Ars Moriendi

— Твоего брата, Анна. Они заказали Дмитрия. Исполнитель — я. Эти последние слова — «Исполнитель — я» — повисли в тёплом, пахнущем книгами и вином воздухе элегантной амстердамской квартиры. Они не кричали. Они шептали. И от этого были ещё страшнее. Они не были угрозой. Они были фактом. Таким же холодным, твёрдым и неоспоримым, как мраморная столешница на кухне, где они ещё недавно стояли так близко. Приговор, вынесенный без суда и следствия. Мир для Анны, который и так трещал по швам последние недели, держась на тонких нитях адреналина и одержимости, в этот момент окончательно раскололся. Не просто треснул — взорвался изнутри, разлетаясь на миллион острых, режущих осколков. Каждый осколок был воспоминанием последних дней: поцелуй со вкусом крови, красное кружево на её коже, её тихий, успокаивающий шёпот, тепло её руки. Всё это — ложь. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд — всё было частью жестокой, дьявольски продуманной игры, целью которой было усыпить её бдительность. Она смотрела на Лэйн, на её спокойное, непроницаемое лицо, и то хрупкое, извращённое, едва зародившееся доверие, которое только что расцвело между ними в тёмной комнате борделя, мгновенно сгорело дотла. Словно его никогда и не было. Оно оставило после себя лишь едкий запах обмана и горький пепел её собственной глупости. И на этом пепелище, очищенная от всех иллюзий, взошла холодная, чистая, как кристалл, ледяная ярость. — Ты лжёшь, — прошипела Анна. Это была не констатация, а отчаянная попытка заставить реальность быть другой. — Я никогда не лгу об этом, — спокойно ответила Лэйн, её лицо было непроницаемым, как маска. — Это непрофессионально. Контракт получен сегодня утром. Генерал Дмитрий Ллойд. База «Сибирь». Устранить в течение семидесяти двух часов. Тихо и без следов. — Ты убьёшь моего брата?! — Анна вскочила на ноги, её кулаки сжались до боли. Вся её усталость, вся её опустошённость исчезли, сменившись чистым, белым пламенем ярости. — После всего?! После Лондона, после… всего этого… ты просто пойдёшь и убьёшь его?! — Это моя работа, Анна. То, за что мне платят. — В голосе Лэйн не было ни сожаления, ни жестокости. Лишь холодная, деловая констатация. — Ты чудовище, — выдохнула Анна, отступая на шаг, словно её только что ударили. Она смотрела на женщину, с которой всего несколько часов назад делила самое интимное, и видела в ней лишь хладнокровного монстра. — Ты ничем не лучше Донован. Просто ещё один инструмент в её руках. Она развернулась, готовая уйти, бежать куда угодно — к Дмитрию, в Aegis, на край света, лишь бы подальше отсюда. — И что ты будешь делать? — голос Лэйн остановил её у самой двери. Он был таким же спокойным. — Позвонишь ему? Расскажешь, что на него готовится покушение? Они будут ждать твоего звонка. Helix прослушивает все его каналы. Как только они поймут, что есть утечка, они тут же пошлют план Б. Она сделала паузу, давая словам впиться в сознание Анны. — План Б — это не я, Анна. План Б — это не тихий укол в ночи. План Б — это случайная утечка экспериментального газа на базе. Это неисправность в двигателе его вертолёта. Это что-то громкое, грязное и с десятками сопутствующих жертв, чтобы замести следы. Если я откажусь от контракта, твой брат умрёт. Страшно и неотвратимо. Если ты его предупредишь, твой брат умрёт. И, возможно, умрут все, кто находится рядом с ним. У тебя нет хороших ходов. Анна замерла, её рука так и не коснулась дверной ручки. Она стояла спиной к Лэйн, и каждое её слово было ударом молота по броне её ярости, пробивая её и обнажая то, что было под ней — ледяной, парализующий ужас. Лэйн была права. Она знала, как работает Helix. Она знала, на что они способны. Она медленно обернулась. В её глазах больше не было огня. Лишь отчаяние. — Что ты предлагаешь? — её голос был едва слышен. Лэйн смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я предлагаю единственный выход. Единственный ход, который они не смогут просчитать. — Она подошла ближе, останавливаясь в шаге от Анны. — Я возьму контракт. И я его выполню. Я «убью» твоего брата. Анна уставилась на неё, не в силах понять. — Мы инсценируем его смерть, — продолжила Лэйн, её голос стал тише. — Безупречно. Так, что в это поверит и Helix, и твоё агентство. Мы создадим идеальное доказательство — поддельные образцы ДНК, сфабрикованные отчёты. Он исчезнет. Для всего мира генерал Дмитрий Ллойд будет мёртв. И только тогда он будет в безопасности. Только тогда Helix оставит его в покое. Мы выведем его из игры. Это был безумный, немыслимый план. Он требовал абсолютного доверия. Доверия к женщине, которая была профессиональной убийцей и лгуньей. К женщине, которую она ненавидела и желала с одинаковой, испепеляющей силой. Анна смотрела в её тёмные, непроницаемые глаза, пытаясь найти там хоть намёк на обман, на подвох. Но видела лишь спокойную, непоколебимую уверенность. Она должна была отказаться. Уйти. Но она знала, что если сделает это, Дмитрий погибнет. — Почему? — прошептала Анна. — Почему ты это делаешь? Это был главный вопрос. Лэйн молчала несколько секунд, словно решая, сколько правды Анна готова выдержать. — Потому что я устала быть скальпелем в руках мясника, — наконец сказала она. — И потому что они сделали это личным. Сначала приказав мне убрать тебя в Лиссабоне. А теперь — твоего брата. — Она сделала ещё один шаг, и теперь их разделяли считанные сантиметры. — У меня тоже есть свои правила, Анна. И одно из них — не трогать то, что принадлежит мне. Эти последние слова — «принадлежит мне» — были произнесены тихо, почти небрежно, но они ударили по Анне, как разряд тока. От них по телу пробежала дрожь, острая и глубокая, не имеющая ничего общего ни со страхом, ни с холодом. Это была вибрация той самой струны внутри неё, на которой так искусно научилась играть Лэйн. Это было утверждение права собственности, такое же жестокое и интимное, как их поцелуи. Она должна была возмутиться, оттолкнуть её. Но вместо этого она почувствовала странное, извращённое чувство… Словно её наконец-то взяли под защиту.  Она подняла глаза и посмотрела на Лэйн. В её взгляде она увидела всю чудовищность своего выбора. Перед ней стояла убийца, манипулятор, женщина, которая играла с её жизнью, как с шахматной партией. И эта женщина только что предложила ей союз. Союз, основанный не на морали, не на дружбе, а на чём-то гораздо более прочном — на общем враге и взаимной одержимости. Это была опасная, безумная сделка. Предательство всего, во что она верила. Предательство Aegis. Предательство своей страны. Сотрудничество с террористом. Если бы кто-то другой предложил ей такое, она бы без колебаний вызвала группу захвата. Но это была Лэйн. И Лэйн говорила на единственном языке, который Анна теперь, кажется, понимала — на языке абсолютного риска и запредельных ставок. Да, это был яд. Но это был и единственный антидот. Единственный шанс спасти Дмитрия от Helix. Единственный способ добраться до Донован. Единственная возможность выжить в этой игре, не будучи просто пешкой. Но она была единственной. — Хорошо, — выдохнула Анна. В этот момент, заключая союз со своим личным монстром, чтобы спасти свою семью, Анна поняла, что пути назад больше нет. Она только что сделала шаг за черту, с которой не возвращаются. Она посмотрела на Лэйн, и её взгляд был другим. Прямым. Твёрдым. В нём больше не было ярости или отчаяния. В нём было принятие. Лэйн, кажется, почувствовала эту перемену. Это хрупкое, выстраданное, почти вырванное из самой души Анны согласие. Она физически ощутила, как изменился воздух в комнате. Напряжение, до этого звеневшее, как натянутая до предела струна, внезапно ослабло, сменившись чем-то иным — тяжёлым, густым, как ртуть. Это было напряжение не войны, а сложнейшей хирургической операции, к которой они готовились приступить вместе. На одно, почти незаметное мгновение Лэйн прикрыла глаза. В эту короткую секунду, скрытая от испытующего взгляда Анны, она позволила себе выдохнуть. Это был неглубокий, беззвучный выдох, который, казалось, она сдерживала несколько недель. С самой Праги. С того момента, как увидела Анну на месте своей первой «выставки». Все эти убийства-представления, все эти шифры в крови, все эти рискованные игры в Венеции, Лондоне и Амстердаме — всё вело к этому моменту. К этой секунде. К этому слову «хорошо». Когда она снова открыла глаза, маска идеальной, холодной уверенности на её лице едва заметно дрогнула. Это было почти неуловимо, как рябь на тёмной воде. В уголках её губ, обычно изогнутых в насмешливой или снисходительной улыбке, пролегла тень настоящей, почти человеческой усталости. Взгляд, обычно такой острый и сфокусированный, на миг потерял свою хищную твёрдость, и в его глубине мелькнуло что-то другое. Что-то, что Анна, если бы присмотрелась, могла бы принять за… облегчение. Она играла в самую опасную игру в своей жизни. Она поставила на кон всё — свой контракт, свою безопасность, свою жизнь. И она сделала ставку на одну-единственную карту — на Анну Ллойд. И её ставка сыграла. Но радости победы не было. Было лишь тяжёлое, гнетущее осознание того, какой сложный и кровавый путь им теперь предстоит пройти. Вместе. — Сначала, — сказала она, её голос был уже не таким твёрдым, — ты должна понять, с кем мы имеем дело. Не с Helix. А с ней. С Донован. Она отошла к окну и посмотрела на тёмную, блестящую от огней воду канала. Она говорила, не оборачиваясь, её голос был ровным, лишённым всяких эмоций, будто она зачитывала сводку из досье. Но Анна слышала то, что скрывалось за этой отстранённостью. — Я не всегда была… этим, — Лэйн сделала неопределённый жест рукой, обводя им себя, квартиру, свою невидимую профессию. — Десять лет назад я была лучшим специалистом в АНБ. Я взламывала коды, которые считались невзламываемыми. Я работала над проектами, о существовании которых ты даже не догадываешься. Я верила в то, что делаю. Верила, что защищаю свою страну. Она замолчала, её силуэт застыл на фоне ночного Амстердама. — А потом я нашла то, что не должна была. Дыру в системе. Уязвимость, которая позволяла выводить миллиарды долларов из чёрного бюджета на частные счета. Следы вели на самый верх. Я составила отчёт. Думала, что поступаю правильно, — в её голосе послышалась горькая, почти незаметная усмешка. — А через неделю на меня сфабриковали дело о госизмене. Все мои доступы были аннулированы. Моя карьера, моя жизнь — всё было стёрто. Я стала врагом государства номер один, призраком, которого должны были найти и устранить. Анна слушала, затаив дыхание. Она видела перед собой не убийцу. Она видела солдата, которого предало собственное командование. — Я бежала. Два года жила под чужими именами, прячась по всему миру, ожидая, что в любой момент меня найдут. А потом нашла она. — Лэйн произнесла это слово с едва уловимым отвращением. — Донован. Она нашла меня в каком-то богом забытом отеле в Будапеште. Она знала всё. Знала, кто меня подставил, кто отдал приказ. И она предложила мне сделку. Лэйн наконец обернулась. В её глазах, обычно таких холодных и насмешливых, Анна увидела отблеск чего-то другого. Чего-то древнего и очень уставшего. — Она предложила мне защиту. Новое имя. Новую жизнь. Полную свободу передвижения. А взамен… я должна была работать на неё. Применять свои таланты не для взлома кодов, а для устранения людей. Людей, которые мешали ей и её таинственным нанимателям. Она не просто завербовала меня, Анна. Она взяла мою сломанную жизнь и собрала из неё идеальное оружие для себя. Она забрала у меня всё, а потом заставила меня быть благодарной за ту клетку, в которую она меня посадила. Это не было исповедью. Не было жалобой. Это была сухая, жестокая констатация фактов, лишённая всяких эмоций. Но для Лэйн, женщины, которая никогда не говорила о себе, женщины, состоявшей из масок и алиасов, это был огромный, почти немыслимый шаг. Она впервые показала Анне то, что скрывалось под её безупречной, смертоносной оболочкой. И в этот момент Анна увидела в ней не просто монстра. Она увидела другого человека, сломленного той же системой, той же семьёй, что ломала и её саму, пусть и другими, более тонкими способами. Они были разными. Но в своей боли, в своём одиночестве они были пугающе похожи. Это понимание изменило всё. Её решение перестало быть отчаянной сделкой. Оно стало осознанным выбором. —Рассказывай план, Лэйн. Я с тобой. — Хорошо, —и голос Лэйн снова стал ровным и деловым. Она жестом указала Анне на большой дубовый стол, стоявший у окна. — Иди сюда. Времени у нас мало. На столе уже лежал тонкий, как лист бумаги, ноутбук и несколько спутниковых снимков высокого разрешения. Анна подошла и увидела то, что заставило её сердце сжаться. Это были детальные планы военной базы «Сибирь», где служил Дмитрий. План периметра, расположение казарм, график смены караула. У Лэйн было всё. — У Helix есть свой человек на базе, — начала объяснять Лэйн, её палец скользил по экрану, подсвечивая ключевые точки. — Старший офицер службы безопасности. Он обеспечит мне «окно» для проникновения завтра, в двадцать три ноль-ноль по местному времени. Официально — для плановой проверки систем. — Ты не можешь просто войти туда… — начала было Анна. — Могу. И войду, — отрезала Лэйн. — План, который я представлю Helix, прост. Проникновение. Устранение цели в его личном кабинете с помощью быстродействующего токсина, имитирующего разрыв аневризмы. Чисто, без следов. Отход. Она посмотрела на Анну, давая ей возможность осознать масштаб. — Наш план, — продолжила она, и в её голосе появилась та самая химия их общей работы, — будет немного сложнее. И гораздо интереснее. Она увеличила изображение жилого блока. — У твоего брата аллергия. Сильная. На арахис. Анафилактический шок, — она произнесла это не как вопрос, а как факт. Анна поразилась, насколько глубоко она изучила свою цель. — Да, — тихо подтвердила она. — С детства. — Отлично. Анафилактический шок внешне почти не отличается от реакции на некоторые нейротоксины. Отёк, удушье, остановка сердца. — Лэйн переключилась на другой файл. На экране появились трёхмерные модели молекул. — Я синтезировала вещество, которое полностью имитирует симптомы, но распадается в крови в течение часа, не оставляя следов. Для всех Дмитрий Ллойд умрёт от внезапного, трагического приступа аллергии. Возможно, даже найдут следы арахисового масла на ручке его двери. Мелочь, которую оставит тот самый «продажный» офицер. Анна смотрела на безупречную, дьявольски умную схему, и её аналитический мозг невольно восхищался её элегантностью. — Но как… как мы его вывезем? Тело… — А вот это, — сказала Лэйн, и на её губах снова появилась лёгкая усмешка, — твоя часть работы, доктор Ллойд. Ты ведь эксперт Aegis. Завтра утром ты получишь официальный вызов. Тебя, как лучшего специалиста по биоугрозам и, по совместительству, сестру погибшего, отправят на базу для расследования. Чтобы исключить возможность диверсии. Она посмотрела Анне прямо в глаза. — В мешке для трупа, который ты будешь вывозить с базы под предлогом необходимости вскрытия в европейской лаборатории, будет живой человек. Я введу ему препарат, который погрузит его в состояние, близкое к клинической смерти. Пульс почти на нуле, дыхание — одно в минуту. Но у него будет всего шесть часов, прежде чем препарат перестанет действовать. Твоя задача — обеспечить «зелёный коридор». Убедить всех, что тело нужно доставить в твою лабораторию как можно быстрее и без лишних проверок. Это был безумный, рискованный, почти невыполнимый план. Он зависел от сотен переменных. От того, сработает ли препарат. От того, поверит ли командование базы Анне. От того, не решит ли Helix перепроверить смерть Дмитрия. — Это… это невозможно, — прошептала Анна. — Нет, — спокойно возразила Лэйн. — Это просто очень, очень сложно. И у нас есть одно преимущество. — Какое? — Они не ждут, что мы будем работать вместе. Они ждут, что мы будем пытаться убить друг друга. И пока они следят за игрой на одной доске, мы начнём свою партию на другой. Она закрыла ноутбук. План был озвучен. Теперь оставалось лишь одно. — Тебе нужно отдохнуть, — сказала Лэйн, её голос снова стал тише. — Нам обеим нужно. Завтра будет долгий день. -- Лэйн ушла в другую комнату, оставив Анну одну наедине с планом, который должен был либо спасти её брата, либо похоронить их всех. Анна медленно отошла от стола и снова подошла к огромному окну. Она смотрела на спокойную, тёмную воду канала, но видела перед собой заснеженную пустошь Сибири, спутниковые снимки военной базы, трёхмерную модель ядовитой молекулы. Переживания накатили на неё, как ледяная волна, грозя утопить. Это безумие. Эта мысль билась у неё в голове, как пойманная в клетку птица. Это был не просто рискованный план. Это была авантюра. Казино, где ставкой была жизнь её брата, а крупье — профессиональная убийца. Каждый элемент этого плана был натянут, как струна, готовая лопнуть от малейшего неверного движения. Препарат может не сработать. Кто-то из медиков на базе может заметить остаточное дыхание. Командование может отказать ей в вывозе тела, настояв на местном вскрытии. Продажный офицер Helix может оказаться двойным агентом, который в последний момент всё сольёт. Сотни переменных. Сотни способов умереть. И она должна была довериться Лэйн. Женщине, которую она ненавидела всего несколько часов назад. Женщине, которая смотрела на убийство её брата как на интересную тактическую задачу. Она говорила о смерти Дмитрия с тем же холодным профессионализмом, с каким Анна говорила о размножении бактерий в чашке Петри. Где гарантия, что это не самая сложная и жестокая ловушка из всех? Что в последний момент, когда Дмитрий будет лежать в этом искусственном коматозе, Лэйн не введёт ему настоящий яд, выполнив контракт и убрав её, Анну, как последнюю свидетельницу? Эта мысль была такой ледяной, такой парализующей, что Анна невольно обхватила себя руками, словно пытаясь согреться. Но потом, сквозь эту стену страха и сомнений, пробился другой голос. Голос аналитика. Того самого, который она так долго пыталась заглушить эмоциями. Что говорила Лэйн? «Они не ждут, что мы будем работать вместе». В этом была вся суть. В этом была безупречная, дьявольская логика. Их конфликт, их одержимость, их игра — всё это было на виду и у Helix, и у Aegis. Все ждали, что Анна будет охотиться на Лэйн. Никто, ни одна аналитическая программа, ни один стратег не мог предсказать, что они объединятся. Их союз был «чёрным лебедем», событием, которое ломало всю систему прогнозирования. И в этом была их единственная, но огромная сила. Анна посмотрела на свои дрожащие руки. Она всегда была наблюдателем. Специалистом по анализу последствий. Она приезжала, когда всё уже было кончено, и собирала образцы, читая историю по мёртвым клеткам. Сейчас ей впервые в жизни предлагали не проанализировать событие, а создать его. Стать не просто участником, а одним из режиссёров. Она вспомнила лицо брата. Его вечные упрёки. Его снисходительность. «Пока ты ищешь микробов, Аня, настоящие монстры ходят по земле». Он был прав. И вот теперь один из этих монстров шёл за ним. И единственный, кто мог его спасти, — это она, его сестра, «возвышающаяся с микробами». Ирония была жестокой. Выбора не было. Отказаться означало подписать Дмитрию смертный приговор. Согласиться — означало поставить на кон всё, что у неё было, доверившись женщине, которую она не понимала, но которой, как ни странно, начинала верить. Не её словам. А её логике. Её безупречному, смертоносному стилю. -- Страх не ушёл. Но под ним начало зарождаться что-то ещё. Тёмное, холодное и пьянящее. Чувство абсолютной, запредельной власти. Они собирались обмануть всех. И, возможно, у них это получится. Анна резко отвернулась от окна, её сердце бешено колотилось от этой новой, ужасающей и пьянящей мысли. Страх за Дмитрия, восхищение дьявольским планом Лэйн, ненависть к Донован и остаточное, гудящее в венах возбуждение от их близости — всё это смешалось в один гремучий, невыносимый коктейль. Она чувствовала, что если не сделает что-то прямо сейчас, то просто взорвётся. Она пошла вслед за Лэйн, и взгляд Анны нашёл ее. Та сидела в глубоком кресле в другом конце комнаты, спокойно читая какую-то книгу в старом кожаном переплёте. Она подняла глаза, когда почувствовала на себе взгляд Анны, и вопросительно приподняла бровь. Анна, не говоря ни слова, подошла к ней. Она двигалась с той жёсткой, целенаправленной грацией, которую видела только у своего брата перед боем. В её глазах больше не было ни страха, ни сомнений. В них горел лихорадочный свет. Она остановилась прямо перед креслом Лэйн, глядя на неё сверху вниз. Лэйн не двинулась. Она просто смотрела на неё снизу вверх, её голова была слегка склонена набок, как у учёного, наблюдающего за крайне интересной и непредсказуемой химической реакцией. Она видела бурю в глазах Анны. И не была напугана. Ей было любопытно. — На колени, — сказала Анна. Голос был не её. Он был ниже, твёрже. Голос, который не привык, чтобы ему возражали. На несколько долгих мгновений в комнате повисла тишина. Лэйн смотрела на неё, и в её взгляде не было ни насмешки, ни удивления. Было лишь глубокое, почти мгновенное понимание. Для Лэйн команда «На колени» прозвучала не как унижение, а как щелчок выключателя, запускающего новый, неизведанный протокол. В первую долю секунды её тренированное тело инстинктивно приготовилось к нападению, но её разум, холодный и быстрый, как суперкомпьютер, уже проанализировал ситуацию. Она видела бурю в голубых глазах Анны. Это был не приказ доминанта. Это был крик о помощи человека, стоящего на краю пропасти и отчаянно ищущего, за что ухватиться, чтобы не упасть. И Лэйн поняла. Анне нужно было не подчинение. Ей нужно было подтверждение, что она может контролировать хоть что-то в этом мире, который только что сгорел дотла. Что она может контролировать самый опасный и непредсказуемый элемент в своей жизни — её, Лэйн. Это было… восхитительно. Она наблюдала за Анной, как наблюдала бы за сложнейшей химической реакцией, которая вот-вот должна была привести к взрыву. И она, Лэйн, была единственным катализатором, который мог либо усилить этот взрыв, либо направить его энергию в нужное русло. Впервые за много лет кто-то требовал от неё не смерти, не информации, не подчинения её навыков, а подчинения её самой. И это было настолько ново, настолько выходило за рамки всех её предыдущих контрактов, что она почувствовала укол чистого, почти детского любопытства. Соскользнуть с кресла на колени было для неё самым простым и в то же время самым сложным действием в жизни. Это был акт добровольного отказа от контроля. Она отдавала его Анне не потому, что была слабее, а потому, что хотела посмотреть, что та будет с ним делать. Это была её высшая ставка в их игре. Она смотрела снизу вверх в глаза Анны и видела в них идеального партнёра, который наконец-то начал понимать правила их уникального, смертельного танца.  А Анна смотрела на женщину, которая была её монстром, её спасителем, её наваждением. И сейчас эта женщина стояла перед ней на коленях, ожидая её следующего приказа. Дрожь прошла по телу Анны, но на этот раз это была дрожь не слабости, а власти.  И когда Анна опустилась перед ней, и её дрожащая, но решительная рука коснулась её волос, Лэйн почувствовала не страх. Она почувствовала… правильность. Словно последняя переменная в сложном уравнении наконец-то встала на своё место, и вся система обрела идеальный, хоть и опасный, баланс. Она отдавала контроль, зная, что никогда ещё не была так близка к тому, чтобы получить всё. — Сними, — приказала Анна, и её голос был низким и хриплым. Лэйн не спросила, что именно. Она молча потянулась к своему свитеру и одним плавным движением сняла его через голову, оставшись в тонкой чёрной майке. Затем она так же стянула и её. Она не сводила с Анны глаз, её взгляд был спокоен, покорен, но в то же время невероятно внимателен. Она наблюдала за каждым движением, за каждой эмоцией. Анна посмотрела на неё. На нежную кожу её спины. На аккуратный пластырь на плече, где совсем недавно был её, Анны, нож. На идеальную линию позвоночника. Она встала и, не говоря ни слова, подошла к камину, у которого лежало несколько тонких ремней для стягивания дров. Анна взяла один. Он был из старой, грубой кожи, но гибкий и прочный. Когда она вернулась, Лэйн всё так же стояла перед ней на коленях. — Наклонись, — приказала Анна, и её голос дрогнул лишь на мгновение. Лэйн, не задавая вопросов, подчинилась. Она медленно опустилась на пол, встав в позу на колени и локти. Её спина была идеально прямой, голова опущена, взгляд устремлён в узор персидского ковра. Поза абсолютного подчинения и ожидания. Анна подошла к ней и, присев на корточки, резким, но не грубым движением расстегнула брюки на Лэйн и стянула их вместе с бельём вниз, к коленям, обнажая её ягодицы. Кожа Лэйн была гладкой и бледной в тёплом свете камина, и она напряглась в ожидании. Анна встала. Она взвесила в руке грубый кожаный ремень. Он был тяжёлым, настоящим. Первый удар был почти лёгким. Резкий шлепок ремня по коже прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. На ягодице мгновенно расцвела розовая полоса. Лэйн вздрогнула всем телом, её дыхание сбилось. Она не издала ни звука, лишь крепче сжала кулаки. Второй удар был сильнее, он пришёлся чуть ниже. Третий — хлестнул по другому бедру. Четвёртый. Пятый. Анна не знала, что делает. Она просто действовала, подчиняясь инстинкту. Каждое её чувство — страх за брата, ярость на Донован, смятение от этого безумного плана, вожделение к женщине, стоявшей перед ней в такой унизительной и беззащитной позе, — всё это вплеталось в каждый удар. Это был не акт жестокости ради жестокости. Это был её способ выплеснуть тот хаос, который разрывал её изнутри, превратить его в нечто материальное, в боль, в красные полосы на белой коже. Лэйн не издала ни звука. Она лишь тяжело, рвано дышала, её кулаки сжимались и разжимались на ковре. Она принимала всё. Каждый удар. Каждую унцию ярости и отчаяния Анны. Она была её громоотводом, её жертвенным алтарём. Когда Анна наконец остановилась, её собственное тело дрожало от напряжения. Её рука, державшая ремень, болела, а дыхание было сбитым. Кожа на ягодицах Лэйн была покрыта сетью алых, воспалённых полос, которые выглядели одновременно и жестоко, и невероятно эротично. Анна отбросила ремень в сторону. Он со стуком упал на паркет. — Теперь, — выдохнула она, её голос был едва слышен, — свяжи себя. Она бросила на пол второй ремень с камина. Лэйн, не меняя позы, с видимым усилием, но без единой жалобы, дотянулась до него, завела руки за спину и связала себе запястья. Не туго, это был символический жест, но он означал её полное и безоговорочное доверие и подчинение. Связанные руки за спиной делали эту позу ещё более уязвимой. Она не могла даже опереться на ладони. Только тогда Анна снова опустилась на пол, она потянулась вперёд и нежно, почти благоговейно, провела кончиками пальцев по алым полосам на бедре Лэйн, словно извиняясь. Лэйн почувствовала прикосновение. Губы Анны нежно коснулись одного из алых следов на её коже. Извинение. Поклонение. Присвоение. Анна медленно, миллиметр за миллиметром, начала целовать каждый след, оставленный ремнём. Жар её дыхания смешивался с болью от порки, создавая невыносимый, сводящий с ума контраст. Лэйн задрожала. Её мозг, её идеальный, холодный аналитический ум, дал сбой. Эта нежность после жестокости, это поклонение после унижения — это было оружие, против которого у неё не было защиты. Она, которая всегда всё контролировала, потеряла контроль полностью. Она была во власти ощущений, и её связанные руки были постоянным напоминанием об этом. Анна почувствовала эту дрожь, это безмолвное подчинение. Её поцелуи стали смелее, она опустилась ниже, её руки легли на бёдра Лэйн, удерживая её на месте. Её язык скользнул по ягодицам, и Лэйн судорожно, сдавленно вдохнула. А затем Анна нашла клитор. Её губы и язык коснулись самого чувствительного, самого уязвимого места. Лэйн вскрикнула — короткий, задушенный звук, который она не смогла сдержать. Её тело выгнулось, инстинктивно пытаясь отстраниться, но руки Анны на бёдрах держали её крепко. То, что было дальше, для Лэйн превратилось в пытку чистым, незамутнённым удовольствием. Её мир сузился до этого единственного, всепоглощающего ощущения. Она ничего не видела, её руки были связаны и бесполезны, она могла лишь чувствовать. Чувствовать умелый, безжалостный язык Анны, её горячее дыхание, то, как она полностью, без остатка, забирала её. Её идеальный контроль рассыпался в прах. Она пыталась не стонать, но из её горла вырывались тихие, рваные всхлипы. Она, которая никогда никого не просила, сейчас безмолвно умоляла её не останавливаться. Анна чувствовала её дрожь, слышала её сбившееся дыхание, ощущала её вкус. Власть. Это была абсолютная, пьянящая власть. Она довела Лэйн до края, почувствовала, как её мышцы начали сокращаться в преддверии оргазма, и на мгновение остановилась, отстраняясь. Лэйн издала отчаянный, протестующий стон, который был почти мольбой. Она была так близко, это было невыносимо. Анна не ответила словами. Она поднялась и взяла в одну руку ремень, который всё ещё лежал на полу. Он снова стал тяжёлым и холодным в её руке. Затем она снова опустилась на колени позади Лэйн, и её свободная рука вернулась к её телу. Лэйн замерла, ожидая продолжения ласк, но вместо этого почувствовала другое. Два пальца Анны нашли её вход и без малейших колебаний, одним плавным, уверенным движением вошли в неё. Лэйн ахнула, её тело выгнулось навстречу этому глубокому, полному вторжению. Анна начала двигаться, её пальцы задавали медленный, глубокий, почти гипнотический ритм. Это было чистое, незамутнённое удовольствие. А потом раздался свист. И удар. Ремень снова опустился на её ягодицу. Удар был не таким сильным, как первые, не таким яростным. Это был не удар наказания. Это был удар акцента. Шлепок кожи по разгорячённой коже прозвучал оглушительно громко, и вспышка острой, жалящей боли смешалась с глубокой, пульсирующей волной удовольствия от пальцев внутри неё. Лэйн вскрикнула. Громкий, кристально чистый звук, смесь боли и экстаза. Её мозг взорвался. Это… это было оно. То, чего она даже не знала, что хотела. Идеальная, извращённая гармония. Анна поняла. Она нашла ключ. Новый удар. И в такт ему — более глубокое, настойчивое движение пальцев внутри. Снова. И снова. Анна создавала для неё ритм, симфонию из боли и наслаждения. Лэйн полностью потерялась. Она больше не была собой. Она была лишь набором ощущений, клубком натянутых до предела нервов. Каждый шлепок ремня заставлял её мышцы сокращаться, усиливая давление на пальцы Анны, каждое движение пальцев делало её кожу более чувствительной к следующему удару. Это был порочный, идеальный круг. Она чувствовала, как приближается оргазм, неумолимый, как лавина. Он был другим. Острее, ярче, почти болезненным в своей интенсивности. — Анна… — выдохнула она, это было и стоном, и мольбой, и капитуляцией. И, словно прорвав последнюю плотину, из неё вырвалось то, что её холодный разум никогда бы не позволил сказать. — Я твоя… — прошептала она в ковёр, её голос был искажён удовольствием и отчаянием. — Твоя… Анна услышала её. Это признание, вырванное в момент абсолютной уязвимости, ударило по ней сильнее, чем любой удар ремня.  Она отбросила ремень. Её свободная рука легла на поясницу Лэйн, прижимая её к себе, а пальцы внутри неё ускорились, её большой палец нашёл её клитор и начал его растирать быстрыми, уверенными, почти собственническими движениями. Это было последней каплей. Оргазм обрушился на Лэйн, как удар молнии. Он был таким сильным, таким сокрушительным, что её тело забилось в неконтролируемых конвульсиях, а из горла вырвался долгий, кристально чистый крик. Тело дрожало, обессиленное и полностью покорённое. Она была разбита на части и собрана заново. И Анна была её создателем. И её хозяйкой. Когда последние, самые сильные судороги утихли, оставив после себя лишь мелкую, частую дрожь, Анна медленно вывела пальцы. Она не отстранилась. Она легла на тёплый персидский ковёр рядом с дрожащим телом Лэйн, прижимаясь к ней боком, чувствуя, как бешено колотится её сердце. Тишина в комнате была почти осязаемой, нарушаемой лишь их сбившимся, тяжёлым дыханием. Прошла, казалось, вечность, прежде чем Лэйн смогла пошевелиться. Анна почувствовала, как она пытается что-то сделать, и поняла — её руки всё ещё были связаны за спиной. Анна приподнялась на локте. Она мягко, почти заботливо, повернула Лэйн на бок и потянулась к её запястьям. Её пальцы умело расстегнули пряжку грубого кожаного ремня, освобождая её. На бледной коже остались красные следы. Не говоря ни слова, Анна взяла её руки в свои и начала медленно, нежно массировать её запястья, возвращая в них жизнь. Лэйн медленно, с видимым усилием, повернулась и легла на спину, глядя в потолок. Её лицо было бледным, волосы растрёпаны, а на губах застыло выражение опустошённого, почти детского удивления. Она посмотрела на Анну, и в её глазах не было ни игры, ни насмешки. Лишь чистая, незамутнённая уязвимость. Анна наклонилась и поцеловала её. Мягко, нежно. Это был поцелуй-прощение. Поцелуй-принятие. Поцелуй, который говорил без слов: «Я видела тебя. Настоящую. И я всё ещё здесь». Они лежали в тишине ещё несколько минут. Затем Анна, сама не зная, почему, задала вопрос, который, казалось, не имел никакого отношения к их войне с Helix. — У тебя… — начала она, её голос был тихим, почти неуверенным. — У тебя были… отношения? Раньше? Лэйн медленно повернула к ней голову. Она, кажется, ожидала чего угодно — вопросов о Донован, о её прошлом в АНБ, о её убийствах. Но не этого. — Отношения? — она произнесла это слово так, словно пробовала на вкус что-то незнакомое. — Нет. Не то, что ты имеешь в виду. Контракты. Сделки. Краткосрочные союзы. Но не… отношения. — А… — Анна запнулась, чувствуя себя глупо, но не могла остановиться. — Секс? У тебя были… мужчины? На губах Лэйн появилась первая слабая, почти усталая улыбка. Она была лишена всякой иронии или превосходства. Это была улыбка человека, которого спросили о чём-то настолько очевидном и фундаментальном, как цвет его глаз. — Никогда, — ответила она просто, без малейшего колебания, без тени сомнения или стыда. В её голосе была абсолютная, почти звенящая уверенность. — Мне никогда не было это интересно. Физически. Интеллектуально. Это как… пытаться подключить несовместимые устройства. Не тот протокол. Она сделала паузу, её взгляд стал чуть более отстранённым, словно она смотрела сквозь Анну в своё прошлое. — Женщины. Только женщины. — Она произнесла это так же просто, как сказала бы «Вода. Только вода». Для неё это не было выбором, не было политическим заявлением или актом бунта. Это была её природа. Такая же неотъемлемая часть её, как цвет её волос или группа крови. И она никогда не ставила её под сомнение. Это простое признание почему-то потрясло Анну до глубины души. В её собственном мире, полном страхов и попыток быть «нормальной», Лэйн, убийца и призрак, была абсолютно, бескомпромиссно честна с собой в этом. Она никогда не носила маску, которую Анна носила всю свою жизнь. — А у тебя? — тихо спросила Лэйн, и это был первый по-настоящему личный вопрос, который она когда-либо задавала. — Мужчины, — так же тихо ответила Анна. И добавила, впервые в жизни произнеся эту правду вслух для кого-то, кроме себя: — И мне никогда не было это интересно. — Я пыталась… понять это явление. Притяжение. Я читала о нём в книгах. — призналась Лэйн. Анна удивлённо приподняла бровь. — И что? Ты нашла? — Нет, — Лэйн снова слабо улыбнулась. — Я нашла лишь секс. Были женщины. Много. Красивые, умные, интересные. Жёны политиков, скучающие от рутины. Амбициозные корпоративные юристы, которые видели во мне опасное приключение. Художницы, которым нравилась моя… эстетика. — Она произнесла последнее слово с едва уловимой иронией. Она сделала паузу, глядя в потолок, словно просматривая архивные файлы в своей памяти. — Это было… технично. Физиология. Обмен жидкостями. Иногда даже приятно. Но я всегда оставалась наблюдателем. Даже в самые интимные моменты. Я смотрела на их лица в момент оргазма и просто… анализировала. Сравнивала. Отмечала реакции. Но сама не чувствовала ничего. Кроме лёгкой скуки. — Она снова посмотрела на Анну, и её взгляд стал пристальным, почти пронзительным. — До тебя.