приглашение на ночную эксклюзивную выставку «Ядовитая флора» в оранжереях Кью-Гарденс. Сегодня. Это был не просто намёк. Это был прямой, издевательский вызов.   TEMPERATE HOUSE Ночь в Королевских ботанических садах была похожа на тревожный, лихорадочный сон. Дождь прекратился, оставив после себя мир, утопающий в туманной дымке и влажном блеске. Фонари на аллеях пробивались сквозь туман размытыми, акварельными пятнами света, освещая мокрые, почти чёрные стволы вековых деревьев. Огромные викторианские оранжереи, похожие на скелеты гигантских доисторических чудовищ, светились изнутри мягким, неземным лилово-розовым светом фитоламп. Их стеклянные своды, покрытые каплями дождя, терялись в бархатной темноте лондонского неба. Это было место абсолютной, нереальной красоты, и от этого оно казалось ещё более зловещим. Воздух здесь был другим. Тяжёлым, тёплым, влажным. Он был густым от незнакомых, экзотических запахов: сладковатый, почти приторный аромат ночных цветов, пряный дух влажной земли и прелой листвы, и что-то ещё, терпкое и горьковатое, как яд. Анна и её команда из шести оперативников Aegis двигались по пустым, мокрым аллеям абсолютно бесшумно, как призраки. Их тёмная тактическая одежда сливалась с тенями, единственным звуком был едва слышный шелест их шагов по гравию. Они были чужеродным элементом в этом застывшем, спящем мире. Хирургами, готовящимися к сложной операции на живом, дышащем организме. Они вошли в огромную, похожую на хрустальный собор, оранжерею «Temperate House». Внутри их окутал мир тропической ночи. Влажная жара мгновенно осела на коже липкой плёнкой. Гигантские, похожие на опахала листья пальм и причудливые, изрезанные листья монстер отбрасывали на стеклянные стены и металлические конструкции фантастические, пляшущие тени. Свет фитоламп окрашивал всё в сюрреалистичные, болезненные оттенки фиолетового и розового. Казалось, они попали на другую планету, в мир, где правила человеческой логики не действовали. Атмосфера здесь была почти мистической, первобытной. Анна чувствовала себя так, словно за каждым гигантским листом, в каждой густой тени за ней наблюдают невидимые, нечеловеческие глаза. — Все на позициях. Движение чистое, — прошептал в наушнике ровный, как пульс, голос Маркуса. Он был единственной связью с реальным, упорядоченным миром. — Датчики движения по периметру не показывают аномалий. Похоже, мы здесь одни. «Она бы не стала использовать датчики», — подумала Анна, медленно двигаясь по центральной тропинке, её взгляд сканировал каждый уголок, каждый ярус. — «Она бы стала частью этого места. Как цветок. Как тень». Анна медленно шла по центральной тропинке, её взгляд сканировал каждый уголок, каждый ярус. И вдруг, в одной из дальних секций, среди зарослей гигантских папоротников, она заметила со спины женскую фигуру в рабочей униформе садовника. У девушки были длинные, тёмные волосы, собранные в хвост. Она низко склонилась над клумбой с орхидеями. Сердце Анны ушло в пятки. «Это она. Лэйн». Она была так спокойна, так уверена в себе. — Всем группам, внимание, — прошептала Анна в микрофон. — Вижу цель, сектор Гамма. Готовность по моему сигналу. Движемся тихо. Она с двумя агентами начала бесшумно приближаться, ступая по металлическим мосткам. Десять метров. Пять. Девушка, кажется, не слышала их. Анна уже видела, как они её берут. Видела её шокированное лицо. Это будет конец. — Стойте! — окликнула она. Девушка вздрогнула и резко обернулась. Испуганное, совсем юное лицо, усыпанное веснушками. Обычная студентка-ботаник, задержавшаяся на работе. В её глазах плескался чистый ужас от вида трёх тёмных фигур, надвигавшихся на неё. — Я… я сейчас позову охрану! — пролепетала она. Ложная тревога. Анна почувствовала укол жгучего разочарования, смешанного со стыдом. Она так хотела её увидеть, что готова была принять за неё любую тень. И именно в этот момент, пока Анна всё ещё переваривала своё разочарование и пыталась отогнать стыд за ложную тревогу, из соседней, запертой секции оранжереи, отделённой от них массивной стеклянной дверью, донёсся тихий, шипящий звук. Он был похож на звук, с которым выходит пар из перегретого котла. Одновременно с этим фитолампы за стеклом, до этого светившие ровным, фиолетовым светом, ярко, почти ослепительно, вспыхнули. На долю секунды они залили всё пространство за дверью белым, рентгеновским светом, а затем с сухим щелчком погасли, погружая секцию в почти полную темноту. Тишина. Анна замерла, её сердце рухнуло вниз. Она поняла. Их обвели вокруг пальца. Пока они, как идиоты, крались за студенткой-ботаником, настоящая игра происходила всего в нескольких метрах от них. — Взломать дверь! — крикнула Анна, и её голос эхом разнёсся под стеклянными сводами. Маркус, один из агентов, уже был у двери. Он подключил к электронному замку портативный дешифратор. На маленьком экране замелькали строчки кода. Несколько мучительно долгих секунд ничего не происходило. Затем раздался тихий щелчок. Как только дверь поддалась, их буквально сбило с ног волной плотного, удушливо-сладкого, тошнотворного аромата. Он был таким густым, что казалось, его можно было резать ножом. Запах ночных лилий, жасмина и чего-то ещё, приторного, как гниющие фрукты. Они ворвались внутрь. Секция была заполнена огромными, похожими на белые граммофоны, цветами Бругмансии, свисавшими с ветвей, как печальные, поникшие колокола. Воздух здесь был горячим и влажным, как в парилке. На полу, прямо среди этих ядовитых "ангельских труб", лежал мужчина в белом лабораторном халате. Его тело было неестественно расслаблено, на лице застыло умиротворённое, почти блаженное выражение, а кожа была синюшного оттенка. Ещё один учёный, чьё имя Анна видела в списках Helix Corp. Лэйн снова их переиграла. С дьявольской, изощрённой элегантностью. Пока они, как идиоты, крались за призраком студентки-ботаника в одной части оранжереи, она, скорее всего, находясь за километры отсюда, нажала всего одну кнопку на своём ноутбуке и запустила свой механизм в другой. Анна почти физически представила себе последние минуты жизни этого человека. Вот он, доктор Алан Грин — блестящий биохимик, решивший порвать с Helix, — приходит сюда по анонимному приглашению, думая, что встретится с информатором. Дверь за ним бесшумно блокируется. Внезапно под стеклянным потолком с сухим щелчком вспыхивают мощные инфракрасные лампы. Он не придаёт этому значения, думая, что это часть автоматического цикла. Но воздух в замкнутом пространстве начинает стремительно нагреваться, превращая оранжерею в сауну. Он чувствует, как ему становится трудно дышать. Душно. И этот запах… дурманяще-сладкий аромат гигантских белых цветов вокруг него становится невыносимо густым, почти осязаемым. Он ещё не понимает, что цветы Бругмансии, его любимые цветы, которыми он восхищался, нагревшись до критической температуры, начали выделять в воздух смертельную дозу алкалоидов. Сначала наступает лёгкая эйфория, галлюцинации. Тени от листьев на стенах начинают танцевать, превращаясь в причудливых зверей. Он видит красивые, яркие узоры перед глазами. Он пытается дойти до двери, но ноги становятся ватными, непослушными. Дыхание перехватывает. Его центральная нервная система парализована. Он оседает на пол, его лёгкие горят, но на лице застывает умиротворённая, блаженная улыбка. Он умирает в прекрасном, цветущем саду, отравленный самой красотой. Быстро. Тихо. Бесконтактно. Анна смотрела на умиротворённое лицо мертвеца и чувствовала смесь профессионального восхищения и глубокого, висцерального отвращения. Это было не просто убийство. Это был идеально спланированный и исполненный эксперимент. Лэйн не использовала грубые, банальные инструменты вроде ножей или пистолетов. Её оружием была сама среда. Её лабораторией стал весь мир. Она брала природные элементы — яд медузы, пыльцу вымершего цветка, алкалоиды тропического растения — и превращала их в орудия искусства. Она была не просто убийцей, она была биохимиком-терраформером, изменяющим химический состав реальности в отдельно взятой точке пространства ровно на то время, которое было нужно для достижения летального исхода. Она не оставляла отпечатков пальцев, не оставляла гильз. Она оставляла лишь изменённую природу вещей. И в этом была её гениальность. Её идеальное убийство всегда можно было списать на трагическую случайность. Внезапная, острая аллергическая реакция. Внезапный сердечный приступ в душном, жарком помещении. Кто докажет обратное? Кто сможет измерить точную концентрацию летучих алкалоидов в воздухе, который уже рассеялся? Никто. Это был её стиль. Убийство как искусство. Искусство учёного, который создаёт безупречную, элегантную формулу, где все переменные учтены, а результат — смерть — неизбежен, точен и, с точки зрения науки, по-своему красив. Она не уничтожала. Она творила. Творила идеальные, завершённые моменты небытия. Анна, задержав дыхание, опустилась на колени рядом с телом. Она чувствовала холодную, всепоглощающую ярость. На Лэйн. И на саму себя. Она снова опоздала. Снова стала лишь зрителем. Она подняла взгляд, и её глаза зацепились за что-то на стеклянной двери, через которую они только что вошли. На внутренней, запотевшей от влажности и жары стороне, прямо на уровне её глаз, было начертано одно-единственное слово. Оно было выведено чьим-то пальцем по мокрому стеклу. Просто, коротко и ясно. CAVE Латынь. «Берегись». Она была в ярости. Ярость была холодной, острой и ясной. Лэйн не просто убила человека у них под носом. Она оставила ей предупреждение. Она издевалась, играя одновременно роли палача и ангела-хранителя. Анна отправила основную часть команды с телом и образцами, приказав оцепить сады. А сама, отказавшись от сопровождения под предлогом необходимости «подумать в тишине», вышла на улицу. Ей нужен был воздух и пространство, чтобы её гнев не взорвался прямо там, в душной оранжерее. Она шла по тихой, освещённой лишь редкими, старинными викторианскими фонарями аллее парка. Дождь почти прекратился, оставив после себя мир, утопающий в туманной дымке и влажном блеске. Асфальт под ногами походил на чёрное зеркало, в котором дрожали размытые отражения фонарей. Воздух был свежим и чистым, с сильным запахом озона и мокрой листвы — запах мира, только что омытого дождём. Эта природная, первобытная чистота резко контрастировала с искусственной, ядовитой красотой, которую она только что покинула. Но тишина не приносила покоя. Слово «Cave», выведенное на запотевшем стекле, пульсировало у неё в голове, как неоновая вывеска. «Берегись». Берегись чего? Или кого? Эта мысль раскручивалась в её сознании, как спираль. Первый, самый очевидный ответ — это была очередная насмешка. «Берегись, потому что я всегда на шаг впереди. Берегись, потому что ты никогда меня не поймаешь». Это было так в стиле Лэйн. Но была и вторая, более тревожная возможность. Что, если это было не хвастовство? Что, если это было настоящее, искреннее предупреждение? Берегись, потому что в этой игре есть и другие фигуры. Фигуры, которые не играют по правилам искусства, а просто убивают. Фигуры вроде Helix. Но зачем Лэйн, их наёмнице, её предупреждать? Из профессиональной солидарности? Из какой-то извращённой симпатии, родившейся в том тёмном гостиничном номере? Эта мысль заставила её содрогнуться. Она не хотела, чтобы Лэйн о ней заботилась. Она хотела её поймать. Хотела увидеть её за решёткой. Хотела убить ее… чего она хотела? Ответ на этот вопрос пугал её больше, чем любая угроза. Или, может, это была самая сложная ловушка из всех? «Берегись». Кого мы остерегаемся в первую очередь? Тех, кто нас окружает. Может, Лэйн пыталась посеять в ней паранойю, заставить её не доверять собственной команде, своему начальству? Заставить её оглядываться на каждую тень, пока она, Лэйн, готовит свой настоящий удар? Анна была так поглощена этим внутренним анализом, так глубоко ушла в лабиринт возможных интерпретаций, что почти перестала замечать окружающий мир. Шум далёкого шоссе, шелест мокрых листьев под ногами, игра света и тени от качающихся на ветру ветвей… Всё это стало лишь фоном для бури в её голове. И достаточно сильно утонула в своих мыслях, чтобы не услышать тихих шагов за спиной. Она поняла, что в опасности, лишь когда из тени огромного дуба прямо перед ней выросла тёмная фигура. Мужчина. Высокий, плотный, в простом тёмном дождевике. Профессионал. Он не говорил ни слова. Он просто двинулся на неё, и в его руке блеснул шприц. Цель — похищение. Анна отреагировала инстинктивно, но понимала, что на открытом пространстве против такого противника у неё почти нет шансов. Она отступила на шаг, готовясь к бою, который, скорее всего, проиграет. И в этот момент, в то самое мгновение, когда мышцы Анны напряглись для бесполезного сопротивления, из густой, почти материальной тени старого дуба сбоку выскользнула вторая фигура. Это не было похоже на движение человека. Это было похоже на то, как тень отделяется от стены. Тонкая, быстрая, абсолютно бесшумная. Лэйн. Она двигалась с нечеловеческой скоростью, словно земля под её ногами была не скользким мокрым асфальтом, а пружиной. Анна даже не успела полностью осознать её появление, её мозг ещё только обрабатывал тот факт, что она здесь. Всё, что она увидела, было смазанным, нечётким пятном. Она не увидела самого удара. Она его услышала. Первым был тихий, почти музыкальный свист воздуха, рассекаемого чем-то тонким и быстрым. Затем — глухой, влажный, тошнотворный хруст, с которым что-то твёрдое встретилось с хрящом. И сразу за ним — сдавленный, булькающий хрип, который издал нападавший. Это был не крик боли, а звук, с которым воздух покидает пробитые лёгкие. Киллер Helix дёрнулся, как марионетка, у которой оборвали нитки. Его огромное, тренированное тело застыло на долю секунды. Его глаза, до этого холодные и пустые, расширились от животного, непонимающего удивления. Он даже не успел осознать, что произошло, откуда пришла смерть. Затем его тело обмякло, и он мешком, без единого звука, осел на мокрую, усыпанную листьями землю. Лэйн уже стояла над ним. Она даже не запыхалась. Её поза была расслабленной, будто она просто отвлеклась от чтения книги, чтобы попить воды. В её правой руке, которую она держала опущенной, был зажат тонкий, похожий на хирургический инструмент, стилет. Его чёрное, не отражающее свет лезвие было мокрым. Она сделала одно лёгкое, неуловимое движение кистью, стряхивая с него капли крови, а затем так же быстро и незаметно спрятала его в скрытые ножны на предплечье. Всё это заняло не больше трёх секунд. От появления до исчезновения оружия. Она была идеальным, безупречным хищником. Дьяволом во плоти. Предупреждение на стекле было не насмешкой. Оно было реальным. Оно было для неё. Она повернулась к Анне. Её лицо в тусклом, холодном свете фонаря было бледным и абсолютно непроницаемым. Маска спокойствия. Только её грудь едва заметно вздымалась — единственное доказательство того, что она вообще дышит. Анна стояла, как вкопанная, глядя то на неподвижное тело на земле, то на Лэйн. Её мозг отказывался соединять эту женщину — безмолвного, смертоносного ангела смерти — с той, что так изощрённо издевалась над ней в ресторане, и с той, что так яростно целовала её в тёмной квартире. Это были три разных человека в одном теле. — "Берегись", — выдохнула Анна, и её слова превратились в облачко пара. — Это... ты предупреждала меня. О нём. — Helix не любит, когда суют нос в их дела, — спокойно ответила Лэйн, словно констатируя очевидный факт, вроде того, что ночью в Лондоне идёт дождь. — И они не оставляют таких свидетелей, как ты, в живых надолго. У тебя была назначена "случайная встреча" с грузовиком завтра утром. Это был план Б. Более… грязный. Я решила вмешаться. — Почему? — это был единственный вопрос, который имел значение. Единственный, который Анна не могла разгадать. Лэйн чуть склонила голову набок, её глаза изучали лицо Анны в полумраке. — Потому что я не люблю, когда ломают мои игрушки, — сказала она тихо. А затем добавила, и в её голосе появилась почти незаметная нотка тепла: — И потому что ты — единственная, кто понимает правила. Было бы скучно играть одной. Анна ничего не ответила. Она была слишком оглушена. Она посмотрела на тело. Через минуту кто-то из её команды, обеспокоенный её отсутствием, поднимет тревогу. Начнутся поиски. — Уходим, — сказала Лэйн, словно прочитав её мысли. Она схватила Анну за руку, и её прикосновение было тёплым и уверенным. Оно уже не вызывало того первобытного шока, что в Лиссабоне. Оно ощущалось… почти естественным. — У тебя есть минут пять, прежде чем твои солдатики начнут здесь всё прочёсывать. Они побежали быстро, слаженно. Лэйн вела её по лабиринту тёмных, спящих улиц, выбирая маршруты, где не было ни камер, ни случайных прохожих. Она двигалась по этому городу, как по собственному дому. Они остановились у набережной Темзы. Впереди, в туманной дымке, вырисовывались огни моста Воксхолл. — Дальше ты сама, — сказала Лэйн, отпуская её руку. — И куда мне идти? — спросила Анна. Впервые за всю ночь в её голосе прозвучала не злость, а растерянность. Она понятия не имела, что делать дальше. Лэйн усмехнулась. — Ты же у нас эксперт по разгадыванию загадок, доктор Ллойд. Она сделала шаг назад и достала из кармана маленькую, изящную зажигалку Zippo. С сухим щелчком она высекла пламя. Она не курила. Вместо этого она протянула Анне маленький, сложенный вчетверо, листок бумаги. — Держи. Анна взяла его. Бумага была плотной, дорогой. — Адрес твоего отеля скомпрометирован, — сказала Лэйн, её лицо освещалось снизу трепещущим огоньком. — А здесь… безопасно. Приходи, когда захочешь поговорить. Или… захочешь чего-нибудь ещё. Она щёлкнула зажигалкой, и пламя погасло. — Но там же ничего нет, — сказала Анна, разворачивая абсолютно чистый лист бумаги. — Неправда, — её голос доносился уже из темноты. И она исчезла. Анна осталась одна, на холодной, мокрой набережной, держа в руках чистый лист бумаги и вспоминая основы криптографии. Симпатические чернила. Проявляются при нагревании. Она снова посмотрела на зажигалку Zippo и пустой лист бумаги, которые Лэйн оставила в её ладони. Это было не приглашение. Это был очередной тест. Очередной ход в их бесконечной, извращённой игре. Она стояла на холодной, мокрой набережной ещё несколько минут после того, как Лэйн исчезла. В одной руке — пустой лист бумаги, в другой — тяжёлая, холодная зажигалка Zippo. Весь мир сузился до этих двух предметов. До этой простой, элегантной загадки. Симпатические чернила. Раствор лимонного сока. Молоко. Проявляются при нагревании. Это было так просто, почти по-детски, но в то же время невероятно дерзко. Лэйн не просто дала ей адрес, она заставила её принять участие в его проявлении. Стать соучастницей. Анна вернулась в свой скомпрометированный гостиничный номер только для того, чтобы забрать свой планшет и сменить промокшую одежду на сухую. Она действовала на автопилоте, её мозг уже работал над следующей задачей. Она игнорировала звонки от Маркуса и Хендерсона, зная, что любой ответ сейчас будет ложью.   --    Адрес, проступивший на бумаге от тепла зажигалки, привёл её в Челси, в тихий, респектабельный район с белоснежными фасадами георгианских особняков. Дверь нужной квартиры была из тёмного, полированного дерева. Анна на мгновение замерла перед ней, чувствуя себя Алисой перед кроличьей норой. Она пришла. Сама. Добровольно. Прямо в логово хищника. Что она здесь делала? Искала ответы? Или искала что-то ещё, в чём боялась себе признаться? Дверь была не заперта, как и обещала Лэйн. Она мягко поддалась, и Анна шагнула внутрь. Она ожидала чего угодно: аскетичной квартиры наёмника с разбросанным оружием, роскошного, но безвкусного пентхауса или даже очередной ловушки. Но то, что она увидела, было полной противоположностью. Квартира была… идеальной. Просторная, залитая мягким, тёплым светом, с огромными окнами, выходящими на тихий, усаженный деревьями сквер. Интерьер был воплощением сдержанной, почти медитативной роскоши. Минимализм, но не холодный, а уютный. Стены цвета топлёного молока, пол из широких досок светлого дуба, низкий диван, обитый тёмно-серой шерстью, несколько произведений современного абстрактного искусства на стенах. Ни одной лишней детали. Ни одной фотографии. Ничего личного. Это было не жилище, а скорее состояние души — упорядоченное, чистое, но абсолютно анонимное. Как сама Лэйн. Анна прошла вглубь квартиры, её шаги тонули в мягком ковре. Она чувствовала себя здесь чужеродным элементом. Вторгшейся бактерией в стерильную среду. И в то же время… её необъяснимо тянуло к этому месту. К этому порядку. На огромной кровати в спальне она увидела его. Очередной «подарок». Но на этот раз это был не провокационный шёлк от Hermès. На белоснежном покрывале лежал комплект одежды от Loro Piana. Свободная льняная рубашка и широкие брюки цвета слоновой кости, мягкие, как облако. Рядом — пара замшевых лоферов в тон. Это была не одежда для соблазнения. Это была одежда для отдыха. Для комфорта. Чтобы Анна, вечно затянутая в свои серые, строгие костюмы, наконец-то смогла выдохнуть. Рядом с этим светлым, почти ангельским комплектом резко контрастировала маленькая чёрная коробка, перевязанная розовой лентой. Agent Provocateur. Анна с почтительным ужасом открыла её. Внутри, на шуршащей чёрной бумаге, лежал комплект из тончайшего красного кружева. Дерзкий, откровенный, полная противоположность одежде, лежавшей рядом. Это была квинтэссенция самой Лэйн — снаружи спокойствие и сдержанность, внутри — провокация и опасность. На кружеве лежала маленькая, написанная идеальным каллиграфическим почерком от руки записка. «Ты промокла. Прими душ. Расслабься. Ты в безопасности. По крайней мере, от них». Анна села на край кровати, чувствуя, как у неё подгибаются колени. Она держала в руках эту записку и смотрела на два комплекта одежды. Один обещал ей покой и комфорт. Другой — искушение и грех. Свет и тьма, лежавшие бок о бок. Лэйн не просто пригласила её. Она предложила ей выбор. Быть той светлой, правильной Анной, которой она всегда пыталась казаться? Или примерить на себя ту тёмную, скрытую часть, которую Лэйн в ней увидела и так безжалостно вытащила на свет? Она всё ещё была в логове хищника. Но хищник почему-то предложил ей не клетку, а убежище. И это было страшнее всего. Анна сидела на краю кровати, глядя на записку, ещё несколько минут. Её мозг, привыкший к протоколам и анализу угроз, кричал ей, что это безумие. Она должна была уйти. Вызвать группу захвата Aegis. Сообщить Хендерсону. Но она знала, что не сделает этого. Любопытство, эта тёмная, влекущая сила, которую Лэйн в ней культивировала, было сильнее страха. Сильнее долга. Анна медленно поднялась и пошла в ванную комнату. Помещение было продолжением квартиры — большое, минималистичное, отделанное серым мрамором с тонкими белыми прожилками. Никаких личных вещей. Никаких следов жизни. Лишь идеальный, стерильный порядок. Но на широкой полке у огромного, тропического душа стояло то, что заставило Анну замереть. Целая коллекция дорогой уходовой косметики. Анна узнала бренды — La Mer, Augustinus Bader, Dr. Barbara Sturm. Всё то, что она видела в глянцевых журналах, но никогда бы не позволила себе купить. Рядом лежало несколько кусков тёмного, почти чёрного мыла от Byredo, источавшего сложный аромат можжевельника и кожи. Это была ещё одна деталь, ещё один штрих к портрету Лэйн. Женщина, которая убивала с хирургической точностью, заботилась о своей коже с такой же педантичностью. В этом было что-то глубоко тревожное и… завораживающее. Анна разделась, бросив свою мокрую, серую одежду на холодный мраморный пол, шагнула в душевую кабину, её босые ступни ощутили тепло подогреваемого пола. Она включила воду. Горячие струи обрушились на неё, смывая холод дождливой лондонской ночи. Пар быстро заполнил кабину, скрывая её от внешнего мира, но не от её собственных мыслей. Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором встала сцена: вот она стоит здесь, уязвимая, голая, беззащитная. А за матовым стеклом двери появляется тёмный силуэт. Лэйн. С ножом в руке, который на этот раз предназначался ей. Её могли убить прямо сейчас. В самый уязвимый, самый интимный момент. Мышцы в её животе свело от смеси страха и чего-то ещё, чего-то похожего на предвкушение. Она знала, что это иррационально. Лэйн только что спасла её. Но их отношения строились не на логике, а на её полном отсутствии. Она взяла в руки чёрный брусок мыла. Он был тяжёлым, гладким, и его аромат окутал её, вытесняя запах дождя и страха. Она медленно, ритуально, омывала своё тело, пытаясь смыть не грязь, а напряжение, которое сковывало её мышцы с самого первого знакомства с Лэйн. Вода и пар расслабляли её, но разум оставался начеку, прислушиваясь к каждому звуку за пределами ванной. К каждому возможному щелчку, шороху, скрипу. Но ничего не происходило. Была лишь тишина. Выйдя из душа, она закуталась в огромное, мягкое, как облако, полотенце. Её кожа была раскрасневшейся, распаренной. Она чувствовала себя… обновлённой. Очищенной. На столике у зеркала она увидела тюбик с кремом для лица. Тот самый Augustinus Bader. Не удержавшись, она выдавила каплю и нанесла на кожу. Он впитался мгновенно, оставив ощущение бархата. Это был ещё один жест. Ещё одно прикосновение Лэйн, пусть и опосредованное. Вернувшись в спальню, она посмотрела на одежду, разложенную на кровати. Выбор был очевиден. Она должна была его сделать. Она достала из чёрной коробки комплект от Agent Provocateur. Тончайшее, почти невесомое кружево было насыщенного, кроваво-красного цвета. Цвет опасности, страсти и пролитой крови. Он лег на её влажную кожу, как прохладный шёлк. Она посмотрела на себя в огромное зеркало на стене шкафа. Красное, откровенное бельё на её бледной коже выглядело как боевая раскраска. Как символ. Как заявление. Сверху она надела светлый льняной костюм. Рубашка была свободной, брюки струились по ногам. Ткань была невероятно мягкой. Анна провела рукой по бедру, ожидая, что яркое, кричащее красное кружево будет просвечивать сквозь светлый лён. Но ничего. Плотность и фактура ткани были подобраны с математической точностью. Лэйн знала. Она знала, что этот цвет будет невидимым для посторонних глаз. Что это будет их общим, интимным секретом. Секретом, который будет носить только Анна, чувствуя его на своей коже, как горячее клеймо, как напоминание о том, что скрывается под её спокойной, светлой оболочкой. Контраст между светом и тьмой, который она ощущала внутри, теперь воплотился физически — белый лён снаружи и кроваво-красный шёлк внутри. Она выглядела спокойной, расслабленной, почти невинной. Но под этой светлой маской скрывался огонь, который разбудила Лэйн. Огонь, который она только что добровольно на себя надела. Она сделала глубокий вдох. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё. Решимость. Она пришла сюда не как жертва. Она пришла как равный игрок, принявший правила. Она ждала. Не зная, чего именно — следующего удара, следующего поцелуя или, может быть, даже ответов. Но теперь она была готова. Готова ко всему. -- Анна не услышала, как открылась входная дверь. Лэйн двигалась по своей квартире так же бесшумно, как по тёмным аллеям Лондона. Анна поняла, что она здесь, лишь когда уловила тонкий аромат еды — что-то пряное, экзотическое и невероятно аппетитное. Она обернулась. Лэйн стояла на кухне. Она переоделась в простые чёрные кашемировые брюки и тёмно-серый свитер. В руках она держала несколько бумажных пакетов с логотипом ресторана, отмеченного тремя звёздами Мишлен. На её губах играла лёгкая, почти домашняя улыбка. — Надеюсь, ты голодна, — сказала она так просто, будто они были старыми подругами, встретившимися после долгого рабочего дня. — Я подумала, что после такой ночи нам обеим не помешает подкрепиться. Анна молчала, её мозг пытался обработать этот диссонанс. Женщина, которая несколько часов назад убила человека, теперь стояла на пороге кухни с едой навынос. Лэйн, кажется, не обратила внимания на её молчание. Она прошла на кухню, которая была продолжением гостиной — тёмные матовые фасады, каменная столешница и длинный кухонный остров из цельного куска серого мрамора. Она двигалась здесь с уверенной грацией хозяйки, доставая из идеальных, лишённых ручек шкафов тяжёлую керамическую посуду ручной работы. — Я не знала, что ты предпочитаешь, поэтому взяла всего понемногу, — продолжала она говорить своим низким, бархатным голосом, раскладывая еду. — Карпаччо из морских гребешков с трюфельным маслом и ризотто с шафраном и белыми грибами. Надеюсь, подойдёт. Она поставила перед Анной тарелку, которая выглядела как произведение искусства. Затем достала из одного из пакетов бутылку вина. Анна узнала этикетку — это было бургундское Romanée-Conti, одно из самых дорогих и редких вин в мире. Бутылка, стоимостью с её годовую зарплату. Лэйн с отточенной лёгкостью открыла бутылку с помощью гладкого, современного штопора. Тихий хлопок пробки нарушил звенящую тишину квартиры. Она наполнила два больших изящных бокала рубиновой жидкостью, которая заиграла в свете ламп. — Садись, — сказала она, кивнув на высокий барный стул у острова. Это снова был не вопрос, а мягкий, неоспоримый приказ. Анна, всё ещё не проронив ни слова, медленно подошла и села. Она чувствовала себя участницей сюрреалистического спектакля. Всё было неправильно. Опасно. И в то же время… ужасно притягательно. Лэйн села напротив, их колени почти соприкасались под столешницей. Она подняла свой бокал. — Я подумала, что нам стоит поговорить, — сказала она, глядя Анне прямо в глаза. Во взгляде не было ни насмешки, ни угрозы. Лишь спокойная, пристальная внимательность. — Без ножей. Без погонь. Без ловушек. Просто разговор. Думаю, мы это заслужили. Она сделала маленький глоток вина, её губы оставили на тонком стекле едва заметный след. Анна смотрела на неё, на еду, на вино. Её рука медленно, почти против воли, поднялась и взяла бокал. Вино было невероятным. Сложным, многослойным, с ароматом лесных ягод, влажной земли и чего-то ещё, неуловимого. — Зачем всё это, Лэйн? — наконец спросила Анна, и её голос прозвучал хрипло. — Ужин. Вино. Одежда. Зачем? Лэйн поставила бокал на столешницу. — Потому что цивилизованные люди, даже если они пытаются друг друга убить, — сказала она с лёгкой улыбкой, — должны делать это красиво. А во-вторых… — её взгляд стал серьёзнее. — Я хотела, чтобы ты поняла. Я не твой враг, Анна. Не настоящий. Настоящий враг сидит в огромном стеклянном офисе, носит дорогие костюмы и называет тебя «дорогой племянницей». Она взяла вилку и указала на тарелку Анны. — Ешь, — сказала она. — Нам предстоит долгая ночь. Анна взяла вилку, но не притронулась к еде. Её мысли были вихрем. Лэйн сидела напротив, обвиняя её тётю, но продолжая выполнять её приказы. Это была очередная манипуляция. Очередная игра, цель которой — запутать, сбить с толку, возможно, даже перевербовать. — Почему я должна тебе верить? — спросила Анна, её голос был тихим, но твёрдым. — Ты всё ещё убиваешь для них. Тот учёный в оранжерее… ты убила его сегодня. Ты всё ещё часть этого. Ты их оружие. — «Оружие»? — Лэйн усмехнулась, сделав ещё один глоток вина. — Да. Я их лучший инструмент. Скальпель, который они используют для грязной работы. Но это не значит, что мне нравится хирург, который его держит. — Она посмотрела на Анну, и в её взгляде не было игры, лишь холодная, почти циничная честность. — Да, я выполняю контракты. Это то, что я умею. Но игра, которую я веду с тобой, — это моя игра. Не их. Они о ней даже не догадываются. Мир Анны качнулся. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что Донован платит мне за устранение целей. Но она не платит мне за то, как я это делаю. За мои перформансы. За мои послания. За наши встречи. — Она медленно встала и обошла кухонный остров, ставя свой бокал рядом с бокалом Анны. — Всё, что происходит между нами — это наше. Личное. И это сводит их с ума. Они теряют контроль. И над тобой, и надо мной. Она сделала паузу, давая словам впитаться. — И кроме того… — её голос снова стал низким, почти интимным, — мне ужасно надоело играть одной. Эта партия гораздо интереснее, когда на доске есть второй игрок, достойный уважения. Она видела, как Анна опустила глаза, как её плечи напряглись. Видела борьбу, которая разрывала её изнутри. Лояльность к семье. Долг перед Aegis. И эта тёмная, неодолимая тяга к женщине, стоящей рядом. К убийце. Анна тяжело вздохнула и, отвернувшись, встала и оперлась руками о холодную мраморную столешницу. Она смотрела на огни ночного города за окном, но не видела их. Её мир сузился до этой кухни, до запаха бергамота и дорогого вина. Лэйн подошла сзади. Бесшумно, как тень. Анна почувствовала её присутствие за спиной, тепло её тела, даже не касаясь. Она не обернулась. Не отстранилась. Она просто ждала, затаив дыхание. Это было её молчаливое согласие. Её ход. Лэйн медленно, нежно, положила руки ей на плечи. Её пальцы были тёплыми, и их прикосновения были не властными, как в Лиссабоне, скорее утешающим. — Ты боишься, — прошептала Лэйн ей на ухо. Это была не констатация, а почти сочувствие. — Боишься того, что я права. Боишься того, чего ты хочешь на самом деле. Её руки с гипнотической плавностью, соскользнули с плеч вниз, по спине. Анна стояла неподвижно, её сердце бешено колотилось в рёбрах. Она чувствовала, как под её свободной рубашкой напряглась каждая мышца. И вот, достигнув её талии, руки Лэйн нырнули под ткань. Ладони легли на голую кожу Анны. Кожа Лэйн была прохладной, гладкой, и этот контраст с теплом собственного тела заставил Анну резко, судорожно вдохнуть. Её пальцы замерли, едва касаясь. Она не делала ничего больше. Она просто держала руки на её коже, приглашая. Предлагая. И ждала. Ждала реакции Анны. Ждала её выбора. Всё зависело от того, что Анна сделает сейчас. Оттолкнёт её и закончит эту игру. Или… Анна медленно, с томным выдохом, откинула голову назад, прислоняясь затылком к плечу Лэйн. Это был ответ. Лэйн восприняла его именно так. Она не сказала ни слова. Лишь на мгновение замерла, а затем её пальцы, до этого лежавшие неподвижно на коже Анны, ожили. Они начали медленно, почти невесомо, двигаться вверх по её спине, очерчивая линию позвонков. Каждое прикосновение было лёгким, почти дразнящим, но оно посылало по телу Анны волны жара. Анна стояла, облокотившись на столешницу, её глаза были закрыты. Она отдалась этому ощущению, этому странному, пугающему спокойствию. Почувствовав, как напряжение в теле Анны спадает, сменяясь податливостью, Лэйн плавно изменила их положение. Она не отстранилась, не разорвала контакт. Она лишь сделала крошечный шаг назад, всего на пару дюймов, убирая руки со спины Анны. Этого едва заметного движения было достаточно, чтобы дать Анне свободу повернуться, но при этом сохранить их в едином, общем пространстве. Она всё ещё чувствовала тепло, исходящее от тела Лэйн за спиной. Анна медленно, словно пробуждаясь ото сна, выпрямилась и обернулась. Они оказались лицом к лицу. Так близко, что она могла бы пересчитать ресницы Лэйн. Та просто смотрела на неё, и в её тёмных глазах, лишённых привычной насмешки, плескалось что-то иное — глубокое, пристальное, почти задумчивое. Не говоря ни слова, Лэйн медленно, очень медленно, подняла руку. Анна вздрогнула, ожидая чего угодно — удара, грубого захвата. Но рука Лэйн была удивительно нежной. Она провела тыльной стороной ладони по щеке Анны, от виска до подбородка. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но кожа под ним горела. А затем её пальцы скользнули выше, зарываясь в мягкие, пахнущие её собственным шампунем волосы Анны. Она начала медленно, почти заботливо, перебирать их, пропуская пряди сквозь пальцы, словно успокаивая. Анна закрыла глаза, её голова сама собой склонилась навстречу этому прикосновению. Впервые за много лет она позволила кому-то так к себе прикасаться. Позволила себе быть уязвимой. И в этот момент нежность кончилась. Пальцы Лэйн резко, почти жестоко, сжались, крепко схватив её за волосы у основания черепа и дёрнув на себя. Не сильно, не причиняя настоящей боли, но властно, заставляя Анну резко вдохнуть и запрокинуть голову, открывая шею. Её глаза распахнулись от шока. Она оказалась в ловушке, её голова была полностью во власти руки Лэйн. А Лэйн смотрела на неё сверху вниз, её нежное выражение сменилось хищным, собственническим. — Вот так, — прошептала она, её голос был низким и твёрдым. — Так мне нравится больше. Когда ты не прячешься. Когда смотришь на меня. Она наклонилась и поцеловала её. Жестоко, глубоко, без всякого предупреждения. Этот поцелуй был завоеванием. Лэйн целовала её так, словно пыталась выпить из неё душу, подчинить своей воле окончательно и бесповоротно. Её свободная рука обвила талию Анны, прижимая её тело вплотную к своему, не оставляя ни малейшего зазора, ни единого шанса на отступление. Анна на мгновение замерла от шока, а затем, поддавшись этому яростному напору, ответила. Она снова вцепилась пальцами в кашемировый свитер Лэйн, на этот раз это была отчаянная попытка удержаться на ногах, не раствориться в этом урагане. Когда Лэйн наконец отстранилась, оба тяжело дышали. Она не отпустила Анну, всё так же удерживая её за волосы, заставляя смотреть себе в глаза. Её тёмные зрачки были расширены, а на губах играла торжествующая, хищная улыбка. — Я знала, — прошептала она, её голос был хриплым от возбуждения. — Я знала, что это всё есть в тебе. Вся эта ярость. Весь этот огонь. — Она провела большим пальцем по подбородку Анны. — Другие видели в тебе лишь холодный, безупречный ум. А я увидела пожар, который ты так отчаянно пыталась потушить. Она наклонилась снова, на этот раз к уху Анны, и её шёпот стал обжигающе интимным. — Ты должна кое-что понять, Анечка, — прошептала она. — Прямо сейчас. Эта игра… Helix… Донован… всё это не имеет значения. Есть только одно правило. Она сделала паузу, давая словам впитаться в сознание Анны. — Ты — моя. Это прозвучало не как признание в любви. Не как угроза. А как неоспоримая, абсолютная истина. Как аксиома. — Твои мысли, твой страх, твоя гениальность, — продолжала шептать Лэйн, её губы почти касались кожи. — Даже этот твой бунт. Всё это — моё. И никто. Никогда. Не тронет то, что принадлежит мне. Она снова посмотрела ей в глаза, и во взгляде была такая глубина и такая уверенность, что у Анны по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего со страхом. Это было что-то другое. Странное, извращённое, пугающее чувство… безопасности. Лэйн медленно, почти с неохотой, разжала пальцы, освобождая её волосы. Она не отступила. Вместо этого обе её руки опустились вниз, обнимая Анну за талию, притягивая её ещё ближе, пока между их телами снова не осталось ни миллиметра пространства. Она уткнулась носом в изгиб шеи Анны, вдыхая её запах. — Ты пахнешь дождём, — прошептала она, и её губы начали оставлять на шее Анны цепочку медленных поцелуев. — И страхом. И… мной. Каждый поцелуй был как клеймо. Анна запрокинула голову, открывая ей больше доступа, её пальцы бессильно сжались на плечах Лэйн. Её мозг, её рациональная часть, уже давно отключился. Остались только инстинкты, только ощущения. Жар губ Лэйн на её коже. Её сильные руки, удерживающие её так, словно она была самой ценной и хрупкой вещью в мире. Красное кружево, которое она чувствовала на своей коже под одеждой, казалось, начало плавиться от внутреннего жара. Одна из рук Лэйн скользнула со спины вперёд, её пальцы начали мучительно медленно расстёгивать пуговицы на льняной рубашке Анны. Одну за другой. Она не спешила, растягивая этот момент, наслаждаясь каждой секундой её безмолвной капитуляции. Когда последняя пуговица поддалась, Лэйн отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Она мягко раздвинула полы рубашки. Светлая ткань распахнулась, открывая вид на ярко-красное кружево на бледной коже. Взгляд Лэйн потемнел. Она издала тихий, почти гортанный звук, смесь восхищения и торжества. — И я точно знала, что ты его наденешь. — выдохнула она, её глаза не отрывались от этого зрелища. Она подхватила Анну на руки так легко, словно та ничего не весила. Анна лишь тихо ахнула, инстинктивно обвивая её шею руками, чтобы не упасть. В следующую секунду она уже лежала на огромной, застеленной белоснежными простынями кровати, а Лэйн нависала над ней, как тень, как божество, как её личный, прекрасный, смертоносный дьявол. Лэйн не спешила. Она просто смотрела на неё, изучая. На распахнутую рубашку, обнажавшую кроваво-красное кружево. На лихорадочный румянец на её щеках. На её приоткрытые, всё ещё хранящие вкус их поцелуя губы. Этот взгляд был таким пристальным, таким всепроникающим, что Анне казалось, будто её препарируют живьём, но вместо скальпеля — чистое, обжигающее обожание. Медленно, Анна провела кончиками пальцев по линии челюсти Лэйн, затем ниже, по шее, очерчивая ключицу, и остановилась прямо над раной, которую оставила Анна в Лиссабоне. Прикосновение было невесомым, почти призрачным, но кожа под ним горела. — Каждый шрам, который ты оставишь на мне, — прошептала Лэйн, её взгляд потемнел от какого-то нечитаемого чувства, — будет лишь напоминанием, что ты моя. Каждая капля крови, которую ты прольёшь, будет принадлежать мне. В этот момент, в этой точке абсолютной уязвимости, когда она должна была чувствовать лишь страх и покорность, что-то в Анне щёлкнуло. Не протест. А внезапная, холодная ясность. Она больше не была испуганной овечкой. Она была в логове хищника, да. Но она только что сама доказала, что у неё тоже есть зубы. Она посмотрела Лэйн прямо в глаза, и в её взгляде больше не было растерянности. Только прямой, смелый вызов. — А ты? — спросила она тихо, её голос был твёрдым, без единой дрожащей нотки. — Ты принадлежишь мне, Лэйн? Лэйн замерла. Её пальцы остановились. На её лице заиграло удивление — подлинное, неподдельное удивление, которое Анна видела впервые. Она ожидала чего угодно — покорности, слёз, страсти, — но не этого. Не ответного хода в игре за власть. На губах Лэйн медленно расцвела улыбка. Но это была уже не улыбка победителя. Это была улыбка человека, который после долгих лет одиночной игры наконец-то нашёл достойного, равного себе соперника. Она медленно наклонилась, пока их губы не оказались в миллиметре друг от друга. — Узнай сама, — прошептала она, и в её голосе звучало и приглашение, и вызов. И на этот раз поцелуй начала Анна. Это был не яростный, истеричный акт. Не капитуляция. Это был сознательный, осмысленный шаг. Её рука скользнула с плеча Лэйн ей на затылок, пальцы зарылись в тёмные волосы, и она сама притянула её к себе, властно требуя ответа. И Лэйн ответила. Она отдалась этому поцелую, позволяя Анне вести, позволяя ей исследовать, требовать. Впервые. Но под этой мнимой покорностью Анна чувствовала скрытое, вибрирующее напряжение, словно придерживаемая в узде сила. Игра продолжалась даже сейчас, в их сплетённых губах. Анна разорвала поцелуй первой. Она тяжело дышала, глядя в потемневшие глаза Лэйн. — Твоя рана, — выдохнула она, её взгляд метнулся к плечу, где под свитером была повязка. — Это просто царапина, — прошептала Лэйн. — И она твоя. Ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Эти слова, произнесённые с обжигающей интимностью, окончательно снесли все барьеры. Анна села на кровати, притягивая Лэйн за собой. Их губы снова нашли друг друга. Руки Анны скользили по спине Лэйн, чувствуя твёрдость её мышц под мягким кашемиром, в то время как руки Лэйн снова нашли путь под её льняную рубашку, но теперь их прикосновения были не дразнящими, а требовательными, жадными. Лэйн медленно стянула с неё рубашку, позволяя ей упасть на белоснежные простыни. Её взгляд скользнул по кроваво-красному кружеву, задержался на нём на мгновение, а затем снова встретился с глазами Анны. В нём плескалось тёмное, почти первобытное пламя. — Сними это, — прошептала Лэйн. Это была не просьба. Анна не ответила. Вместо этого она начала расстёгивать тонкие, почти невидимые застёжки. Она делала это медленно, не сводя глаз с Лэйн, превращая простое действие в вызов. Она раздевалась не для неё, а перед ней, демонстрируя, что больше не боится. Не боится её взгляда. Не боится своего собственного тела. Не боится того огня, который они вместе разожгли. Красное кружево упало на белую простыню ярким, кровавым пятном. Анна осталась обнажённой перед ней, освещённая лишь тусклым светом ночного города. Она видела, как Лэйн с шумом втянула воздух, как её зрачки расширились. В этот момент, впервые, Анна почувствовала, что власть — или, по крайней мере, её часть — теперь в её руках. Теперь играла она. — А теперь ты, — сказала Анна, её голос был тихим, но уверенным. Лэйн, не сводя с неё глаз, медленно стянула через голову свой кашемировый свитер. Под ним ничего не было, кроме аккуратной белой повязки на плече. Белый квадрат на фоне её гладкой, чуть загорелой кожи выглядел почти как произведение искусства. Мишень. Её метка. Анна протянула руку и провела кончиками пальцев по краю повязки. Кожа Лэйн под её прикосновением была горячей. Она чувствовала, как под её ладонью напряглись мышцы, как участился пульс. В этот момент уязвимой была Лэйн. И она это знала. И позволяла этому быть. — Больно? — спросила Анна, её голос был почти шёпотом. Вместо ответа Лэйн взяла её руку и прижала её ладонь прямо к своей ране. — Только когда ты не касаешься, — выдохнула она. Анна потянула её на себя, заставляя лечь на кровать. Теперь она была сверху, нависая над Лэйн, глядя в её тёмные, как омуты, глаза. Она видела в них своё отражение — растрёпанную женщину с горящими глазами и раскрасневшимися губами, женщину, которую она никогда не знала. И она наклонилась, начиная свою собственную, медленную, безжалостную игру. Она целовала её шею, ключицы, спускаясь всё ниже, к ране, оставляя на её коже влажные, горячие следы. Она слышала, как срывается дыхание Лэйн, как её пальцы впиваются в простыни. Её губы обходили рану, дразня, но не касаясь самой повязки. Вместо этого она целовала кожу вокруг, словно отмечая свою территорию, присваивая себе эту боль, которую сама же и причинила. Лэйн под ней выгнулась, её тело напряглось, как натянутая тетива. — Анна… — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала неприкрытая, животная уязвимость. Это имя, сорвавшееся с её губ, стало для Анны спусковым крючком. Она больше не анализировала. Она действовала. Её поцелуи стали более требовательными, жадными. Она исследовала тело Лэйн как завоеватель. Она изучала ландшафт её напряжённого живота, изгибы её бёдер, гладкую кожу на внутренней стороне её ног. Она хотела знать её всю. Каждую мышцу. Каждый шрам. Лэйн отвечала на каждое прикосновение. Её руки, до этого сжимавшие простыни, нашли спину Анны, её пальцы царапали кожу, оставляя красные полосы. Это была не ласка, а отчаянная попытка удержаться, не раствориться в этом потоке ощущений, который обрушила на неё Анна. Игра во власть превратилась в танец, где ведущий постоянно менялся. Лэйн притянула её вверх для нового, глубокого поцелуя, и в следующее мгновение их тела переплелись, и уже Лэйн была сверху. Она двигалась с той же хищной, уверенной грацией, с которой убивала. Её поцелуи и прикосновения были точными, выверенными, почти безжалостно знающими. Спустившись ниже, её губы оставили горячую дорожку поцелуев на животе Анны, заставляя мышцы под кожей судорожно сокращаться. Затем она медленно, почти с ленивым любопытством, поднялась выше. Её взгляд был прикован к груди Анны, к тому, как она тяжело и неровно вздымалась. Она не спешила. Она растягивала этот момент, наслаждаясь властью, которую давала ей эта безмолвная капитуляция. Её ладонь мягко накрыла одну грудь, пальцы нежно сжали её, а большой палец начал медленно, мучительно, очерчивать контур затвердевшего от возбуждения соска. Анна выгнулась ей навстречу, из её горла вырвался сдавленный стон. Лэйн тихо усмехнулась, а затем наклонилась и обхватила второй сосок губами. Нежно, потом чуть грубее, дразня языком, слегка прикусывая, она доводила Анну до исступления, посылая по её телу волны чистого, незамутнённого удовольствия, смешанного с острой, почти болезненной чувствительностью. Каждый нерв в теле Анны, казалось, был натянут до предела, сосредоточенный в этой одной точке, которую терзали губы Лэйн. Она цеплялась пальцами за простыни, её спина выгибалась дугой, отчаянно ища большего, ища завершения этой сладкой пытки. Лэйн, почувствовав, что она на грани, отстранилась. Она оставила её дрожащей, тяжело дышащей, с горящими сосками и туманом в голове. Анна издала тихий, протестующий стон от этой внезапной потери. Но это была лишь передышка. Её тело всё ещё горело, Лэйн исследовала её тело, как карту неизведанной территории. Анна чувствовала, как нарастает новая волна жара, на этот раз скапливаясь низко, между её ног. Она инстинктивно сжала бёдра, но руки Лэйн мягко, но настойчиво развели их, оставляя её полностью открытой, уязвимой. Унизительно. И невероятно возбуждающе. Её дыхание застряло в горле, когда она почувствовала горячее дыхание Лэйн на своей коже, в самом центре её желания. А затем язык Лэйн коснулся её клитора. Это было похоже на удар тока. Короткий, обжигающий импульс, который пронзил всё её тело, от кончиков пальцев до корней волос. Анна вскрикнула, её спина снова выгнулась, отрываясь от кровати. Это было слишком. Слишком ярко, слишком сильно, слишком откровенно. Лэйн, казалось, почувствовала это. Она не стала настойчивее. Наоборот, её движения стали медленными, дразнящими. Она исследовала её языком с тем же тщательным, почти научным любопытством, с которым Анна изучала редкие клеточные культуры. Она очерчивала каждый изгиб, каждую складку, чередуя широкие, влажные мазки с точными, острыми, как укол иглы, прикосновениями кончика языка. Анна потерялась. Её мозг, её центр контроля, полностью отключился. Остались лишь чистые, незамутнённые ощущения. Она больше не была доктором Ллойд. Она не была ничьей сестрой или племянницей. Она была просто телом, которое горело, плавилось, распадалось на атомы под этими безжалостными, искусными ласками. Она вцепилась руками в волосы Лэйн, сама не понимая, пытается ли она оттолкнуть её или, наоборот, прижать к себе ещё сильнее. Она стонала, её стоны были низкими, гортанными. Это был голос её подавленного нутра, вырвавшегося на свободу. Лэйн, услышав это, сменила тактику. Её движения стали быстрее, ритмичнее, увереннее. Она нашла тот самый темп, который сводил Анну с ума, и начала наращивать его, толкая её всё ближе и ближе к краю. Анна чувствовала, как напряжение в её теле нарастает, превращаясь в тугой, пульсирующий узел внизу живота. Это было почти невыносимо. Она была на грани, но Лэйн не давала ей упасть, удерживая её в этой сладкой агонии. И тогда, в отчаянии, Анна сама подалась бёдрами ей навстречу, требуя, умоляя без слов. Лэйн, получив этот безмолвный сигнал, издала тихий, довольный звук. Она взяла её клитор губами, создавая лёгкий вакуум, и её язык начал двигаться с бешеной, отточенной скоростью. И мир Анны взорвался. Это был катаклизм. Волна чистого, ослепительного, белого огня, которая пронеслась по её телу, сжигая всё на своём пути — стыд, страх, контроль. Её тело содрогнулось в одной долгой, мощной, всепоглощающей конвульсии. Она кричала, выкрикивая имя Лэйн в подушку, и её крик смешивался со слезами, которые катились из её глаз. Слезами облегчения, опустошения и какого-то страшного, новообретённого счастья. Она ещё долго лежала, содрогаясь от остаточных волн удовольствия, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Лэйн медленно поднялась и легла рядом с ней, прижимаясь своим телом к её дрожащему телу. Она ничего не говорила. Она просто была рядом, её рука медленно, успокаивающе гладила влажную от пота спину Анны. Несколько минут они лежали так в тишине, нарушаемой лишь их сбившимся дыханием. Мир медленно возвращался в фокус. Анна чувствовала тяжесть и приятную ломоту в каждой мышце, чувствовала запах секса, которым пропитались простыни. Она чувствовала себя полностью опустошённой. И абсолютно цельной. Но что-то было не так. Это было слишком односторонне. Лэйн дала ей это, открыла в ней эту вселенную. Но сама осталась наблюдателем. Контролирующим, дарящим, но всё же — наблюдателем. А Анна больше не хотела быть просто объектом её эксперимента. Она хотела быть равной. Собрав остатки сил, она пошевелилась. Она перевернулась на бок, чтобы посмотреть в глаза Лэйн. В её тёмных, почти чёрных в полумраке зрачках всё ещё плескались отголоски того пламени, которое она зажгла в Анне. — Нет, — прошептала Анна, и её голос был хриплым. Лэйн удивлённо приподняла бровь. — Что «нет»? — Так не пойдёт, — сказала Анна, и в её голосе появилась твёрдость. Она села, игнорируя протестующую слабость в мышцах. — Это не игра, где есть только один игрок и одна игрушка. Не дожидаясь ответа, она с неожиданной для самой себя силой толкнула Лэйн на спину, нависая над ней. В глазах Лэйн на долю секунды снова промелькнуло удивление, которое тут же сменилось предвкушающим блеском. Она не сопротивлялась, только лишь ждала. Теперь настала очередь Анны. Она действовала не по наитию, а почти что с научной методичностью, словно изучала новый, неизведанный организм. Её руки и губы исследовали тело Лэйн с той же тщательностью, с которой она изучала образцы под микроскопом. Она целовала её напряжённый живот, чувствуя, как напрягаются мышцы под её губами. Она скользнула ниже, вдыхая её терпкий, мускусный запах, который сводил её с ума. Пальцы Анны нашли её клитор, и начали медленно, круговыми движениями, доводить её до исступления. Анна наслаждалась каждым мгновением её теряемого контроля.. Лэйн резко выдохнула, её тело выгнулось навстречу этому вторжению. Анна двигалась медленно, исследуя, запоминая каждую реакцию, каждый сдавленный стон, каждую судорогу. Лэйн, всегда такая сдержанная, такая контролирующая, теперь была полностью в её власти. Её пальцы вцепились в плечи Анны, ногти впивались в кожу, но это была не боль, а отчаянная попытка заземлиться в этом урагане ощущений. — Анна… прошу тебя… — прошептала она, и эта мольба, сорвавшаяся с её губ, была для Анны слаще любого признания. Но Анна не собиралась дарить ей быстрое облегчение. Она хотела видеть её полностью сломленной, полностью в своей власти. Она продолжала свою медленную, безжалостную пытку пальцами, чувствуя, как тело Лэйн под ней начинает содрогаться в преддверии оргазма. А затем она наклонилась ниже, её волосы щекотали внутреннюю сторону бёдер Лэйн. Она нашла её клитор губами, повторяя ту самую пытку, которой Лэйн подвергла её саму. Её язык был одновременно нежным и требовательным, исследуя, дразня, пробуя её на вкус. Реакция Лэйн была взрывной. Она застонала, её тело выгнулось так сильно, что спина почти оторвалась от кровати. Весь её легендарный контроль, вся её непроницаемая броня рассыпались в прах от этого одного, предельно интимного жеста. Она была полностью во власти Анны, беззащитная, открытая, её стоны уже не были сдержанными, а превратились в отчаянные, рваные звуки чистого, незамутнённого удовольствия. Анна чувствовала абсолютную, пьянящую власть. Она полностью завладела ею, её телом, её волей. Она не останавливалась. Она продолжала, ускоряя ритм, доводя её до самой высокой точки, и в тот момент, когда тело Лэйн начало содрогаться в мощной, глубокой конвульсии, она осталась там, чувствуя, как каждая волна её оргазма прокатывается по ней. Только когда последние, самые сладкие спазмы утихли, и Лэйн обмякла на простынях, тяжело дыша, Анна медленно поднялась, её губы были влажными и распухшими. Она легла рядом с ней, нависая над её лицом, и посмотрела в её потемневшие, затуманенные удовольствием глаза. И только тогда она её поцеловала — медленно, глубоко, забирая с её губ остатки стонов, вкус её собственного экстаза. В этот момент Анна почувствовала абсолютный триумф. Она видела, как спадает маска непроницаемого контроля, обнажая под ней нечто настоящее, уязвимое. Она видела Лэйн. Не убийцу. Не призрака. А женщину, которая на одно короткое, ослепительное мгновение полностью ей отдалась. Когда всё закончилось, воздух в комнате был тяжёлым, наэлектризованным. Лэйн медленно провела пальцем по влажной щеке Анны. И впервые за всё время их знакомства, Анна не отстранилась. Она просто закрыла глаза, принимая это прикосновение. Несколько минут они лежали так, в тишине, прислушиваясь к дыханию друг друга и к шуму дождя за окном. Анна почти позволила себе поверить в этот хрупкий, невозможный мир. Но Лэйн разрушила его так же легко, как создала. Она села, её движение было плавным, лишённым всякой послеинтимной неги. Она встала с кровати и начала молча одеваться. В тусклом свете ночного города Анна видела её спину, покрытую свежими царапинами, которые оставила она. Видела повязку на плече, где была её рана. Маска спокойствия и отстранённости вернулась на её лицо так же естественно, как одежда — на её тело. От той уязвимой женщины, что стонала под ней всего несколько минут назад, не осталось и следа. — Helix не любит, когда планы меняются, — сказала Лэйн своим обычным, ровным голосом, глядя в окно, а не на неё. — У них есть список. И пока он не будет выполнен, они не успокоятся. Следующая цель — в Амстердаме. Через неделю. Анна села на кровати, прижимая к груди простыню. Холод начал возвращаться, вытесняя тепло, которое было между ними. — Ты… ты собираешься это сделать? — спросила она, и в её голосе прозвучало недоверие. — После… этого? Лэйн медленно обернулась. Её лицо было непроницаемым. Она не улыбалась. — Это моя работа, Анна, — сказала она просто, без жестокости, но с абсолютной, холодной ясностью. — Я всегда выполняю свою работу. Это то, что позволяет мне… существовать. Она подошла к кровати и наклонилась, её лицо снова оказалось в нескольких сантиметрах от лица Анны. Её взгляд был серьёзным, изучающим. — Но то, что происходит между нами… это другое. Это не имеет к ним никакого отношения. — Она сделала паузу. — И я подумала, что, возможно, тебе стоит увидеть. Понять до конца. Не по моим подсказкам. А вживую. Как всё происходит. Своего рода… полная картина. Анна смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. — Я пришлю тебе адрес, — продолжила Лэйн. — И не волнуйся. Helix не будет знать. Ты будешь в безопасности. Рядом со мной. Она легко, почти невесомо, коснулась губами лба Анны. Этот жест был лишён страсти, но полон какой-то странной, мрачной нежности. — До встречи в Амстердаме, — сказала она. И исчезла в темноте квартиры, оставив Анну одну. Растерзанную, сбитую с толку и, к своему ужасу, заинтригованную до глубины души. Игра не просто продолжалась. Ставки только что взлетели до небес.