Встретимся во снах

      Первым чувством было недоверие.       «Людвиг»       Получив короткое сообщение от Виктора, он примчался в медблок, мысленно ругаясь на чем свет стоит. Он готовился войти в палату и увидеть скрещенные на груди в детском упрямстве руки и гордо вздëрнутый подбородок неслуха, который против всех уговоров поднялся с постели.       Готовился отвесить пару оплеух старому маразматика, ради своих чëртовых амбиций поставившего свой тощий зад на дурацкие встречи совета директоров. Готовился разнести мёд блок, если он опять отшутился и в реверансе откланяется восвояси, подняв на уши половину медиков.       На пороге палаты Данте запнулся о предательский порог и проглотил комом вставшие поперëк горла уроки, заготовленные заранее. Обоняния достиг лёгкий едва уловимый запах озона, зелëного чая петрикор. То ли галлюцинации, то ли дожди под поверхностью планеты вошли в моду.       Руки и правда были скрещены.       Один за другим Данте делал шаги в сторону реанимационной кушетки и с каждым шагом терял надежду на то, что Людвиг просто заснул.       — Я написал тебе первому, — хриплый голос Белокрылова звучал тихо, словно через подушку. Он отступил на пару шагов, уступая пространство Данте.       Звуки отошли на задний план, всë внимание Данте было приковано к безмятежному лицу с высокими скулами. Руки сами потянулись к нему и дрожащие пальцы нежно коснулись щеки.       «Такая же холодная», — кончики пальцем чуть подрагивали, словно он не кожи коснулся, а плохо заземлëнного провода.       На запястье, там где кожа была самая нежная, он чувствовал пульсацию и чуть не завопил об этом на весь ЦКП, но на плечо легла рука Виктора.       Внутри что-то оборвалось, возможно это его собственная душа птахой трепыхалась в клетке рëбер. Он не заметил как сжал пальцы на запястье сильнее, пытаясь найти хоть намë на то что удары сердца были не только его.       — Полегче, капитан.       Он отдернул руку и сделал несколько шагов назад. Глаза заволакивала пелена, даже дыхание казалось оглушительным и дизориентировало. В белых стерильных стенах Данте было нестерпимо тесно. Он не раз думал о том как это случится и как будет в ярости крушить всë вокруг, но на душе было ужасно пусто.       Он не помнил, как вышел из медблока. Коридоры ЦКП проплывали мимо, как в тумане. Кто-то что-то говорил ему, поздравлял с приближающимся стартом, хлопал по плечу. Он кивал, отвечал что-то дежурное или растягивал онемевшие губы в кривой улыбке, и его голос звучал глухо и безжизненно, что многие спутали бы со спокойствием.       Он стремился поскорее скрыться с посторонних глаз, найти убежище, где возможно найден и доказательства, что всë это обман и Людвиг ждëт его с чашкой дрянного чая со вкусом земли и поношенных носков.       Когда спасительная дверь за спиной захлопнулась, Данте остался один. В пульсирующей тишине он подошёл к креслу, провёл рукой по холодной коже. В этом кресле, закинув стройные ноги на подлокотник, потягивал вечерами крепкие напитки Лю… А там, он усаживался на стол закинув ногу на ногу и покачивал на носке жутко неудобные туфли.       Куда бы не падал взгляд всюду ему являлись ведения из прошлого, главным героем которых был неизменно Людвиг. Взгляд упал на полку над кроватью, где в старых рукотворных рамках стояли фотографии. На одной них были они двое.       Совсем молодой Данте в армейской гимнастерке и спущено до поясе комбинезоне обнимал за плечи Лю. Они оба были перемазаны грязью, футболка на Лю была в бурых подтëках, а над на щеке кровоточил порез. Данте широко и устало улыбался, потому что объявили перемирие и близился конец гражданской войны. А он… Он затягивался дымом сигареты, глядя на него без тени улыбки, сгорбившись под тяжестью руки.       Он помнил как стёр ладонью скоро с его щеки, после того как полевой репортëр сделал фото и как шипел на него Людвиг. Помнил как выкупил оригинал фотографии вместе с носителем за баснословные деньги, чтобы никто не увидел их такими. От образов памяти кулаки сжимались крепче. Дрожь едва удавалось зажать в тисках.       — Лю… — прошептал он пересохшими губами.       А потом он закричал. До хрипоты и боли в горле, выплёскивая ударами в холодный, безразличный к его боли, металл переборок всю свою ярость, отчаяние и невыносимую тяжесть потери.       — Нет. Нет. Нет! Не может быть. Не верю! — каждое слово он сопровождал ударом в стену, пока консоль не пошла трещинами и выбоинами и из костяшек не выступила кровь, — Это. Сон. Я. Сейчас. Проснусь!       Данте крови не замечал, как и боли в ссаженых костяшках, как если бы это действительно был сон. Выпустив кипящую от несправедливости злость, он замер посреди комнаты и запрокинул голову вверх. Его раскачивало из стороны в сторону как пьяницу на хмельных волнах. Пытался сделать вдох, но грудь и плечи едва вздымались, скованные бессилием, а короткие вздохи превращались в судорожный хриплый вой.       Слëзы жгли роговицу, но не стекали по щекам. Под градусом отчаяния они испарялись только появившись на кончиках ресниц.       Он хоронил Людвига здесь, в оплоте своей души, в месте, которое тот для него построил и понимал, что теперь он абсолютно, ужасающе одинок.       Сил держаться на ногах не осталось. Он опустился на край кушетки, но промахнулся и скатился на пол, ничуть не возражая. Это казалось единственное надëжное место. Лëжа на полу он не рухнет ещё ниже, если черти не решат утащить поглубже. Но куда уж глубже… он и так ощущал себя на самом дне, под тяжестью мутной толщи воды, куда не проникает ни звука, ни лучика света.       梦里再会 (Mèng lǐ zàihuì) — во сне встретимся вновь, выводил кровью Данте.