Дымовые сигналы / Smoke signals

      Вопреки всем своим заявлениям, Гермиона встретила Рождество в Норе. Не имея собственного дома, куда можно было бы вернуться – лишь груду пепла, благодаря ей и Малфою – она попросила Гарри сказать Рону, что остаётся в Хогвартсе на каникулах, желая избежать неловкой ситуации, когда придётся объяснять Артуру и Молли Уизли, почему она избегает их сына.              Гарри, не позволивший Гермионе остаться одной в замке в её первое Рождество без родителей, поднял настоящий шум.              — Я знаю, ты думаешь, что хочешь остаться одна, — голос Гарри прозвучал приглушённо, будто отгоняя призраков прошлого. — Но что, если ты передумаешь? Как встретишь Рождественское утро?              — Со мной всё будет в порядке, — настаивала она.              Он смотрел на неё как на ребёнка – не со снисхождением, но с разрушительной нежностью, словно она была чем-то, что нужно защищать.              — А если нет?              Когда она продолжила отказываться, он совершил предательство, призвав на помощь коллективные силы семейства Уизли. Гермиона получила шквал писем – одни милые, другие угрожающие – которые ясно давали понять, что свои каникулы она проведёт в кругу семьи, вне зависимости от её планов.              Фред и Джордж написали ей письмо с туманными угрозами, перечисляя побочные эффекты неявки: это заставит «Того-Кто-Умеет-В-Кишках-Застревать» выглядеть лёгкой прогулкой по парку. Флер отправила письмо полностью на французском, зачарованное так, чтобы оно громко переводилось на английский при получении. Оно преследовало её два дня, акцент становился всё сильнее по мере того, как заклинание ослабевало. В конце концов, Молли нанесла решающий удар по её решимости.              Дорогая, ты просто не можешь оставаться в этом продуваемом всеми ветрами замке на Рождество. Я уже приготовила тебе постель в комнате Джинни. С горем не следует оставаться наедине, Гермиона.              Так она и очутилась на перроне в компании Гарри и Джинни, пока Рон и Лаванда не столько прощались, сколько устраивали целое представление.              Ни Гарри, ни Джинни не обмолвились о случившемся между ней и Малфоем – о том, как они танцевали и шептались в тени на приёме у Слизнорта. Сначала ей показалось странным, что Гарри не допытывается, но потом она заметила: при любом упоминании той вечеринки он краснел и смотрел куда угодно, только не на Джинни.              Схожим образом, стоило завести разговор на эту тему, как голос Джинни мгновенно взлетал на октаву вверх, пока её ответы практически не переходили на крик. Становилось ясно, что между ними той ночью что-то произошло, и Гермионе это, несомненно, было на руку.              — Ты не встретишься с Дином перед отъездом? — поинтересовалась она у Джинни. Та смутилась. Гарри, явно пытавшийся сделать вид, что не подслушивает, внезапно увлёкся рассмотрением мраморного пола вокзала. Это была одна из самых неумелых попыток подслушать из всех, что видела Гермиона; ей стоило большого труда сдержать смех.              — Черт, надеюсь, что нет. Учитывая, что я порвала с ним, а он, скажем так, не очень хорошо это воспринял, — Джинни скривилась. — Знаю, что поступаю по-свински прямо перед Рождеством, но…       — Тебе не нужно оправдываться, — мягко сказала Гермиона. — Если это было неправильно, значит, это было неправильно.              Гарри демонстративно улыбнулся полу.              — Это было неправильно, — она повернулась к Гермионе, слегка насторожившись. — Эм, а ты с Ноттом попрощалась?              — Боже, нет! Это и правда была разовая акция. Спишу это на временное помутнение рассудка.              Гермиона не сказала: я взяла его, чтобы шпионить за ним, а он пошёл со мной, чтобы пробраться в кабинет Слизнорта. Затем у меня был странный танец с Малфоем, который закончился самым неловким в мире разговором по душам.              — Не надейся отделаться, ты мне ещё во всех подробностях расскажешь, как всё действительно было… Он не пытался чмокнуть тебя исподтишка?              — К счастью, нет, — она скривилась при этой мысли. — Но если я заведу тайный роман с каким-нибудь напыщенным, скрытным слизеринцем, ты узнаешь об этом первой.       

*

      Рождество у Уизли было оживлённым событием – шумным, весёлым и ярким. Гирлянды сверкающих бумажных снежинок и мишуры свисали почти с каждой поверхности. Воздух всегда был наполнен ароматом жареной курицы, засахаренных слив или доносящимся запахом свежеиспечённых булочек, из-за чего Гермионе постоянно хотелось есть.              Ей не хотелось признавать этого, но Гарри был прав: постоянный гул активности не давал ей подолгу задерживаться на болезненных мыслях о родителях, даря ей ту лёгкость, в которой она не сознавалась даже себе. Нора, казалось, вот-вот треснет по швам: Рон и Гарри спали в одной комнате с близнецами, а Гермиону и Джинни поселили наверху, в комнате Джинни.              Ради соблюдения видимости приличий, Флер тоже формально числилась среди их постояльцев, но, как убедилась Гермиона, это было легче предположить, чем осуществить.              — Ну и зачем мы разыгрываем этот спектакль? — пробормотала себе под нос Джинни. — Вы видели их вдвоём? Билл у неё буквально в паре волосинок от стриптиза. Я не думаю, что они особо церемонятся.              В глубине души Гермиона с ней соглашалась. Если выражение лица Флер, когда она смотрела на Билла – такое лукавое и полное страсти – хоть о чём-то и говорило, так это о том, что ожидать её появления в их общей спальне на этих каникулах явно не стоит.              Единственным неприятным аспектом ситуации были её отношения с Роном. Они достигли своего рода ледяного, невысказанного перемирия: Гермиона отвечала ему сдержанным приветствием за завтраком, а Рон молча передавал ей кувшин с молоком.              Назревавший между ними неизбежный конфликт достиг своего апогея на Рождество – именно тогда тлеющая враждебность наконец выплеснулась наружу.              После подарков, пока Молли хлопотала на кухне, готовя рождественский ужин, братья и сестры Уизли вместе со своими гостями собрались в гостиной за какао и карточными играми.              Устроившись на широком подлокотнике кресла, Гермиона небрежно листала учебник Малфоя по демонологии. Гарри подарил ей хитрую закладку, умевшую отыскивать в тексте нужные фразы, и теперь она с интересом проверяла её возможности.              Лучик славы достался и другому подарку: получив сову с большой розовой посылкой в форме сердца, Рон упомянул о статусе Лаванды как своей девушки – ошибка, которая оказалась почти фатальной.              — Девушка! Но, Фред, наш Сопливый Ронни только-только из пелёнок вылез!              — О, Джордж, не дразни. Я уверен, с ней что-то серьёзно не так, например, щупальца вместо рук или необратимое магическое повреждение.              — Сам напросился, приятель, — предупредил Гарри мрачного Рона. — Зачем ты дал им повод для насмешек?              — Я думал, они достаточно взрослые, чтобы справиться с этой информацией, — язвительно бросил Рон. — Я забыл, что они романтичны как пара заспиртованных жаб.              Гермиона фыркнула.              — Что? — Рон повернулся к ней, прищурившись.              — Ничего, — сказала Гермиона, не отрывая взгляд от книги. — Мне просто показалось забавным, что из всех людей именно ты раздаёшь романтические советы.              — Да? — слишком громко воскликнул он. Глаза Гарри расширились, он готовился к удару. — Променяла Крама на Нотта и внезапно стала экспертом?              — Я никого не «меняла», — сказала Гермиона с укором. — Я не считаю людей взаимозаменяемыми. И не сую свой язык куда попало.              Фред и Джордж издали протяжное «ууф». Праздничная атмосфера заметно накалилась.              — По крайней мере, я не бегаю как щенок за слизеринцем, — нахмурился Рон, щёки его пылали, ужасно контрастируя с волосами. — По крайней мере, я не бегаю за тем, кто называл меня…              — Эй! — рявкнула Джинни, вставая для пущего эффекта. — Хватит! Прекратите оба. Ради Мерлина, сегодня же Рождество!              — И что? — раздражённо спросила Гермиона. — Твой брат ведёт себя как козёл круглый год.              Джинни направилась к задней двери, распахнула её, и в уютную комнату хлынул поток холодного ветра. Фред и Джордж громко возмутились, жестами показывая ей, чтобы она закрыла дверь.              — Выметайтесь, — настояла она, и, хотя Гермиона ни за что не осмелилась бы сказать ей это, та звучала точь-в-точь как Молли. Джинни ткнула пальцем в сторону двора. — И чтобы не возвращались, пока со всем не разберётесь.              Рон и Гермиона уже готовы были хором возразить, однако Джинни уже выхватила палочку, и молчаливый намёк на её коронный Летучемышиный Сглаз повис в воздухе.              — Ладно, — хмыкнул Рон, вышагивая на холодный воздух. — Будь по-твоему.              Гермиона испустила многострадальный вздох и последовала за ним.              За пределами Норы заснеженные поля, укрытые белым покрывалом, сливались в ослепительную, бесконечную даль. Безжалостный ветер кусал её за лодыжки, пока она не наложила на себя согревающее заклинание. Немного помедлив, она нехотя расширила его действие, включив в него и Рона.              Вот так, — подумала она, и злоба у неё в груди довольно заурчала. — Теперь я великодушная, а он – грубый придурок.              Они простояли в молчании так долго, что Гермионе стало невыносимо. Было ясно, что первоначальный гнев их ссоры в гостиной в основном улёгся. Остались лишь упрямая гордость и нежелание сложить оружие.              Способность Гермионы к упрямству была куда больше, чем её терпимость к неловкому молчанию, так что в итоге первым сдался именно Рон.              — Я не имел в виду того, что говорил, — сказал он так тихо, что свист ветра почти заглушил его слова. Он стиснул зубы, готовясь к своему признанию. — Я просто ревновал.              — Всё в порядке, — сказала Гермиона и поняла, что говорит искренне. Она не была уверена, что готова забыть все обиды, но значительная её часть всё же жаждала мира в гриффиндорской гостиной. — Я тоже не была к тебе очень добра.              Рон вздохнул, глядя на пустынные поля. Всего несколько месяцев назад они гуляли здесь вместе по садовой дорожке. После того, что случилось с её родителями, Рон не отходил от неё ни на шаг.              — Я на самом деле не думаю, что вы с Гарри… То есть, я знаю, что у вас ничего… — он сам себя перебил, в ужасе от возможности ошибиться. — У вас же ничего нет, верно?              — Нет, — подтвердила она твёрдо. Даже мысль об этом казалась ей какой-то чужой и неправильной. — Между нами никогда ничего такого не будет. Он мне как брат. По крайней мере, именно так я представляю себе отношения с братом.              Рон сурово обдумывал её слова, прежде чем сделать глубокий вдох и найти в себе смелость спросить:              — А мы? Сможем ли мы когда-нибудь стать… такими?              Гермиона закрыла глаза. На третьем курсе, когда она так отчаянно хотела нравиться хоть кому-то, она бы умерла от счастья, услышав его вопрос. Но теперь… Теперь она не находила слов, чтобы объяснить, что он дорог ей иначе – не той семейной любовью, что связывала её с Гарри. Она пыталась подобрать слова, чтобы объяснить: хоть между ними и была какая-то романтика, в ней не было той настойчивой силы желания. Той, что заставляла Виктора стонать, касаясь губами её шеи.              Её отношения с Роном были полны близости и тепла, но в них не было…              Какая-то её часть готова была дать Рону надежду. Это сделало бы его счастливым, заставило бы чувствовать себя в безопасности и избранным. Это позволило бы и ей самой купаться в тепле его любви.              Если бы она сомневалась, можно было бы ограничиться невнятным «может, когда-нибудь» – просто чтобы не отпускать его, чтобы эта зыбкая перспектива не давала ему окончательно уйти. Они так и могли бы оставаться на подступах к любви, заслоняя ладонями едва теплящийся огонёк влечения в тщетной попытке сберечь его.              Но Гермиона не хотела огонька. Ей нужен был лесной пожар. Ей нужна была любовь, что выжигает землю дотла, любовь, что оставит свой след на всём, к чему прикоснётся. В этом она была уверена.              Она открыла глаза и сильно заморгала, чтобы сдержать навернувшиеся слёзы.              — Я знаю, — тихо сказал Рон. В этом отношении он всегда был смелее, лучше подготовлен к суровой реальности. — Я знаю, что мы не смогли бы.              Она чувствовала стыд за то, как сильно была благодарна, что ей не пришлось произносить это вслух.              — Я действительно люблю тебя, Рон, — прошептала Гермиона. — Я люблю твою семью. Ты один из самых дорогих и близких мне…              — Не надо, — перебил он, шаркая тапком по земле. — Не нужно этого.              Он выглядел смущённым, и Гермиона отвела взгляд к садовым воротам, даря ему подобие уединения.              — Всё в порядке, Гермиона. Я не стану злиться на тебя за то, что ты не чувствуешь того же. Я больше не хочу быть таким парнем. Просто я думал…              — Я тоже, — подтвердила она, не желая, чтобы он усомнился в тех хрупких моментах, что они пережили в прошлом году. — Какое-то время я надеялась, что, может быть… но потом всё случилось с моими родителями, и… — она вздрогнула. — Теперь всё ощущается иначе. Будто я стала гнилой внутри.              — Да ладно тебе, Гермиона, — решительно обнял её Рон. — Ты вовсе не сгнила.              — Я так злюсь, — призналась она, голос её сорвался. Холод вытянул правду из глубин и поднял её к самому горлу. — Я всё время злюсь.              Рон, не склонный к излишней деликатности, заключил её в свои медвежьи объятия так крепко, словно пытался задушить. Она позволила воздуху выйти из груди и на миг обмякла в его руках.              — Прости меня, — пробормотал он ей в макушку. Когда мальчишки успели так вырасти? Казалось, ещё вчера они были первокурсниками. А теперь, прижавшись к Рону, она удобно устроилась под его подбородком.              — Ты тоже. Правда.              Они задержались в этом объятии, сладко, немного неловко.              — Извини, что я не приготовил тебе подарок, — сказал он, глядя поверх её волос.              Гермиона улыбнулась, уткнувшись в его грудь, и ответила:              — А ты извини, что подарила тебе носки. Я выбрала самые уродливые, — она рассмеялась, и в этом смехе слышалось облегчение. Рон тоже усмехнулся – нехотя, но искренне. — Пойдём внутрь?              — Да, пожалуйста, — взмолился Рон. — Я чуть не отморозил себе все яйца.              Вернувшись в гостиную, она впервые ощутила, что тяжёлый груз вражды спал с её плеч.              Рождество, подумала Гермиона, удивительно умеет исцелять. Она чувствовала себя легче, чем когда-либо с начала учебного года, словно декабрьский ветерок мог поднять её к голым ветвям фруктовых деревьев.       

*

             Когда напряжение с Роном спало, каникулы Гермионы наполнились беззаботными играми во взрывающиеся карты и шалостями близнецов. Холодная погода мешала повторить долгие летние прогулки, и потому днём Гермиона с Флер сидели у огня, мирно занимаясь вязанием и шитьем, в то время как остальные играли в импровизированный квиддич.              — Хочешь выйти посмотреть? — предложила Гермиона, с тоской думая о том, как не хочется покидать уют огня. — Можно взять пледы и горячее какао.              — Я скорее умру, — томно произнесла Флер, и Гермиона спрятала улыбку за нарочитым кашлем, радуясь предлогу не наблюдать за тем, как Джинни с братьями рассекают серое зимнее небо.              Они беззаботно говорили о праздниках, и когда Гермиона с особым жаром поблагодарила её за платье, безупречные губы Флер тронула лёгкая улыбка.              — Ты его надела?              — Да, на рождественский вечер у профессора Слизнорта. Было довольно мило, на самом деле, и пришло немало известных выпускников.              — И волшебники там тоже были? — с притворной невинностью уточнила Флер.              — Конечно, — нахмурилась Гермиона, не понимая, к чему она ведёт.              — Ну и? — хитро прищурилась Флер. Её улыбка с полуприкрытыми глазами делала её похожей на лисицу. — Сколько из них успели признаться тебе в любви к концу вечера?              К её досаде, в памяти всплыл раздражённый расспрос Малфоя о чарах на её платье.              — Никто, если можешь в это поверить.              — Значит, они все были слепы, — с мудрым видом заметила Флер. — Это единственное объяснение.              Они какое-то время молчали, слушая треск камина, пока Гермиона вдруг не задала вопрос, терзавший её с Рождества, после разговора с Роном.              — Флер, — мягко сказала она. — Как ты поняла насчёт Билла?              — А что насчёт Билла? — лукаво ответила та, и Гермиона одарила её предупреждающим взглядом.              — Как я поняла? — Флер встряхнула серебряными волосами, склоняясь ближе, будто делясь тайной. — На самом деле, он понял раньше меня. Долгое время я ничего не знала. Билл Уизли мне не нравился: расхаживал по Гринготтсу в кожаной куртке и с серьгой, будто он начальник всего отдела снятия проклятий. Такой самодовольный, даже по меркам англичан.              Она закатила глаза с безупречным изяществом, и Гермиона едва не рассмеялась.              — Но Билл был единственным мужчиной, кто не превращался в посмешище при моём появлении. Он не упускал случая исправить мои ошибки. Писал целые страницы комментариев к отчётам: «тут можно лучше», «подход хороший, но исполнения нет». Я и не думала, что таким образом он отчаянно добивался моего внимания. Я думала только: кто этот придурок с огненно-рыжими волосами?              Флер мягко улыбнулась, погрузившись в воспоминания. Пламя в очаге будто откликалось на её настроение: трещало от возмущения, и радостно подпрыгивало от удовлетворения.              — Однажды мне всё это надоело. Я пришла в его кабинет и сказала: «Да разве ты не знаешь, кто я?». Я была готова – как там говорят – «разорвать его на части».              — Бедный Билл, — пробормотала Гермиона, вспоминая о тех суровых демонстрациях магического мастерства, которые Флер показывала на Турнире.              — Он ответил: «Конечно, я знаю, кто ты. Ты та ведьма, на которой я собираюсь жениться».              Гермиона простонала в ответ, хотя и была в некотором восторге. Так вот что подействовало на знаменитую красавицу Флер Делакур? От этого она почувствовала странную симпатию к старшей девушке. Даже она не смогла устоять перед роковым шармом бесшабашного красавца.              — И это действительно сработало?              — Не сразу, — призналась Флер, её губы искривились в полуулыбке, будто она с трудом сдерживала смех. — Но мне пришлось по душе его рвение ползать у моих ног.       

*

      За день до окончания каникул Гермиона под благовидным предлогом отправилась одна в ближайшую маггловскую деревушку, согреваемая чарами.              Остальные были категорически против отпускать её одну, но она выкрутилась, изменив внешность трансфигурацией: жёлто-белокурые волосы и крючковатый нос. Джинни чуть не умерла со смеху.              Пришлось стерпеть этот позорный маскарад ради самой насущной задачи: Гермиона должна была сдержать обещание.              Городок оказался крошечным: церковь, рынок и – слава Мерлину! – клиника. Она лишь немного ощутила угрызения совести за то, что околдовала девушку на ресепшене, весело жующую жвачку; под чарами та без возражений выдала нужные припасы.              Перед тем как вечером уложить вещи в сундук, Гермиона наспех написала записку, отчаянно надеясь, что та попадёт в Хогвартс, а не в поместье Малфоев.              Всё, что нужно, у меня есть, — написала она, рассчитывая, что если письмо перехватят, оно прозвучит кокетливо и легкомысленно, точно в духе Пэнси. Сыграем в больничку в подземельях. — xx Г              Она доверила письмо сове Флер, чтобы та не выдала связи с Уизли. И тут в груди снова вспыхнуло старое чувство – гнетущая тревога. Знакомое напряжение означало: каникулы закончились, и настоящее испытание только начинается.