Watashi no kokoro

«Пусть мир откроется тебе и ты будешь свободен. Но, прошу, помни о запрете: не раскрывай другим, кто ты есть на самом деле»

Лаконичный наказ прорвался сквозь пелену сна, обретая форму прямо в сознании куклы. В её руке, привыкшей к пустоте, внезапно сомкнулась тяжесть. Холод звенящего, идеального золота, прикосновение которого было похоже на печать, но не на коже, а на самой душе. Это был ключ от клетки, дверь которой теперь заперта для бракованной марионетки — золотое перо. И прежде чем тьма накрыла её с головой, унося в долгий сон, в самой глубине этого странного, ненужного творения вспыхнула последняя, самая простая мысль. «Мама...» Так кукла, не получившая имени, осталась спать в усыпальнице из шёлка и позолоты, в павильоне, ставшем ей саркофагом. Сон вечности запечатался волей архонта, пока мир за стенами руин медленно превращался в миф. Тишину пронзила единственная капля. Не звука, а присутствия. Она упала в неподвижное озеро её сознания, и от этого круговорота сон разбился точно стекло. Кукла открыла глаза. Ночь за ночью сменялась утром, а она сидела в сердцевине дворца-темницы, застывшая в идеальной, безжизненной позе. Её единственным окном в мир стало отражение в огромном, пыльном стекле. Мираж сада, живший своей жизнью... Дни текли, как песок сквозь пальцы, унося с собой остатки тепла и памяти. Внутри всё замерло: пожар эмоций обратился в лёд, воспоминания — в туманные силуэты за инеем. Единственной реальностью, якорем в этом море забвения, было прикосновение холодного металла — золотого пера на алой нити, врезавшееся в ладонь. Сжимая его, она пыталась разжечь искру мысли в своей пустоте: вернётся ли мать? И что значит "быть свободным", когда твоё бытие ограничено печатью Сяккэи? Так и коротала она свои бесчисленные дни точно статуя в музее собственной жизни. Сидела на холодном полу, окружённая распустившимся водопадом собственных волос, словно тёмным ореолом. Стёрлись шарниры, слившись с кожей, руки покоились на коленях, спина была прямая и неестественно совершенная. А взгляд… взгляд был устремлён в никуда, полный бездонной, кристальной пустоты. За окном сакура отмеряла время: она носила розовый венец, сбрасывала его в порыве ветра, стояла голая и чёрная против зимнего неба, чтобы вновь возродиться в облаке цветов. Но её одинокая церемония всегда проходила в тишине. Для неё не было ни зрителей, ни сотрапезников. Лишь красивая тюрьма, да золотая тяжесть на шёлковой нити. Как немой укор и единственная связь с тем, что кукла бы посмела назвать «мамой». Но однажды... — Эй, есть здесь кто? Великие ворота в главный зал распахнулись, дрогнули лепестки сакуры и кукла вдруг обернулась, увидев перед собой мужчину. Он был высоким, мускулистым, в странной форме, что не похожа была на его белоснежное кимоно. «Человек...» — подумала кукла и сощурилась с любопытством, едва сдержав восхищённую улыбку. Ведь она впервые в жизни видела кого-то, столь похожего на неё и при этом столь отличного. — Ох... — лицо мужчины переменилось искренним беспокойством. — Что же тут делает... ребёнок? Ты, должно быть... Постой, просто позволь мне вывести тебя отсюда. Но названое дитя лишь непонимающе наклонило голову вбок. Думая, что потерянный ребёнок слишком слаб и несчастен, чтобы подняться, добродушный самурай позволил ему забраться на свою широкую и сильную от работы спину. А юнец и не сопротивлялся. Подмастерье кузнеца, совестливый ученик, кующий собственную судьбу, из доброты вынес на себе секрет архонта, даже не подозревая об этом. Когда на пляже ноги юноши коснулись песка, он с заворожённым восторгом осматривался вокруг: наблюдал крабов, прячущихся в песке, наблюдал, как морской бриз ласкает его длинные синие локоны, как птицы летят вдалеке... Прикрывая веки навстречу приятной прохладе, он блаженно улыбался. Взгляд самурая, скользивший по силуэту юноши на фоне моря, внезапно наткнулся на вспышку солнца в металле. Он не придал бы этому значения, если бы не идеальная, неестественная форма. Не украшение, а знак. Он замер. Воздух словно вытянули из его лёгких. Кровь, только что согретая солнцем и добрым поступком, разом обратилась в лёд и тяжёлыми кристаллами пронзила жилы. — Э-то... — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, словно кто-то другой просил воздуха у прибоя. Он узнал этот символ. Каждый ребёнок Инадзумы знал его — удостоверение сёгуна. Его страшились, к нему бы даже близко не подошли. Это был не просто узор. Это была печать Вельзевул. Ладонь его вдруг онемела и задрожала. Вдруг почудилось, будто металл пера жжёт кожу через десятки сантиметров. В ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина, сквозь которую прорвался лишь сокрушительный вопль разума: «Что я наделал?! Я прикоснулся к творению Сёгуна! Я похитил его из её владений!» — Но... я же не мог... — он попытался выдохнуть оправдание, но язык заплетался, а сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки. — Оставить там... в запретных чертогах... это... кощунство... Его взгляд метнулся по сторонам, будто ожидая, что из самой тени вырастут солдаты сёгуната, чтобы отрубить ему голову за святотатство. — Знаешь... — он начал неловко, хотя волнение в голосе выдавали дрожащие нотки. — Может... ты хочешь пойти со мной в Татарасуну?.. Люди там хорошие... «Люди» Глубокие сине-фиолетовые глаза безымянного юноши загорелись любопытством и он быстро закивал, с надеждой глядя на незнакомца — он жаждал найти что-то, что заполнит пустоту в сознании. — Тогда тебе лучше не говорить о руинах, — самурай улыбнулся по-доброму, чувствуя некоторое облегчение. — Скажем, что ты сирота и бродил на побережье Надзути... Подыграешь мне? Юноша сощурился, не прекращая широко улыбаться, и кивнул. Он с трудом мог сдерживать всепоглощающий восторг от того, что жизнь вокруг продолжалась и его приглашали быть частью мирской суеты. — Тогда... твои волосы... Ты ведь... мальчик? Юноша вопросительно перевёл взгляд на самурая, а затем на свои волосы, льющиеся синим каскадом вниз по спине. Затем он вновь посмотрел волосы незнакомца — короткие, строго собранные в пучок. «Вот значит... У людей не так» — подумал он и кивнул ответом на вопрос, после чего протянул руку — чистейшую в своей почти фарфоровой белизне. — Господин... можно мне одолжить ваше оружие, пожалуйста? — было первым, что произнёс юноша за много-много лет. Он сам приятно удивился своему голосу и тому, что умел говорить: со временем, что мальчик провёл один, его голос немного огрубел и имел хриплые нотки. Но у него был голос! У него, у бракованной куклы, брошенной создательницей, был голос! Немного подрастерявшись, самурай не сразу понял, о чём этот юноша. Но чересчур вежливый тон не оставлял места для спора — он сам не понял, как потянулся и вручил почти механически ему небольшое лезвие в ножнах — вакидзаси. — Благодарю вас, — с той же услужливостью ответил юноша. Он многое знал об оружии. Почему-то это было заложено в него с момента создания, прямо как способность сражаться. Поэтому когда остриё блеснуло на свету и юноша слегка покрутил его в руках, он несильно удивился. Будто думал: да, именно так я его и представлял. Затем всё произошло за секунду. Взмах — и длинные волосы упали на песок. Слегка растрёпанные и будто неряшливо порубленные синие прядки упали на плечи. Прежде чем, отойдя от шока, самурай сказал: — Нет-нет, не делай этого, — он вздохнул нервно. — Неужели тебе не жалко..? — Жалко? — удивился мальчик, непонимающе глядя на человека. Разве это не то, как ходят все люди? Он протянул вакидзаси обратно, как и обещал. Но самурай лишь покачал головой и неловко улыбнулся. — Твои волосы были длинные и очень красивые. Я бы ни за что не заставил тебя сделать это, — он заблтливо потрепал юношу по растрёпанным волосам. — Но зато теперь ты правда выглядишь как потерянный сирота. Юноша улыбнулся. Искренне и радостно. Как будто получил неуверенное, но одобрение своих действий. Он последовал за человеком и большую часть времени молча разглядывал всё живое вокруг. Зато говорил ёкири и так мальчик узнал, что его освободителя зовут Кацураги. И что он принадлежит клану Микоси Нагамаса... «Люди так много говорят» — с восхищением подумал безымянный юноша, благодарно глядя вслед своему спасителю. Татарасуна буквально дышала — в ней было полно жизни трудящихся людей, которые без устали работали на благо её процветания. Мальчик едва мог оторвать любопытного взгляда от бегущих вокруг детей, от людей с корзинами, что проходили мимо, от стука то тут, то там. Однако о своей легенде юноша помнил безупречно. Кацураги познакомил его сначала со своим благодетелем, Нагамасой, а затем и с лидером этого прекрасного человеческого общества — Нивой Хисахидэ. И всем он почтительно кланялся, представляясь сиротой, бродившим по побережью. — Бедняга. Неужели всё это время ты жил совсем один? — Нива растрогался больше всех, глядя с тёплой улыбкой на покинутого всеми ребёнка. — Ты всегда можешь чувствовать как дома здесь, в Татарасуне. Кто-нибудь из здешних обязательно приютит тебя. — Говоря об этом... И Кацураги поделился с Нивой, что не может оставить мальчика у себя. Да, он нашёл и привёл его, но у него и так жена и четверо детей, которых надо кормить. Честный ёкири вряд ли когда-нибудь в жизни станет получать столько, чтобы жить всем в достатке. — Я понимаю, — кивнул тот, зная, что Кацураги и так приходится нелегко. Вряд ли он сможет приютить сиротку. Но ведь у всех здесь есть и семья, и родные... Глядя в задумчивое лицо Нивы, юноша вдруг отвёл грустный взгляд. В уголках его глаз стали собираться слёзы. Он знал это жалостливое выражение, значащее, что он никому не нужен. Знал и всё же верил... Во что? Какой же он наивный, раз думает, что в мире есть для него место. Руки его сжались в кулаки и он стиснул зубы, как вдруг... — Тогда я возьму его к себе, — решил неожиданно Нива, улыбаясь. — Это было бы здорово, — Кацураги выдохнул с облегчением. — Но ты уверен? У тебя ведь тоже есть дети... — Ничего страшного, у меня достаточно средств, чтобы прокормить ещё одного, — сказал тот без тени сомнения, а затем тепло посмотрел на мальчика: — Кстати говоря как тебя зовут? В блеснувших надеждой глазах юноши вдруг снова что-то застыло. Имя... ведь никто ему его не дал. Ни мать, ни уж тем более та странная хитроватая лисица. — У меня нет имени, господин, — он сказал дрожащим голосом, сжимая сильнее в руке золотое перо. На глаза вдруг навернулись вновь горькие слёзы и то, что щемило когда-то в груди, сейчас снова начало давить. Но вдруг на его волосы легла нежная рука — юноша поднял взгляд и встретился с сочувственным, таким добрым взглядом Нивы Хисахидэ. — Я уверен, это ненадолго, — он сказал, почти с родительской заботой поглаживая того по голове. — И ты скоро сам выберешь себе новое имя. «Человеческое имя» — подумал юноша и улыбнулся, благодарно кивнув человеку, что согласился приютить его. Быть с людьми, жить как люди... Это было больше, чем он мог просить. Больше, чем то, о чём он мог мечтать. Прежде чем вступить в новую, человеческую жизнь, он спрятал золотое украшение под своим кимоно и тут же, сверкнув радостной улыбкой, побежал за своим новым наставником.