Watashi no kokoro

Слова Нивы стали для Кабукимоно новым заветом, сменившим суровый наказ Сёгуна. «Будь собой». Но что это значило, если твоё «я» было пустым сосудом, жаждущим наполнения? Ответ он искал в каждом моменте своей новой жизни. По ночам, когда луна становилась серебряным веером за облаками, он приходил к другим покоям. Не как страж, но как тень, завороженная тишиной бытия. Его босые ступни не издавали ни звука на полу. Он замирал у дверей, наблюдая за ритмичным подъёмом их грудей. Господин и госпожа Нива спали сплетёнными руками — две реки, текущие в одном русле. И на волосах Нивы Хисахидэ горел тот самый знак: алая прядь, яркая, как капля застывшего заката. Даже у трёх их детей, разметавшихся на циновках, в тёмных прядях светились эти огненные язычки. Будто сама жизнь отметила их особым знаком... И, может быть, это было не спроста. И пока он был в резиденции, дети приняли его с лёгкостью, которой не хватало взрослым. Для Сакуры, Ичиро и Дайсуке он не был «странным» — он был интересным. Большой, доброй и очень забавной игрушкой, которая всегда была готова играть. Пускай и немного со странностями... Однажды днём Кабукимоно сидел в саду, старательно повторяя иероглифы, которые показывала ему Сакура. Его движения были точными, линии — идеально ровными, будто не рука выводила их, а печатный станок. Он с лёгкостью копировал как кривоватый детский стиль, так и отточенный взрослый... но где был его? Внезапно, прерывая его сомнения, из-за забора послышался тихий, жалобный звук. Кабукимоно замер с кистью в воздухе. Его сине-фиолетовые глаза расширились от изумления. — Это же котик! Маленькая Сакура тут же поймала трёхцветную, грациозную кошку на руки и протянула её своему другу, восхищённо улыбаясь: «Смотри, это кошка! Мяу-мяу!» Она знала: тот ответит тем же восторгом, если не сильнее. Кабукимоно осторожно, почти с благоговением, протянул руку. Его пальцы дрогнули, когда шершавый, тёплый язык кошки коснулся их. В его глазах вспыхнул такой восторг, что Сакура рассмеялась. — Она тебя любит! — прокричала девочка и, смеясь, побежала звать братьев, оставив Кабукимоно наедине с животным. Кошка лениво потёрлась о его руки, мурлача звонко. Замерев, Кабукимоно боялся пошевелиться. Это мурлыканье, эта вибрация жизни — она отзывалась в его собственной пустоте тихим, незнакомым эхом. Но затем всё закончилось: кошка спрыгнула, потрусив к своему черношёрстному брату, а подоспевшие дети окружили их, с любопытством улюлюкая и тиская обоих. «Интересно, зачем это?» — думал Кабукимоно, наблюдая, как трёхцветное пушистое чудо вылизывает чёрненького котёнка. И когда дети закрыли обзор, он вернулся к письму и взял кисть в руки, задумчиво выведя с помощью кандзи «мяу», которые на удивление вышли ни на что не похожими. *** Вечером, когда Нива вернулся, Кабукимоно встретил его с почтительным поклоном, а затем улыбался почти восторженно, слушая, как тот общается со своей семьёй и внимает рассказам детей. — Кабу, ты в порядке? — спросил Нива, наконец, когда те остались одни. — Да. Всё хорошо. Спасибо... — он ответил чуть поспешно, пытаясь прогнать мысли о шершавых язычках кошек и о детских сказках про белых журавлей, затем с такой же сияющей улыбкой спросил: — Нива, я могу ходить на работу вместе с тобой? Я хочу быть полезным. Я быстро научусь, правда. Тот слегка удивился, но усмехнулся по-доброму и в очередной раз погладил юношу по волосам. — Хорошо, — согласился он. — Но работа у нас тяжёлая, Кабу. Кузнечное дело — это не поливка сада. Ты уверен? Ответом был такой пламенный, безоговорочный кивок, что Нива невольно рассмеялся. Его опасения растаяли перед этой детской, но такой твёрдой решимостью. Ночью Кабукимоно вернулся в детскую. Смысл сна он никогда не понимал, но это то, что делали люди: они ели, работали, отдыхали, спали ночью... Он осторожно устроил свои колени на футоне и тут взгляд его упал на куклу Сакуры. Тряпичная, самодельная кукла, с чёрной тканью вокруг головы в качестве волос. Он протянул к ней руку, как вдруг Сакура, ещё не успевшая погрузиться в сон, тоже проснулась и села. — Это Нана, — сказала девочка и подвигала тряпичной ручкой, сказав за куклу: — "Привет, я Нана" — Госпожа Нана... — восхищённо сказал Кабукимоно, едва сдерживая свой восторг под тихие смешки Сакуры, а затем слегка свёл брови к переносице: — Постой, разве это не Сакура-чан говорит за куклу? Девочка удивлённо поглядела на юношу, но быстро отошла от растерянности, проговорив нарочито высоким голосом: — "Ээ... Дело в том, что Нана не может говорить сама. Но Сакура-чан передаёт её мысли!" — она кашлянула, отходя от смущения, и заливаясь гордостью от своей проделки. «Значит и так бывает...» – Кабукимоно пододвинулся ближе. Ему не терпелось задать говорящей кукле, такой же, как он, сотню вопросов. — Нана-сан, у вас есть сердце? — с трепетом задал Кабукимоно самый важный для себя вопрос и его глаза прямо блестели. Сакура на мгновение замерла, ошарашенная прямотой вопроса. Её детский ум лихорадочно искал ответ, который был бы и правдой, и волшебством одновременно. — "Конечно, есть!" — пискнула она за Нагу. — "Оно маленькое и набито чем-то мягким. Но оно очень-очень доброе! Оно стучит вот так: „тук-тук, я люблю Сакуру-чан!“" Кабукимоно внимательно слушал, его взгляд был полон такого серьёзного доверия, что Сакуре стало немного не по себе. Он медленно кивнул, как будто ему открыли великую тайну мироздания. — Я понимаю... — прошептал он, коснувшись и своей груди. — Значит, оно не такое, как у людей. Но оно всё равно есть. И оно может любить... Сакура, воодушевлённая успехом, решила развить тему. Она заставила куклу Нану грациозно (насколько это позволяли тряпичные ручки) поднести «лицо» к «уху» Кабукимоно. — "Пссс!" — прошептала она за куклу таинственным, шипящим шёпотом. — "Я могу рассказать тебе секрет! Но только если ты пообещаешь никому не рассказывать!" Глаза Кабукимоно расширились до невероятных размеров. Он придвинулся так близко, что его нос почти упёрся в тряпичное тело Наны. Он кивнул с такой серьёзностью, будто ему доверяли государственную тайну сёгуната. — Я обещаю, — прошептал он в ответ. — "Отлично!" — «сказала» Нана, и её тряпичная голова закивала. — 'Видишь ли, моё сердце... сшито из... самого тихого шёпота лунного света и пуха птички! Поэтому оно такое лёгкое и доброе! А стучит оно не „тук-тук“, а „ш-ш-ш“, как ветер в листве!" — Это... прекрасно, — прошептал Кабукимоно с искренним благоговением. — А... а можно и мне такое? Сакура замерла. Её фантазия на секунду иссякла. Она не ожидала такого вопроса. — "Э-э..." — запищала Нана, явно занервничав. В этот момент с другого футона раздался сонный, недовольный голос старшего брата, Ичиро: — Сакура, хватит нести чушь и ложись спать. Ты ему сейчас голову заморочишь. Кабукимоно резко обернулся к Ичиро, его лицо выражало лёгкую панику. — "Не слушай его!" — стреляя недовольные взгляды на брата, Сакура буркнула, продолжая пародировать кукольный голос. — "Он просто завидует, потому что у него сердце из обычного тёплого пирожка с бобами!" — Вот и нет! — резко встрепенулся братец Сакуры, хмуро глядя на сестру. Юноша с любопытством наблюдал, как ругаются связанные общей кровью люди, задумчиво выводя узоры на своей груди. Затем он немного улыбнулся и сказал: — Мне кажется, у Ичиро очень доброе сердце, — глядя вниз на свои кукольно-фарфоровые руки произнёс Кабукимоно. — И у Сакуры тоже... но они такие разные. Наверное, они любят тоже... по-разному? От такого серьёзного тона замолчали оба ребёнка, ошарашенно глядя на юношу в повисшей тишине. Сакура прижала свою куклу к груди, как будто вдруг испугалась за свою ложь. А Ичиро накрылся одеялом с головой, отвернувшись. Слушая тишину, Кабукимоно лишь тихо вздохнул. «И вам доброй ночи»