Встретимся во снах

      Скрывшись от возгласов толпы в спасительной тишине коридоров за сценой, Людвиг ослабил тугой галстук, пережиток прошлого, больше похожий на орудие пытки, чем деталь гардероба. На лбу выступили липкие капли пота и нестерпимо хотелось пить. Он выбросил в утилизатор бокал вместе с остатками алой бурды, которую выдавали за благородный напиток, а затем свернул в уборную. В чистоте светлой комнаты, резало привыкшие к темноте глаза, но это быстро прошло. Умыться прохладной водой и расстегнуть рубашку, это всё чего ему хотелось. Совсем мечтами казалось просто пойти спать прямо сейчас.       Промокнув лицо рукавом рубашки, Людвиг вгляделся в своë отражение. Из зеркального плена на него смотрел уставший от жизни призрак былого будущего. В глазах ещё была искра, но под ними залегли глубокие тени. Впалые щëки и высокие скулы, обтянутые кожей ещё не напоминали иссушенную ритуальную голову, но уже и здоровьем не пышали.       Дрожащей от перенапряжения рукой он коснулся зеркальной поверхности, оставляя мокрые алые полосы. Людвиг задумчиво посмотрел на испачканые кровью пальцы, как капля медленно наливалась на подушечке и срывалась под собственной тяжестью. Капля за каплей.       — Долго еще пялиться собираешься? — рык у самого уха взорвался салютом боли в висках. Людвиг крепко зажмурился, силясь переждать тошнотворную волну.       Данте суетился вокруг него, чертыхаясь и плюя проклятия. Он достал из аптечки жидкий бинт и сунул испачканную кровью руку под струю воды, смывая алое. Пары нажатий хватило, чтобы закрыть порез. Людвиг не мог вспомнить порезался ли он где-то на сцене или когда выкидывал бокал. Кажется бокал треснул в руках, уколов напоследок.       Он посмотрел в лицо Данте пьяными без вина глазами и широко улыбнулся без тени радости на сером лице. Данте смотрел на его гримасу боли и одиночества с плотно сжатыми челюстями. Желваки ходили и Людвиг знал больше чем точно — он хочет от души съездить ему по роже.       — Устроил концерт и свалил… Как это на тебя похоже, — закрыв глаза, не выдержав прямого взгляда, упрекнул он.       — То ли ещё будет, мой дорогой друг, — говорил Лю Кан Лэн, а по щекам его катились скупые слезы, держать которые было уже невозможно. Голова разрывалась на тысячи осколков, сотрясаясь словно звонарь от души бил в колокол, взывая к Богу снизойти до людских страданий. Но Людвиг был обычным человеком и на божественное провидение уповал в последнюю очередь.       Чересчур светлая комната перевернулась и потеряла очертания. В нос ударил запах металла, кожи и хвои. Лю безропотно висел на его плече и вдыхал успокаивающие ароматы, пока Данте так же тихо ворча нëс его в комнату. Сколько ни думал, Лю не мог припомнить хоть одного достойного поступка, совершëнного за половину человеческого века не из чувства собственной выгоды или раздутому эго на потеху. Ни одного поступка, за который судьба могла наградить его таким человеком, как Данте. Напротив, было слишком много тех, за которые Данте мог наказать его своим пожизненным отсутствием. Но он был с ним из раза в раз.       Под острыми лопатками твёрдая сильная рука, подушка под голову, совсем лишняя, и спасительная темнота. Мерное жужжание охлаждающей системы под потолком сулило скорое спасение. В ладонь вложили небольшой цилиндр. И направили палец на кнопку.       — Нажми, если станет хуже, но не жди, когда будет невмоготу. — лба коснулась ладонь Данте, кровать прогнулась под тяжестью его тела ненадолго. В темноте не видно какие мысли крутятся в его голове, но они явно были не праздными.       Тяжесть пропала и его запах тоже. Дверь тихо закрылась и Лю уже в тишину прошептал: — Спасибо, мой дорогой друг.       Лежать было хуже, тошнота подступала охотнее, но встать сил не осталось. Он подтянулся вверх, чтобы голова была чуть выше тела и прикрыл глаза, пережидая новый взрыв тысячи игл внутри черепа.       Привыкнуть к этому чувству беспомощности перед недугом было невозможно. Каждый раз Лю думал, что хуже уже быть не может… и новый приступ швырял его на новый круг ада. Больно было даже подумать о том чтобы пошевелиться, поэтому единственное что он делал — нажимал на кнопку, чтобы зонд дозированно впрыскивал в кровь анестетики, принося немного облегчения.       Под действием лекарств способность связно мыслить улетучивалась, вязла в серой вате дремоты. Ему снились красочные сны, настолько реалистичные, что впору и принять за правду. В одном из этих видений он сам бороздил млечный путь, управлял огромной железной махиной, стремительно приближающейся к орбите Земли.       Это была его самая заветная мечта — ощутить какой холодный и рыхлый под голыми ступнями грунт. Как в воде между пальцами, щекотя едва заметно, снуют мелкие рыбешки. Почувствовать ласковый свежий ветер на разгоряченной коже и как гравитация прибивает и тянет вниз, будто тяжестью толстого одеяла. И до слуха доносятся не гул и дребезжание обшивки, а крики птиц и шелест деревьев-гигантов.       Очнуться от столь чувственного забытия для Лю Кан Лэна было подобно маленькой смерти.       Пока Людвиг спал на прикроватной тумбе появился завтрак. Прикрытая прозрачной колбой тарелка с овощами и ломтиками чего-то розового. Может и мясо, но скорее белковый заменитель. Там же стояла чашка с белой питательной массой, которую ему прописал доктор.       «Доктор… Надо бы его навестить», — подумал Людвиг, приподнимаясь в постели. Он прислушался к своим ощущениям, но не почувствовал боль или тошноту. Нет, конечно боль была, но не острая. Она была заглавной темой его автобиографиичного сериала, настолько привычной, что Людвиг уже считал его нормой.       Доктор Белокрылов на это его описание каждодневного состояния лишь цокал и качал головой, выписывая новую порцию лекарств. Людвига это каждый раз забавляло. Он знал, что доктор его недолюбливает, но в силу клятв и жизненных обстоятельств вынужден помогать поддерживать жизнь в изнурëнном недугом теле.       Их первая личная встреча была на самом деле не первой. Она заочно знали друга, но не сталкивались в силу разности интересов и векторов в работе. Доктор был… доктором. Лечил, немного калечил, как считал Людвиг, и много работал над тем, чтобы найти способ обратить последствия облучения для десятков тысяч колонистов.       Людвиг же был инженером, он созидал в масштабах вечности. Талантов его было не счесть, но лучше всего у него получалось мечтать и искать пути мечты сделать реальностью. Между прочем, это цитата из его резюме на первую в жизни работу. Людвиг умел находить ключик к душе человека, пуль то изящная отмычка или старый добрый лом, он своих целей достигал.       Ломом или отмычкой он проложил путь к Виктору Белокрылову, сказать сложно, дам сам Людвиг до конца не верил в успех, когда пришëл на порог его дома после нескольких неудачных попыток поговорить.       — Доктор Белокрылов, рад что приняли меня в своих пенатах, нетронутых генными непотребствами.       — Как будто у меня был выбор, — пробормотал мужчина устало оседая в кресло напротив большого панорамного окна. — Что вам нужно?       — Ваши мозги, доктор, ваши мозги, — Людвиг многозначительно коснулся виска пальцами, сложенными на манер дула и ухмыльнулся, — Без ваших мозгов нам не реализовать проект «Ковчег». Вы это прекрасно понимаете и сами. Чего же не могу понять я, так это почему вы так упорно отказываетесь от сотрудничества? — он говорил и вышагивал вдоль окна, помешивая чай в винтажной чашке тонкого фарфора с изящной ручкой. Держа эту чашку хотелось непременно оттопырить мизинец и в этом он себе не отказывал.       — Потому, что могу. У вас нет рычагов давления на меня, господин Людвиг.       Людвиг замер, бережно обняв чашку ладонью и отпил удивительного вкуса напиток.       — Да и ваш шкурный интерес куда более очевиден, чем высшая миссия по спасению человечества. Мне это не интересно.       — Шкурный интерес, говорите… Он у нас весьма схож, — понизил голос Людвиг, поменявшись в лице, — Рычагов у меня достаточно, вопрос только в том, с какого начать. Но не делайте из меня монстра, я хочу верить, что еще способен действовать цивилизованно.       — Пха, цивилизованно… Вы угрожали подмочить репутацию, отобрать степень или лишить спокойной жизни, что кстати, вполне получается. Еще немного я буду заваривать чай к вашему визиту.       Белокрылов умолк, вперив взгляд в свою любимую чашку, оставшуюся от покойной жены. Эта чашка была единственным ярким пятном во всей квартире. Серые стены, коричневый пол и бурая мебель составляли выцветший похоронный ансамбль, а белый фарфор с розовыми цветочками смотрелся неуместным, украденным кусочком жизни.       — Ах да, уже начал… — Людвиг хрипло хохотнул. Он отставил чашку на столик и закурил. За окном серые облака и совсем не видно ни горизонта, ни зелени, ни жизни. Будто весь дым от его сигареты выкачали и опустили на город плотной завесой.       — Анна-Коралина, — снайпером Людвиг не был, но выстрелы его били точно в цель.       Звон разбитого бокала, и судорожный вздох. Виктор схватил Людвига за расстегнутый ворот рубашки и попытался встряхнуть, но тот крепко стоял на ногах и встретил его прямым леденящим кровь взглядом.       — Решили угрожать через мою дочь? — заикаясь от страха и ненависти прошипел Виктор, — Вы мерзавец, выродок человечества…       Людвиг был ниже Виктора, уступал пару десятков сантиметров, за что был благодарен азиатским корням, но без труда скинул с себя его руки.       — Полегче, доктор. Я бесконечно добр к вам и терплю оскорбления только потому что вы невероятно ценны. — процедил он, больно впиваясь большим пальцем в ямку на шее, вторая рука была занята тлеющей сигаретой. Он невозмутимо затянулся и потушил окурок в блюдце, одиноко оставшемся стоять на столике. Выдыхал дым Людвиг медленно, давая возможность Виктору вернуть самообладание.       — Вашей дочери ничего не угрожает. Пока что. Как только выйдет поправка запрещающая генные модификации… Вот тогда все поменяется. Сложно будет поддерживать жизнь.       — О ее существовании никто не знает.       — Я же прознал. Это не так сложно, как вам кажется.       — Чего вы хотите? — Виктор обессиленно рухнул в кресло. Его руки, раскрытыми ладонями вверх покоились на худых острых коленях, непропорционально длинных ног.       — Помощь. Взаимная. Вы помогаете нам с подготовкой ковчега, а я сделаю так, что ваша дочь будет его пассажиром, живая и здоровая, насколько это возможно.       — Вы с ума сошли… Она не приспособлена к автономной жизни! Она погибнет! Я видел проект еë тело не переживëт криосон как это могут пережить остальные.       — Она не будет спать так как будут остальные. Вот, ознакомьтесь. Это наброски, в них много теоретического мусора, но на практике воплотить это сможете только вы.       Голос Людвига смягчился. Последние слова говорил доверительным полушëпотом и с полным надежды взглядом.       — Перенос сознания… Живой компьютер… Управление с помощью мозговых волн… Это немыслимо. — Виктор, шокированный прочитанным, выронил папку с документами на пол, но на ковëр приземлился лишь передатчик, который поддерживал видимость голограммы.       — Мыслимо. Даже больше — это реально. Ваша Анна сможет жить даже когда не будет нас с вами, не обремененная телесной оболочкой. Возможно в будущем когда ковчег разморозится новое поколение придумает как создать для нее приемлемый аналог телесной оболочки.       — Но чем это отличается от игр в бога которые 'мы' устроили на этой планете сейчас? — Людвиг усмехнулся, затягиваясь дымом от новой сигареты и сглатывая жженую горечь.       — Ничем. Но это даст 'нам' еще один шанс. И лучше бы нам его не просрать, упиваясь чувством вины за былое.       Виктор согнулся на кресле, обнимая руками голову и раскачиваясь впервые и назад. Он тихо всхлипывал и подвывал, цеплялся за всклокоченные жёсткие волосы. Людвиг всë так же стоял у окна, вглядываясь в сизые клубы газа и ждал когда доктор успокоится.       — Зачем вам это, господин Людвиг? — прошептал надрывно Виктор.       — Шкурный интерес, доктор… излучение поигрались и с моим здоровьем. Не знаю много ли мне ещё отведено, но до запуска ковчега уж точно. Мне нужна эта технология, как и вашей дочери. Большего вам знать нет необходимости, пока что.