Встретимся во снах

      Когда Данте впервые увидел Лэн Кая, единственное желание которое закопошилось в широкой груди — это желание хорошенько встряхнуть его за шиворот.       Скромный, учтивый, бесспорно умный и до жути правильный парень был полной противоположностью своего создателя. Точнее той его личности, знакомством с которой дорожил Силлар.       В самом фантастическом сне Данте не могло привидится чтобы Людвиг смотрел на него так, как Кай.       Суровые миссии, нестабильная опасная жизнь колониста, облучение, боль через жизнь и жизнь через боль сделали из Лю циничного манипулятора, стратега и великого ученого гения современности, который дарил ему право изредка видеть свою израненную душу не прикрытую броней.       Кай же смотрел на него как на кумира. Возможно в его комнате даже висели портреты Силлара, Данте был в этом больше чем уверен.       Впрочем, парнишка заслуженно был назначен на мостик. Приступив к отладке систем навигации он быстро нашел баги и устранил недочеты. Данте старался как можно меньше находиться рядом с ним и не сразу смог сознаться себе в причине такого поведения.       Он все больше видел сходство с Лю в его жестах, привычках и особенно в чертах лица. Эта похожесть злила. В Кае он видел того Лю, каким его дорогой друг уже не станет.       Людвигу становилось хуже, его кожа посерела, а под глазами залегли тени. Данте был уверен, что до момента признания Лю выглядел чуть измотанным и страдающим недосыпом, но потом все больше необратимо увядающим.       Последние пару недель он не выходил из комнаты, и, надо полагать, не вставал с постели.       Данте понял, что людвиг готовится к последней части своего плана. Он готовится перенести сознание на носитель. Создать резервную копию своей личности была его главная и последняя авантюра. Как потом перенести эту копию в мозг хоть и искусственно созданного, но живого человека, Данте даже знать не хотел, но надеялся, что в результате не потеряет их обоих.       Накануне репетиции старта у Людвига был очередной приступ. Данте был занят подготовкой и не сразу узнал о том, что его другу вновь стало плохо.       Комната тонула в полумраке, нарушаемом лишь призрачным свечением голографических схем «Ковчега», застывших в воздухе. В этой тишине, густой и тягучей, как смола, Людвиг стоял у огромного иллюминатора, вглядываясь в искусственное звездное небо симулятора. Между его пальцами, изящно поднесенная к губам, тлела сигарета. Дым, серый и вязкий, медленно уплывал в темноту, словно душа, не решающаяся покинуть тело, хотя бы так цеплялась за тлеющую соломинку.       Людвиг не обернулся на скрип открывающейся двери, не дрогнул, когда твердые, узнаваемые шаги приблизились. Знал, что зайти в его покои мог только один человек, как и он в его. Он просто стоял, безмятежный и недосягаемый, как те далекие звезды, на которые смотрел.       Рука Данте легла на его. Он обхватил пальцами сигарету и потянул, вынудив еë отдать. Людвиг позволил забрать сигарету, не оказывая сопротивления, не выражая ни удивления, ни протеста. Как песок, поглощающий воду, не противится потоку, а впитывает до капли, пока его не размоет.       Данте нарушил хрупкое равновесие, но не сказал ни слова. Вместо этого он прижался губами к его шее, чуть ниже линии волос. Жест был не любовный, а отчаянный, исследующий — будто он хотел запомнить тепло кожи, почувствовать пульсацию крови, убедиться, что это тело еще живое.       Его пальцы, слегка грубые от привычки к оружию и контроллерам, дрогнули, принимаясь расстегивать пуговицы рубашки. Ткань с шелестом разошлась, обнажив впалую грудную клетку, слишком хрупкую на вид, чтобы вынашивать такие титанические замыслы.       Людвиг не противился, но и не отвечал. Он словно ждал чем закончится этот порыв горькой страсти, но не хотел ему потворствовать. Когда Данте, оторвавшись от шеи, попытался повернуть его лицо к себе, чтобы коснуться губ, Людвиг отклонился. Всего на сантиметр. Просто чуть отстранил голову. Но этого было достаточно.       Данте замер, и в его глазах, привыкших командовать, мелькнула тень боли, столь же острой, как в висках у Людвига, но игнорировать его «нет» не мог. Он посмотрел на сигарету в своей руке — последнюю нить, связывающую их в эту секунду и поднес ее ко рту. Затянулся глубоко, едва не закашлявшись от непривычной крепости и медленно выдохнул сизый дым. Кончик языка скользнул по губам пытаясь хоть так, обманным путем, ощутить привкус его поцелуя.       С нервным, сдавленным вздохом он отправил окурок в пепельницу. В его движениях была ярость — ярость бессилия перед неумолимым.       Данте не стал ждать разрешения, которого никогда не получит. Он просто подхватил его тощее тело, легко, как перо, и уложил на широкую кровать, опустившись рядом. Его ласки были лихорадочными, полными не страсти, а отчаяния. Ладони блуждали по телу, чувствуя прохладную кожу, запоминая каждый сантиметр, пытаясь разжечь огонь там, где оставались тлеющие угли.       Руки Людвига, до этого безвольно лежавшие по сторонам, медленно поднялись. Данте готов был к удару или хорошему тычку под рёбра, ждал что вот-вот Лю его оттолкнëт, но этого не случилось. Худые, костлявые пальцы впились в напряженные мышцы его спины и плеч, прижимая его с силой, которой, казалось, в этом измождëнном теле не могло быть. Людвиг обнял его. Это был не ответный жест страсти, скорее милость.       Данте не смог удержать внутреннюю плотину. Всё его напряжение, вся ярость, вся непролитая до этого боль вырвались наружу глухими, разрывающими рыданиями. Он не мог плакать открыто, лишь судорожно вздрагивал, зажатый в объятиях, пряча лицо в изгибе его шеи. Плакал, понимая, что это — вот эти объятия, молчаливая терпимость к его горю — это всё, что он сможет получить. Большего Людвиг дать ему не мог или не хотел.       Людвиг же лежал, глядя в потолок, и гладил его по спине, словно успокаивая раненого зверя. Он отдавал ему своё молчаливое прощение и разрешение на эту слабость, бережно храня свою собственную боль при себе.       Они пролежали так, в обнимку, до утра, пока у обоих не начали разрываться от сообщений коммуникаторы.

***

      Если бы они знали, что в этот день всë пойдет не по плану, они возможно отключили бы все средства связи и заблокировали двери, давая себе ещё капельку тепла. Но знать этого они не могли.       Людвиг наконец отскрëб себя от матраца и вышел из убежища, коим стала мрачная опочивальня на долгие бессонные ночи последних циклов подготовки. Он выглядел чуть посвежевшим и, казалось, воодушевленным. Пританцовывая затянул ремень на похудевших бедрах и накинул на рубашку белый халат с бейджем.       В голове на повторе играла дурацкая детская песенка, слов которой Людвиг не помнил, иначе бы давно допел еë до конца и избавился от навязчивого мотива. Он напевал еë комично корча рожи перед зеркалом, пока завязывал свой любимый галстук цвета берлинской лазури с тонкой золотой вышивкой.       Пожалуй никто не был так влюблëн в эти архаичные артефакты, как он. Даже сигареты ему изготавливали на заказ, синтезируя компоненты необходимые для терпкого табачного послевкусия.       За час до старта Людвиг в своём кабинете готовился к собранию с руководством и страстно молился в душе, чтобы встреча не продлилась слишком долго. Он терпеть не мог на их холеные самодовольные рожи, просившие хорошей оплеухи. Но до встречи добраться так и не смог.       Людвиг успел сделать глоток горячего жасминового чая и почувствовал неладное. В мгновение онемели руки. Огромная тяжесть давила на грудь и шею, безвольно прижимая к полу.       Он пытался ухватиться за столик, но только опрокинул чашку. Жемчужный кипяток окатил ладонь, но Людвиг не чувствовал жара и боли, кроме того, что нарастал в груди. Вдох не расправлял легкие, а рот без толку распахивался, словно у рыбы выброшенной на берег. Глаза закатились, обнажая серые белки с тонкой паутиной сосудов. В ушах оглушительно бил в набат кровавый жнец.       «Как громко…» — последняя обрывистая мысль промелькнула в сгораемом от агонии разуме.       Людвиг упал замертво, не произнеся ни звука, уйдя в тишине, разрываемой звоном разбитой чашки. Датчик под тонкой кожей шеи перестал подавать показания и запустил систему оповещения медицинского персонала.       Вскоре в его кабинет вбежала целая бригада медиков.       Подготовка и транспортировка в операционную заняла считанные минуты, но системы энергообеспечения не выдержали нагрузки. Перенос сознания, который должен был подарить ему вторую жизнь в молодом здоровом теле, получился лишь частичным.       Людвиг продумал все до мелочей, но даже его гений не мог предвидеть, что покинет этот мир ровно в тот момент, когда в энергосистемах упадет давление, а время до запуска аварийного питания станет решающим. Последним гвоздëм в крышке его гроба.       Время его победило. Под оглушительный писк датчика, из его глаз цвета миндаля ушла последняя искра жизни. Руки безвольно покоились вдоль расхристанного тела, пронзëнного иглами и трубками, вокруг которого еще суетились люди в белых одеждах.       А его взгляд был навсегда прикован к полотку, туда, где за толщей перекрытий и реголита кто-то небрежно рассыпал пригоршню блëсток в лужу ртути.