Watashi no kokoro

Это был словно путь на эшафот. Кабукимоно медленно шёл по знакомым улочкам, и на него смотрели. Но это были уже не тёплые, доброжелательные взгляды, а тяжёлые, полные странной смеси страха, надежды и осуждения. Шёпот, который раньше ловил его за спиной, теперь звучал громче, прямо в лицо. «Смотрите, это он...» «Говорят, это он виноват в преступлениях Нивы-самы...» «Чудовище...» «Чудак...» «Пусть войдёт туда и больше не выходит» Они не бросали в него камни, не проклинали. Они просто смотрели. И этот взгляд множества глаз, ожидающих от него жертвы, был больнее любого камня. Он был козлом отпущения, на которого возложили все грехи и все надежды разом. И он принял эту роль, потому что другого выхода не видел. Потому что так хотел Эшер. Потому что так требовал его долг перед памятью Нивы — памятью, которую уже осквернили, назвав его предателем. Воздух у входа в плавильню стал густым и едким. Чёрный, ядовитый дым стелился по земле, выедая глаза и горло. Часовые в самодельных повязках на лицах молча расступились, пропуская его. Их глаза, полные ужаса перед этим местом, говорили лишь одно: «Иди. Сделай то, что мы не можем» Он пересёк последний рубеж и шагнул во тьму. Внутри было похоже на описание ада из тех самых человеческих книг. Воздух звенел от концентрированной, агрессивной энергии, искрился лиловыми и алыми всполохами. Стены, испещрённые рукотворными узорами труб и механизмов Эшера, теперь покрылись дикими, болезненными наростами кристаллов электрода. Всё вокруг было заражено, изуродовано. И в самом центре этого хаоса, там, где когда-то билось огненное сердце кузницы, теперь зияла чёрная, испускающая смрадный жар воронка — эпицентр катастрофы. Даже ему, кукле, не нуждающейся в воздухе, было тяжело. Ядовитые испарения обжигали его искусственную кожу, пытались проникнуть внутрь, найти щель, чтобы разъесть его сущность. Он чувствовал, как его сознание затуманивалось, как тело становится тяжёлым, непослушным. Ещё несколько шагов — и эта энергия растворит его, как она растворила людей. И тогда, почти инстинктивно, он прижал к груди устройство Эшера. Холодный металл растворился в искусственной плоти и вдруг... раздался тихий, но отчётливый удар. Глухой, механический стук, которого никогда не должно было быть. Устройство словно ожило. Оно больше не просто пульсировало — оно забилось. Его ритм ускорился, сливаясь с дикой, хаотичной пульсацией плавильни, но... подчиняя её себе. Тупые, мощные удары отдавались в его грудной клетке, в той самой пустоте, где когда-то должно было быть электро сердце бога. С каждым шагом устройство вжималось в его грудь всё сильнее. Металл будто прикипал к нему, становясь частью его тела. Холод сменился странным, обманчивым теплом. Ритмичный, громкий стук заполнил всё его существо, заглушая вой плавильни. Это был стук не живого сердца, а могучего насоса, без устали выкачивающего яд. «Такая... сильная вещь...» — думал он, сжимая руку на своей груди и щурясь от дыма. Его глаза застилала пелена слёз то ли от тягостных мыслей, то ли от едких примесей в воздухе. И всё же... ручьём струились горячие чувства по его щекам — хотя бы один раз в своей никчёмной, бесполезной жизни с ролью сосуда, инструмента он справлялся хорошо. Он дошёл до самого края воронки. Отсюда было видно, как клубится и бурлит сама суть катастрофы — сгусток испорченной, вышедшей из-под контроля энергии. Здесь было сердце боли Татарасуны. Он изо всех сил прижал ладони к той самой точке на своей груди, где когда-то, в минуты наивысшего счастья, он чувствовал что-то похожее на тепло. Где сейчас его грело "технологичное чудо". Где у кошек билось маленькое, горячее сердечко... Раздался оглушительный щелчок. Яркая, слепящая вспышка, вырванная из груди, озарила всё вокруг, и... Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Стук прекратился. Устройство стало холодным и безжизненным куском металла в его усталых дрожащих руках. Кабукимоно всхлипнул и очередная слеза упала вниз, а затем ещё, и ещё... Он выжил. Он живой. Неужели это возможно? Слёзы струились по его щекам, солёные и горячие, смешиваясь с копотью и пеплом. Это осознание было одновременно шокирующим и опустошающим. Он выполнил свою миссию, но цена... — Браво! Просто браво! Бархатный, знакомый голос разрезал мёртвую тишину, отдаваясь эхом от закопчённых стен. Эшер медленно спускался по груде оплавленного шлака, его шаги были бесшумными, точными. На его лице играла неподдельная, почти научная заинтересованность, смешанная с торжеством. — Я, признаться, не был на все сто процентов уверен в успехе, — он развёл руками, оглядывая очищенное пространство с видом художника, любующегося своей картиной. — Но вы превзошли все мои ожидания. Идеальное исполнение. Абсолютная эффективность. Кабукимоно медленно поднял на него заплаканные глаза. В них не было радости, лишь глубокая, всепоглощающая усталость и недоумение. — Оно... спасло меня, — тихо, хрипло прошептал он, сжимая устройство. — Что это... что это было? Эшер приблизился, его взгляд упал на устройство в руках юноши. Тот тонкий, снисходительный изгиб губ стал ещё заметнее. — Ах, этот скромный инструмент? — он произнёс это с лёгкой насмешкой, протягивая руку. — Позвольте. Теперь он бесполезен. Кабукимоно машинально, почти безвольно, отдал ему металлическую вещь, напоминающую шкатулку. Эшер повертел её в руках, а затем с лёгким, почти невесомым движением нажал на почти незаметную защёлку сбоку. И корпус устройства с тихим щелчком раскрылся, точно устрица. Тогда он увидел то, что было внутри... Оно было маленьким, сморщенным, тёмным. Похожим на высохший плод, на обугленный уголёк. Но форма... Нет, ошибки не было. Это было сердце. Человеческое сердце. — Что... — голос Кабукимоно сорвался, став тонким, надтреснутым. — Что это? — Подарок, — мягко, почти ласково произнёс Эшер, поворачивая раскрытое устройство так, чтобы Кабукимоно мог лучше видеть его содержимое. — Прощальный подарок от вашего дорогого Нивы Хисахидэ. Перед тем как так подло сбежать, он не только уничтожил все доказательства, но и... позаботился о вас, юноша. Убил своего верного слугу и извлёк его сердце. Для вас, — Эшер сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как на лице Кабукимоно медленно проступает ужас и непонимание. — Он знал, что только живой орган способен выдержать и стабилизировать выброс энергии. Мир перевернулся с ног на голову. Кабукимоно почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он схватился за грудь, ту самую, где несколько минут назад билось это... это нечто. Где он чувствовал странное, обманчивое тепло. Тепло украденного, осквернённого сердца. Тошнота подкатила к горлу. Не физическая — его тело не могло отвергать пищу. Душевная. Всепоглощающее, леденящее отвращение. Нива... его Нива... не просто сбежал. Он совершил это. Убил. Вырвал сердце. И подарил ему. Чтобы он выжил... Это было не спасение. Это было самое чудовищное, самое изощрённое издевательство, какое только можно представить. — Нет... — выдохнул он, отшатываясь. — Не может быть... Он не... — О, будьте уверены, — голос Эшера стал сочувственным, но это сочувствие было ядовитее самой лжи. — Люди, загнанные в угол, способны на самые отвратительные поступки. Он пожертвовал чужим сердцем, чтобы спасти свою шкуру, используя вас как инструмент. Вы были для него всего лишь орудием, Кабукимоно. Орудием до самого конца. «Или ты правда думаешь, что эти люди считали тебя своим? Как наивно...» Он стоял, беззвучно шевеля губами, глядя на сморщенный, тёмный комок в руках Эшера. В его груди бушевала пустота, теперь ещё более зияющая и болезненная, чем прежде. Он чувствовал себя осквернённым. Обманутым. Использованным. Он думал, что принёс искупительную жертву. Оказалось, он стал соучастником ещё большего преступления. Соучастником и жертвой одновременно. Эшер с лёгким щелчком закрыл устройство, пряча ужасающее содержимое. — Не терзайте себя, юноша, — сказал он, и его голос вновь стал обволакивающим и бархатным. — Вы сделали то, что должны были. Спасли Татарасуну. Остальное... не имеет значения. Но для Кабукимоно это имело значение. Это значило всё. Он стоял, парализованный ледяным ужасом, впиваясь взглядом в сморщенный комок в руках Эшера. Слова о «подарке» Нивы звенели в его сознании, выжигая всё на своём пути. Ложь? Правда? Для его разбитых убеждений это уже не имело значения. Факт был чудовищным и неоспоримым: он выжил, потому что умер кто-то другой. Внезапно, как спасительная нить в этом хаосе, в его памяти всплыл образ — резкий, но такой родной. Кацураги. Эмоциональный, искренний Кацураги, который всегда так тепло улыбался... Который кричал, ронял заготовки, но чьи глаза всегда были чистыми. Если кто и мог сказать ему правду, так это он. — Кацураги... — вырвалось у него хриплым шёпотом. Он должен найти его. Сейчас. Немедленно. Он отшатнулся от Эшера, развернулся и бросился бежать, оставив механика стоять с его ядовитой улыбкой и ужасным «подарком». Он бежал по мёртвым, очищенным коридорам плавильни, выскочил на улицу, навстречу пронзительно тревожным лицам. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным не радостью, а немой, давящей тревогой. Люди стояли тесными группами, не решаясь приблизиться к выходу из плавильни. Их лица были бледными, глаза бегали, полные страха и недоверия. Они смотрели на него, на своего «спасителя», не с облегчением, а с опаской, словно он был не исцелителем, а разносчиком заразы, вышедшим из самого сердца чумы. «Кацураги! — он сжимал губы, сосредоточившись на одной только мысли, одной цели. — Где Кацураги?!» Люди отводили глаза, пятились ещё дальше. Никто не хотел его внимания, его вопроса, его самого. Они были напуганы происходящим вокруг. Будто всё было хорошо и вот — разрушилось. Вскрылись недомолвки, тайны, преступления... Но Кабукимоно было не до этого. Спотыкаясь, он рвался в кругу толпы, пытаясь прорваться через него. Но вдруг остановился. Краем глаза он уловил что-то на площади и вдруг замер, скованный ужасом. Нет, нет, не может быть... В центре площади стоял инспектор Нагамаса. Его поза была идеально прямой, лицо — каменной маской долга. В его руке сверкал клинок. И у его ног, на коленях, с непокрытой головой, стоял Кацураги. Его верный ёкири... Лицо кузнеца было бледным, но спокойным. Глаза завязаны, губы терпеливо поджаты. — Нет... — простонал Кабукимоно, пытаясь рвануться вперёд, но люди инстинктивно сомкнули ряды, образовав живую стену. Они были и зрителями, и соучастниками одновременно. Нагамаса поднял клинок. Лезвие поймало солнечный свет и вспыхнуло ослепительным, холодным блеском. На его лице не дрогнул ни один мускул. Это был не человек, а воплощение закона. Беспощадного, неумолимого закона, который не прощает ошибок и не признаёт оправданий. Клинок опустился. Быстро. Чётко. Безжалостно. Кабукимоно застыл, не в силах сдвинуться с места. Тишина оглушила его разом. Он видел: безжизненное тело друга рухнуло на камни, затем — Нагамаса холодным, точным движением стряхнул алые капли с лезвия своего совершенного клинка. И тогда взгляд инспектора медленно поднялся от своей работы и встретился с его взглядом. В этих глазах не было ни злорадства, ни ненависти. Лишь ледяная, всепоглощающая пустота. Пустота абсолютной убеждённости в своей правоте. Пустота, в которой не было места ни для жалости, ни для сомнений. Этот взгляд пронзил Кабукимоно насквозь, словно лезвие. Словно это он был там, кто пал от великого клинка... К несчастью, он вынужден был стать свидетелем. Свидетелем того, как система, которую он только что спас, хладнокровно уничтожает лучших из своих детей. Свидетелем того, как его друг был казнён человеком, которого он считал воплощением чести. Он бежал. Прочь от давящей тишины испуганной толпы, от едкого смрада плавильни, что всё ещё висел в воздухе, смешавшись со сладковатым запахом смерти. Прочь от ледяного взгляда Нагамасы, в котором он увидел не правосудие, а бездушный механизм системы. Прочь от памяти о том, как в руках Эшера лежало то, что когда-то билось в чьей-то груди, — жуткая плата за его спасение. Прочь от призрака тёплых воспоминаний, что теперь навсегда были отравлены ядом предательства. Прочь от бездыханного тела Кацураги — последнего островка правды в этом море лжи. Ноги сами несли его прочь из Татарасуны, за пределы знакомых улиц, мимо потухших кузниц, через поля, где когда-то он любовался закатами. Он бежал не к чему-то, а от всего. От людей. От самого себя. От боли, что разрывала его изнутри, жгучей и невыносимой, словно раскалённый металл. Куда? Неважно. Лишь бы подальше. Лишь бы никогда больше не видеть коварного блеска этих вод, не слышать притворного смеха, не чувствовать этой всепоглощающей, леденящей пустоты, что теперь навсегда поселилась в его груди. Он был всего лишь куклой. И его струны — вера, доверие, надежда — были безжалостно оборваны одна за другой. И теперь он обречён быть свободным в своём падении...