Встретимся во снах

Убежище содрогнулось. Данте очнулся от резкого толчка, его бросило на холодный металлический пол. В ушах всё ещё стоял звон, но шёпот в голове притих. Он замер, напружинившись всем телом и ожидая новых толчков или даже подземного извержения арахноидов, но вокруг не происходило ужасов вторжения, и тишину нарушали только его громкое дыхание и колотящееся в перепонки сердце, под аккомпанемент гудящих ламп. Липкий холодный пот стекал каплями и щекотал кожу, как если бы за шиворот заползла многоножка. Осторожно разлепив глаза, он тут же пожалел об этом. В жалких сантиметрах от его лица располагалась крупная морда насекомого. На его груди сидел огромный таракан и смотрел на него. Не просто смотрел — внимательно изучал его выпуклыми, словно крошечными бусинами из темного стекла, глазами, расставленными по бокам. Мелкие подвижные, постоянно что-то перетирающие челюсти, а над ними – два тонких, дрожащих усика, чутко исследующие пространство, будто антенны, улавливающие малейшие колебания воздуха. Волна первобытного отвращения и страха сбросила оцепенение. — Твою мать! — хрипло выкрикнул Данте. Он рванулся, скидывая с себя мерзкое существо, и вскочил на ноги. Голова закружилась, мир поплыл и завертелся перед глазами. Арахноид с лёгким шуршанием убежал в тëмную расщелину в углу комнаты и замер, снова уставившись на него стеклянными бусинами-глазами. — Только вылезь, шестиногий говнюк, усы и клешни голыми руками пообрываю! — брызжа слюной, рычал и скалился Данте, раздутыми ноздрями с усилием втягивая затхлый, чуть кислый воздух. И тут он увидел их. Свои руки. Серебристо-чёрные, переливающиеся под тусклым светом одинокой лампы, покрытые хитиновыми пластинами. Он с остервенением стал скрести по ним ногтями, пытаясь отодрать, сорвать этот кошмарный панцирь. Кожа под чешуёй жгла огнём, а сами пластины не поддавались, вызывая лишь тупую, глубокую боль. Сзади, из темноты, за ним наблюдала ещё одна пара бусин. — Не советую этого делать, — раздался бесцветный голос. Тембр казался знакомым, как надоедливое слово, повисшее на языке без возможности быть названным. — Кто здесь? Что со мной? Я болен? Это какая-то проказа? Да ответь же мне! Страх крутился клубком змей в животе, а ярость сжимала кулаки и челюсти. Втянув голову в плечи, он двинулся на незнакомца, желая как можно скорее получить ответ хотя бы на один вопрос, но его остановила мерцающая преграда. Она гудела и переливалась лазурным инеем от каждого касания. — Это не болезнь. Мутация, — голос был безразличным, усталым. — Так бывает со всеми, кого укутают в кокон. Жертвам впрыскивают нервно-паралитик и мутаген. Кто-то покрывается хитином полностью, мозги превращаются в кашу, становятся арахнаризами. А кому-то везёт больше. — Становятся такими, как я? — с надеждой выдохнул Данте. — Умирают сразу. От этих слов по спине пробежал ледяной холод. Незнакомец говорил о смерти с поражающе обыденным выражением лица. Его карие раскосые глаза излучали усталость и… обиду? Данте абсолютно точно был уверен, что не переходил ему дорогу раньше, хоть высокие скулы и тонкие губы в сочетании с широкой волевой челюстью казались знакомыми, но вспомнить похожих на него людей из своей недолгой прошлой жизни он не смог. — Да где же я так нагрешил? Почему я выжил? — отчаянный удар по барьеру запустил рябь всполохов: как круги на воде, они разбегались от места, куда впечатался кулак Данте. — Я достал тебя из кокона. Можешь не благодарить. — Держи карман шире! — злость на мгновение пересилила страх. — Почему я не стал этой... членистоногой тварью? — Кто знает... Может, ты слишком слаб для этого, — в голосе не было насмешки, скорее ленивые размышления. — Барьер пока отключать не буду, все удобства вон в том… корыте. Бежать некуда, так что располагайся. — Я пленник?! Убери эту хрень отсюда и отпусти! — Ты нестабилен, а значит, опасен. Для себя самого, в первую очередь. Ты всё ещё можешь стать подружкой этого шестиногого говнюка, — намёк на кривую полуулыбку коснулся губ. Возле его ног из тени выполз тот отвратительный таракан. Как он преодолел барьер, осталось загадкой. — Класс… Всегда мечтал покопаться в объедках, — любопытство пересилило инстинкт усатой зверушки, и тот подполз к барьеру поближе. Данте того и ждал. Что было сил он топнул ногой возле его маленькой глазастой головы, намереваясь раздавить, но только напугал. Таракан с шипением и стрекотом расправил полупрозрачные крылышки и отлетел подальше, прячась за незнакомца. Незнакомец же хмыкнул, пожав плечами, и развернулся на пятках, исчезая во мраке, там, куда не доставал тусклый свет лампы. — Эй! А это отвратительное создание так и будет на меня пялиться? — крикнул Данте ему вдогонку. Ответ пришёл с другого конца тонущей в полумраке комнаты, и голос звучал уже совсем иначе — с лёгкой ухмылкой: — Он может и за язык цапнуть, если будешь обзываться или пытаться прихлопнуть. Приходил в себя он медленно. Сначала — тупая, ноющая боль в местах, где холодный, чужеродный хитин срастался с его кожей: плечи, предплечья, особенно левая нога. Она беспокоила больше всего — он хромал, его походка стала неуверенной, ковыляющей. Каждый шаг отдавался странным, глухим эхом в кости, будто он ступал не по полу, а натянутой мембране. Он учился заново пользоваться пальцами. Поднять кружку с водой и не раздавить ее в пальцах стало своеобразной лотереей, потому что улучшенная реакция и сила предательски обманывали мозг. Мир двигался слишком медленно, а его собственное тело — слишком резко и мощно. От постоянного перенапряжения, от попыток сдержать эту новую, дикую энергию, болела голова. Когда прошёл первый шок и адреналин угас, оказалось не таким простым делом воспользоваться вилкой или расстегнуть ширинку форменных брюк, найденых аккуратно сложенными на пыльной тумбе возле кушетки вместе со свитером и гимнастёркой. Обувь лежала тут же, но надеть не смог, хитиновые чешуйки ныли от тесноты ботинок и будто топорщились, причиняя боль, как сорванный не до конца ноготь. Кроме того, дискомфорт доставляло постоянное ощущение, что на него смотрят. Кай. Так представился ему незнакомец. Он был всë так же немногословен и устал на вид, под узкими глазами залегла серая тень. Абсолютно белые, без примеси соли и перца, волосы мягкими прядями обрамляли совсем молодое лицо. Измождëнность и мелкие шрамы добавляли ему возраста, но Данте готов был поклясться тараканьими усами, что его спасителю нет и двадцати пяти. Данте кожей — и старой, и новой — чувствовал его внимание. Кай не следил за ним, нет. Он изучал. Как проблему, которую нельзя устранить, но и выпускать нельзя. Сидеть взаперти было невыносимо. Данте понимал, что и идти некуда, там, в темноте коридора за барьером, такие же стены, и выход лишь наверх, где погибель ещё ближе. В момент, когда его жизнь оборвалась там, в коконе, в голове будто навсегда переключился крошечный рубильник. Он больше не мог сидеть в серых, покрытых плесенью стенах, и глотать пыль, летающую в воздухе. Отчаяние гнало его к барьеру. — Дай мне выйти! Хотя бы просто походить. Я не сбегу, — Данте и сам не до конца верил своим словам, произносимым будто чужим хриплым голосом. Кай молча оценивал его взглядом усталых карих глаз и однажды, скрипнув зубами, всё же нажал на кнопку крошечного пульта у себя на поясе. — Пять минут. И не дальше конца коридора.        Обычно любопытный питомец Кая крутился возле его ног, но стоило выключить барьер — его как ветром сдуло подальше от опасного полусородича. Первый шаг на свободу был похож на рождение. Второй — на падение. В висках застучало, знакомый шелест в голове взметнулся вихрем. Кости заныли, а потом... затрещали. Приступ накатил внезапно и яростно. По телу пробежала судорога, и он рухнул на колени, слыша, как хитин на ноге расползается выше, с мерзким треском покрывая колено. Но это была не главная боль. Невероятной силы голод: звериный, всепоглощающий. Жажда не пищи, а плоти, разрушения и хруста костей. И сквозь этот хаос пробивался зов. Чёткий, императивный, как удар в колокол. Зов Королевы. Он звал его домой. Он приказывал разорвать Кая и полакомиться его внутренностями. Но Кай, по всей видимости, был к этому готов. Он грубо схватил его за ворот и швырнул на пол. Без тени удивления на лице вонзил шприц с успокоительным в шею. Помогло оно далеко не сразу. Стройный и совсем не мощный, он с удивительной для своей комплекции силой вдавил Данте в пол, прижимая лицом к холодному ржавому металлу. Озверев, тот пытался размахивать руками и отгрызть от него кусочек, но Кай держал его крепко, заломив руки, пока транквилизатор не подействовал. Мир не погас вновь, Данте скорее был изрядно пьян и не понимал, лежит он или сидит. От мельтешения чёрных мошек перед глазами накатывала тошнота. Он снова в клетке, за барьером, но снова был хоть немного собой.