Watashi no kokoro

Сначала был свет. Ослепительный, чистый, пронзающий пустоту, как первый вздох мироздания. Потом в голову четким осознанием пришла цель — служить. И тогда... Тонкие, хрупкие веки дрогнули, открывшись миру. Перед куклой стояла она. Величавая, словно высеченная из молний, с глазами, полными далёких звёзд. Электро архонт. Марионетка знала это так же несомненно, как знала стук собственных шарниров. Хотя о себе самом не ведала ничего. Мать смотрела на своё творение. Взгляд её был острым, как клинок, но в глубине грозовых зрачков тлело что-то иное. Тревога, закованная в лед. — Она... так похожа на неё... Рука, холодная и совершенная, дрогнула в воздухе, едва не коснувшись синевы волос. Но пальцы вдруг сжались, отдернулись. Лицо архонта исказилось. Но не гневом, не печалью, а чем-то невыразимым, словно сама вечность заглянула ей в душу и нашла там трещину. Эи вдруг смущённо отвернулась, спрятавшись за веером как за лавандовым щитом. Рядом с ней тем временем раздался хитроватый голос: — Ох, какая жалость... Кукла уже чувствовала хищное и расчётливое прикосновение хитрой лисицы. Пальцы скользнули по её белой щеке, затем резко одёрнули подбородок, будто проверяя товар на рынке. — Он не подойдет, — голос кицуне звенел, как колокольчик, но в нём прятались когти. — Эи, неужели ты слепа? Он слишком мал, несовершенен и слаб... Ах, видимо, твой эксперимент не удался. Попробуем снова? — Почему "он"? — архонт непонимающе перевела взгляд. — Это "она". Я создавала её по образу Макото. Яэ Мико лишь прикрыла глаза, будто вкушая сладость несказанного. Её пальцы, острые как когти, скользнули по рукаву Эи, а губы коснулись раковины её уха с хищной нежностью. Шёпот лисицы был короче молнии, но жёг сильнее... «Мико!» — голос архонта шикнул и рассыпался на стыдливые искры. А кукла смотрела на свои руки. Белоснежные, как первый иней на рисовой бумаге. Гладкие, словно кем-то тщательно отполированные. И всё же несовершенные. В местах сгибов, где кожа расступалась тончайшими швами, пульсировала сиреневая эссенция — жидкий свет, заключённый в прозрачные капилляры. Марионетка знала, что не должна смотреть вокруг с любопытством. Не должна замечать, как ветер цеплялся за ресницы... Но что-то щемило. Не там, где у людей, за рёбрами, билось сердце в такт песне крови. Глубже. В том месте, где у совершенных созданий должна быть лишь благородная пустота, звонкая как фарфоровый колокольчик. Теперь там что-то жгло. Маленький и неправильный огонёк, что разгорался быстрее. Как пожар. — Ладно, милая, — лисица выдохнула со смешком, хвосты её извивались, как тени в свете фонарей. Один лениво обвил её бедро, другой лёг позади, холодный и безразличный, как лезвие перед ударом. — Давай разберёмся с этим недоделком и начнём сначала. Улыбка Мико была острее лунного серпа. Она сощурила глаза, будто разглядывала смешную гравюру. — Что ты так смотришь, Эи? Да не буду я больше мешать тебе, — она скрестила руки. — Твоя кукла – твои правила. Но какая же это скука... Девочка, созданная девочкой. Так банально. Бездушная кукла, этот хрупкий божественный сосуд для хранения сердца бога, вдруг ощутила нечто. В пустоте, где должны были висеть лишь нити чужой воли, зародилось странное колебание, трепетное и незнакомое, как первый вздох новорождённого. Это был страх. Кукла дёрнулась, когда пальцы создательницы протянулись к ней. Длинные синие пряди, шёлковые и такие искусственные, упали ей на лицо, внезапно став влажными. Слёзы. Они струились по чистым щекам, оставляя дорожки, словно дождь на старинной свитковой живописи. То, что внутри лишь пощипывало, как недозревшая фиалковая дыня, вдруг разлилось жгучей болью. Острой, яркой, человеческой. Она рыдала, вцепившись в траву резными пальцами. Как удивительно: бесчувственный сосуд кричал точно человеческий младенец... Её яркий крик был похож на звук рвущейся струны кото. Капли падали на землю, впитываясь в пыль, словно подношение забытым богам. — Не может быть... — голос Мико прозвучал так, будто она увидела осквернение святыни. Она первая отошла от изумления. Хвосты кицуне замерли, розоватая шерсть встала дыбом. — Он не только слабый коротышка, но ещё и чувствует. Это... кощунственно, — затем резко повернулась к архонту: — Эи, ты обязана его уничтожить. — Но... — она замерла, её пальцы сжали веер так, что перламутровые пластинки тихо зазвенели, будто ветер в храмовых колокольчиках. Рука, только что готовая оборвать нити судьбы, дрогнула в воздухе: между божественным гневом и человеческой слабостью. — Она... то есть он... он плачет. Прямо как Макото... Я... В её грозовых глазах, обычно холодных как утренний туман над морем, вспыхнуло что-то неуловимое: может быть, воспоминание о другой слезе, упавшей на её руки много веков назад. Мико сделала шаг вперед, и её девять хвостов распушились, как пасмурное предзнаменование над священной горой. — Эи, — голос лисицы звучал сталью, закалённой в священном пламени. — Тебе никакого проку от этого плаксивого "ребёнка". Это всего лишь... неудачное отражение. В Инадзуме и так станет непросто после твоего ухода, ты же понимаешь? — Но я не могу просто взять и убить его, — Эи закрыла глаза. В этот момент она выглядела не как всемогущий архонт, а как простая женщина, держащая в руках разбитую фамильную куклу: слишком дорогую, чтобы выбросить, и слишком повреждённую, чтобы починить. — Не тогда, когда я уже потеряла Макото... — Но это не Макото! — голос Мико прозвучал резко, словно треснувший колокол, нарушивший священную тишину. Она нервно провела рукой по воздуху, будто отгоняя невидимых мошек. Или, быть может, назойливые мысли... Веер в её пальцах дрогнул, перламутровые пластинки звякнули, как костяшки счётов, подводящие неутешительный итог: — Ладно, делай с ним, что хочешь, дорогуша. Но только не жалуйся, если настанет момент, когда я скажу: "Я же говорила". Как тень, отбрасываемая вспышкой молнии, марионетка пятилась нервно в глухую тьму. Её взор, полный немого ужаса, был прикован к матери. Внутри, в тихом аду её сотворённого сознания, бушевал хаос: хоровод обрывистого «почему?» и беззвучного «не надо», ослеплённых внезапным, яростным, первозданным инстинктом — жаждой жить. Вельзевул наблюдала за бурей в этом хрустальном сосуде. Брови её сомкнулись, словно тучи перед разрядом, и решение молнией рассекло воздух: «Не надо бояться. Жизнь твоя будет длиться вечность» И слова её обрушились, как удар судьбоносной наковальни. Они несли неумолимый приказ, отлитый во вневременной бронзе. Но сквозь металл и гром, сквозь пугающее сияние аметистового пламени, что рвалось из её руки, кукла услышала необъяснимую, тихую ноту… нежности. Ту самую, что стирает границу между творцом и творением. Божественное создание поникло, уступая магии усыпления, и рухнуло вперёд: прямо в несокрушимые объятия архонта...