Дымовые сигналы / Smoke signals

      Гермиона вернулась в Хогвартс спустя пару дней после Нового года, когда все ещё были на волне праздничного настроения. В поезде она торопливо делала пометки о связывающих ритуалах, иногда отрываясь от тетради, чтобы обменяться приветствиями с теми, кто заглядывал в купе. К явному раздражению Джинни, поток посетителей состоял преимущественно из девушек, которые, густо краснея, осаждали Гарри расспросами о его рождественских каникулах, полностью игнорируя остальных. Ромильда Вейн и вовсе задержалась на целых двадцать минут, оставив Гарри коробку изысканных трюфелей в качестве «запоздалого рождественского подарка».       — Я бы не советовала их пробовать, — тут же отрезала Джинни, когда его пальцы потянулись к упаковке. — Я слышала, как она перед вечеринкой Слизнорта болтала о любовных зельях. Тебе тогда крупно повезло, что ты от неё увернулся.       Примерно через четверть пути к ним присоединились Рон и Лаванда. Гермиона сперва напряглась, но опасения оказались напрасны: Лаванда вела себя холодно, но учтиво – видимо, её вполне устраивало то, что Рон успел поведать ей об их разговоре на каникулах. Заявив, что у неё осталось много рождественских сладостей, она даже предложила Гермионе плитку маггловского шоколада «Cadbury». Гермиона провела пальцами по фольге и вдруг ощутила приступ ностальгии. Отламывая кусочек за кусочком, она с горечью вспоминала о доме.       Возможно, причиной тому была надежда, что несёт за собой наступление Нового года, или же отсутствие гор домашней работы, что неизбежно свалились бы на них через пару недель, но возвращение в замок сопровождалось всеобщим воодушевлением и спокойствием, которые Гермиона отчаянно надеялась сохранить.       Однако едва начались занятия, её хрупкий пузырь надежды был тут же разорван Драко Малфоем.       Малфой был в одном из своих худших настроений, какие Гермионе когда-либо доводилось видеть. Он огрызался на каждого, кто был достаточно глуп, чтобы приблизиться, и, злоупотребляя положением старосты, снимал целые горы очков за малейшие провинности – расстёгнутую рубашку или слишком медленную походку по коридору. Он также взял за привычку накладывать постоянные клеящие чары на мантии тех несчастных, кто оказывался у него на пути, приклеивая их к ближайшей поверхности. Гермионе потребовалось пятнадцать минут, чтобы снять Джастина Финч-Флетчли с библиотечной арки, после того как тот по неосторожности взял книгу, которую, по всей видимости, ожидал Малфой.       Его язвительность и заклинания обходили её стороной. Более того, Малфой ни единым намёком не дал понять, что получил её записку, и не предпринял ни малейшей попытки поймать её взгляд или передать ответ. Он даже перестал использовать свой нарочито громкий голос, чтобы отпускать в её сторону фирменные язвительные комментарии. Чему она была бы благодарна, не будь это таким явным признаком надвигающейся бури.       На занятиях, которые они посещали вместе, Малфой вёл себя подчёркнуто отстранённо и непривычно тихо. Он садился в самом конце класса и, уткнувшись в пергамент, делал вид, что поглощён конспектированием. На уроке Зельеварения Нотт даже попытался кивнуть ей из вежливости, однако Малфой тут же грубо ткнул его палочкой в бок, разом обрывая любые знаки внимания.       Гермиона не могла не задаться вопросом, не связано ли это с их неловким, полупьяным разговором по душам на рождественской вечеринке. Что ещё могло вызвать столь разительную перемену, в результате которой он внезапно перестал замечать свою любимую жертву для насмешек.       Она нерешительно топталась у входа в подземелья в первую пятницу семестра, так и не решаясь войти. Её сумка была набита тыквенными пирожками, термосом с чаем (на этот случай она припасла его специально), конспектами по Демонологии и припасами, «позаимствованными» в маггловской больнице. После урока по противоядиям она на всякий случай бросила туда же и безоар. На мгновение она представила, что будет, если она случайно отравит Малфоя, и содрогнулась.       Всё будет в порядке, сказала она себе. Она установит границы, будучи подчёркнуто вежливой, и он будет вынужден ответить ей тем же, соблюдая профессионализм.       Это звучало как полный бред, даже в её собственной голове.       В комнате стоял такой сквозняк, словно январский холод въелся в камни замка. Малфой уже расположился там, когда она пришла, развалившись и закинув ноги на стол.       — У тебя просто талант торчать в дверях, — он поднял на нее взгляд, и на лице у него уже красовалась гримаса раздражения. — Из тебя вышел бы никудышный шпион.       Она закатила глаза и, повернув ключ в замке два раза, заперла дверь, чтобы их наверняка никто не потревожил.       — Малфой, — поздоровалась она, коротко кивнув. — Хорошо отдохнул?       Он проигнорировал её. Что ж, возможно, её фантазии о вежливом общении были излишне оптимистичными. Может, стоило надеть доспехи и подготовиться к их привычным перепалкам. Но она упрямо не отступала:       — Ты, эм, ездил домой?       — Нет, — ответил он. — Мать не позволила.       — Не позволила?       — Именно так, Грейнджер. Когда твой муж в тюрьме, а в твоём доме то и дело шатается Тёмный Лорд, считается, что твоему сыну лучше проводить каникулы в другом месте.       Гермину пронзила жалость при мысли о том, что он провёл каникулы в одиночестве. Но почему её это вообще волнует? Малфой, без сомнения, не дал бы и медного гроша, даже если бы она сама провела Рождество под мостом.       — Что ж, немного тишины и покоя, должно быть, пошли на… пользу.       — Я всё это время был пьян в стельку, — фыркнул Малфой с неверием, глядя на неё с насмешкой. — Разве у тебя нет открытия, которым ты жаждешь похвастаться? Давай поиграем в больничку?       А Гермиона покраснела. Значит, он получил её записку. Она принялась раскладывать на стол вещи из сумки: вытащила пирожки и налила чаю. Притворяясь, что это не имеет никакого значения, она превратила крышку своего термоса в две чашки и наполнила обе обжигающе горячим «Эрл Греем».       — Молока? — вежливо поинтересовалась она. Малфой, кажется, был сбит с толку её вопросом.       — Что, прости?       — Не хочешь ли молока? — она стала произносить каждое слово с преувеличенной чёткостью, очень медленно, будто объясняла что-то умственно отсталому. Привычки не исчезают в один миг. — В. Твой. Чай.       Он подозрительно поджал губы, словно она предложила ему чашку лягушачьей икры. Он изучающе вглядывался в её лицо в поисках злого умысла, а она невозмутимо смотрела в ответ, отказываясь отвести взгляд.       — Только сахар, — брезгливо фыркнул он. — Если только нет лимона. А если это помои, то тогда молоко, но тогда уже без сахара.       Боже, даже то, как он пьёт чай, вызывает раздражение.       — Это помои, — сухо ответила она, наливая струйку молока из маленького кувшинчика, который она зачаровала, чтобы он оставался холодным.       Он взял чашку, отхлебнул и скорчил гримасу, окончательно подтвердив свой статус неисправимого сноба. Поневоле он с любопытством наблюдал, как она вынимает из зачарованного термоса чайные пакетики и убирает их.       — Это что ещё такое? Что за размокшие мешочки? Они плавали в чае? — он выглядел совершенно сбитым с толку. Она вдруг сообразила: волшебники не пользуются чайными пакетиками, только металлическими фильтрами.       — Это чайные пакетики, — пояснила она. — Маленькие мешочки из натуральных волокон, заранее наполненные рассыпной чайной заваркой. Маггловское изобретение.       Это было частью её плана: видишь, маггловский чай не так уж и плох, правда? Постепенное привыкание. Возможно, тогда и идея маггловской медицины будет воспринята хоть и неохотно, но без открытого протеста. Помогало и то, что она подсунула в чай анальгетик – так искусно, что вкус ничего не выдавал. Прямо как прячут толчёный аспирин в еду животного. И вдобавок ко всему…       В кармане её мантии сверкал пузырёк с золотым зельем. Она добавила всего две капли. Им потребуется вся удача, которую они смогут получить.       Гермиона сразу перешла к делу, допивая свой чай. Она не ощущала прилива удачи как такового – лишь то, как медленно отступает тревога. Сознание прояснилось. Она была готова.       — Если я не ошиблась в расчётах, Санитатем должен был достичь готовности на рассвете в первый день нового года.       — Так и есть, — он поднял пробирку с прозрачной жидкостью небесно-голубого цвета. — Я позволил себе разлить его по флаконам.       — Что ж, посмотрим на твою руку? — спросила она, бросая взгляд на его безупречно застёгнутые манжеты. Рукава Гарри и Рона и близко не могли похвастаться такой опрятностью.       Малфой уже успел снять мантию, и теперь на нём была лишь форменная рубашка и мягкий серый свитер с гербом Слизерина. Его светлые волосы, чуть длиннее обычного, касались воротника. Не растрёпанные, но определённо приближающиеся к этому состоянию, несколько прядей спадали на лоб. Она отстранённо подумала, что ему не помешала бы стрижка.       — Не мог бы ты… — она жестом показала ему закатать рукава и обнажить предплечье.       Он отвернулся от неё и стянул свитер, попутно выправляя рубашку. Полы рубашки задрались, когда он поднял руки, обнажив узкую полоску его нижней части спины, бледную и гладкую.       Она занялась тем, что стала раскладывать свои принадлежности, и снова подняла глаза, только когда он прокашлялся. Он уселся перед ней, словно на официальном приёме у врача. Его рукав был закатан почти до самого плеча, обнажая участок фарфоровой кожи, ведущий к Тёмной Метке.       Она выглядела хуже, чем в прошлый раз. Кожа вокруг Метки приобрела почти фиолетовый оттенок и была горячей на ощупь. Чёрная, словно смола, ткань рисунка расползлась ещё выше по руке, вторгаясь в область ключевых вен и артерий. Гермиона произнесла диагностическое заклинание, и его рука вспыхнула множеством тревожных сигналов – неоспоримых свидетельств развивающейся инфекции.       — Тебе следовало сказать об этом, — упрекнула она его, в то время как он скрипел зубами во время её осмотра. Она старалась щупать и надавливать как можно мягче. — Если бы я знала, что всё так запущено…       — И что бы ты сделала? — с насмешкой бросил Малфой. — Я знал, что Санитатем варится два месяца. Разве моё нытье могло как-то ускорить его приготовление?       — Ну, тебя это раньше никогда не останавливало, — резко парировала Гермиона. Она разложила предметы, «позаимствованные» из клиники: антисептики, ассортимент таблеток и флаконов, а также набор для внутривенных инъекций.       — Что это? — Малфой побледнел при виде игл. — Для чего нужна эта острая хрень?       — Всё это, в основном, лишь теория, — защищалась Гермиона, наполняя шприц. Она очень нервничала, но надеялась, что это незаметно. Она не раз видела, как её родители готовили такие шприцы для бесчисленных операций в полости рта, слушала, как медсестра объясняла, как найти вену. С этим справились бы и дрессированные обезьяны, – говорила та. Но почему-то сейчас эти слова не приносили Гермионе никакого утешения, ведь ей предстояло впервые в жизни самой ввести иглу в вену.       — Я, конечно, раньше баловалась с маггловской медициной – добавляла диктаму в крем от шрамов и всё такое, – но я ни в коем случае не квалифицированный целитель. В идеале мне бы понадобился аппарат для гемодиализа, но я не представляю, как можно внести его в ритуальный круг…       — Лучшие оценки по Зельеварению, Гербологии и Заклинаниям, не так ли? — спросил Малфой, кривя губы. — В Святого Мунго тебя бы взяли без разговоров. Не смотри на меня так, я не делаю тебе комплимент. Просто констатирую факты.       — Насколько я понимаю, — продолжила Гермиона, слегка покраснев, несмотря на то, что Малфой ясно дал понять, что это не комплимент. — Антибиотики магглов уничтожают и останавливают распространение бактерий, распознавая их по особым признакам в строении клеток. Именно бактерии и вызывают твою инфекцию.       — Мою инфекцию вызывает Тёмный Лорд, — мрачно отрезал Малфой, резко выдвинув вперёд руку, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — Не пытайся применять маггловские решения к волшебным проблемам.       — Метка – то есть, связь, – часть проблемы. Нам также понадобится ритуал. Это не вопрос выбора одного из двух, Малфой, — она продезинфицировала поверхности взмахом палочки. — Ты, как никто другой, должен понимать, что иногда приходится действовать в серой зоне.       Она изложила всё очень просто, чтобы он понял, но в основе её теории лежало «Утраченное искусство Демонологии» и описанные там древние обряды связывания. Одним из немногих путей освобождения для волшебника, добровольно принявшего Знак Зверя, было полное извлечение крови, её очищение магией и последующее возвращение в сосуды. Как правило, волшебник погибал ещё до завершения процесса.       Но Малфой принял Метку Волан-де-Морта по принуждению. Это меняло дело, ослабляя силу обязательств. Узы уже начали разрушаться с тех первых его предательств против воли хозяина. Ей оставалось лишь найти способ разорвать их окончательно, одновременно борясь с последствиями (потенциальная магическая коррозия, смерть).       Эту мысль она почерпнула из учебника Принца: на полях рядом с разобранным по составу целебным зельем кто-то нацарапал: «Разделяй, чтобы исцелить».       Усовершенствованный рецепт включал ингредиенты, обычно противоборствующие друг с другом – полынь и утреннюю росу, толчёный драконий коготь и мох лесных фей – чтобы лечить схожие симптомы по отдельности и одновременно. В этом был смысл: магия очищения воздействовала и на физическое, и на метафизическое. Она очищала не только болезнь тела, но и болезнь души.       Гермиона не знала, кем был Принц-полукровка, но подозревала, что он был гением. Если теория Принца верна, ей удастся достичь того же с помощью куда более мощного Санитатема – зелья, на приготовление которого уходили месяцы, в зависимости от приближения нового года.       Потратив уйму времени на вычисление точной дозы, она надеялась, что капельница символически заменит полное обескровливание, необходимое для ритуала, избежав при этом смертельной опасности. Если она права, введённый Санитатем очистит проклятую кровь, а антибиотик будет бороться с инфекцией. Если – было ключевым словом.       — Честно говоря, — продолжила Гермиона вслух, — просто преступление, что мы не изучаем здесь основы науки и анатомии. Волшебники – не другой биологический вид, всё это применимо и к ним. К нам.       Малфой молчал, и его непривычная сдержанность заставила её умолкнуть.       — Что, думаешь, мы другой вид? — она отложила принадлежности, резко развернувшись к нему. Она чувствовала пульсацию в ушах – явный признак того, что она готовилась к спору.       — Магическая кровь сохраняется в чистоте не просто так, Грейнджер, — защищался Малфой. — Мы не… совместимы с магглами в этом смысле. Это всё равно что сравнивать гиппогрифа и гидру.       — Как тогда объяснить магглорожденных? Две гидры не могут произвести на свет гиппогрифа. Скорее всего магия – это рецессивный ген, который передаётся в семьях магглов через его носителей.       — Магглорожденные – это неестественно, — Малфой не мог поднять на неё глаз. — Они исключение, а не правило.       — И это, по-твоему, научное объяснение? Что-то плохо просто потому, что ты так решил? Неужели никто никогда не сомневался в такой «логике»?       Малфой сидел перед ней бледный и растерянный. Он теребил несуществующую нитку на своем рукаве и яростно тряс ногой – нервная привычка, которую она раньше у него никогда не замечала.       — Конечно, я задавался этими вопросами, — пробормотал он обиженно. — Я знаю, что ты от меня не отличаешься. Ну, в магическом смысле. То есть…       — Да заткнись ты уже.       Между ними повисло гробовое молчание, пока она работала. Гермиона расставила вокруг кресла Малфоя четыре цветные свечи, обозначая стороны света: изумрудную – на севере, золотисто-жёлтую – на востоке, кроваво-алую – на юге и густую тёмно-синюю – на западе. Она соединила их широкими дугами из соли – в качестве ритуальной предосторожности – и всыпала в соль лепестки календулы, надеясь использовать их жаропонижающие свойства.       Малфой не задавал вопросов о приготовлениях. Он сидел в центре круга с безропотной покорностью.       Гермиона аккуратно раскрыла обе книги: и учебник Принца, и «Утраченное искусство демонологии». Прежде чем начать, она глубоко вздохнула, собираясь с силами.       — Тебе не обязательно верить в то, во что верю я, — она посмотрела Малфою прямо в глаза. Его глаза, плоские и полные тревоги, напоминали свинцовую гладь воды. Их близость вызывала странное ощущение: ей почудилось, будто его руки снова лежат у неё на талии, как тогда, в последний раз, когда они были так близки. Она вздрогнула от воспоминания и продолжила: — Но если ты не собираешься идти к мадам Помфри и обращаться к целителю, тебе остаётся только верить, что я знаю, что делаю.       Он на несколько секунд прижал ладони к векам, словно пытаясь остановить надвигающуюся мигрень.       — Что будет, если это не сработает? — его отчаяние болью отозвалось в её сердце.       — Я буду помогать тебе, пока мы не найдём то, что сработает, — мягко заверила она. — Если это не подействует, мы попробуем что-то ещё.       Малфой опустил глаза в немом согласии, давая ей понять, что можно продолжать.       Гермиона медленно обошла периметр круга так, как это предписывал ритуал, стараясь наполнить его силой своих слов: для исцеления, для очищения, для освобождения, для свободы. Она мысленно растягивала свою магию, представляя, как мерцающая сфера накрывает их, уходя одной половиной в землю, а другой – в воздух.       Остальные свечи последовали её примеру: алая – символ живой крови, золотая – целительного солнечного света, синяя – очищающих вод. Круг ожил, его магия пульсировала, поднимаясь и опадая, пока туман не сгустился в плотную пелену. Теперь она видела только Малфоя, а он – только её.       — Сейчас я тебя обездвижу, — произнесла она, надеясь, что не звучит так же нервно, как себя чувствует. — Чтобы ты лишний раз не двигался.       Он вздрогнул, когда она взмахом палочки призвала аккуратные ленты, чтобы привязать его к стулу.       Гермиона обработала его обнажённое предплечье антисептиком, и Малфой резко вскрикнул от боли. Она невольно старалась успокоить его теми же интонациями, что и её мама в далёком прошлом в больничном кабинете.       — Будет немного больно.       — Просто сделай это, Грейнджер.       Он крепко зажмурился, пока она находила вену, вводя затем комбинацию Санитатема и ванкомицина в его вены. Она молилась, чтобы не совершила ужасной ошибки.       Сначала ничего не происходило. Затем Малфой издал резкий, ужасающий крик. Боль исказила его лицо маской агонии, а челюсти сжались в твёрдую линию.       — Что-то не так, — с Малфоя слетела вся его спесь, и он проговорил сквозь стиснутые зубы. — Жжёт. Кровь будто горит огнём.       — Всё хорошо, — успокаивала она, пытаясь не выдать своего беспокойства. — Всё в порядке.       — Пожалуйста! — по лицу Малфоя, искажённому агонией, потоками потекли слёзы, и он завопил умоляюще. — Пожалуйста, останови это!       — Тш-ш, — приструнила его Гермиона, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Ей отчаянно хотелось успокоить его, сказать, что всё будет хорошо, но она боялась нарушить ритуал. Помедлив, она протянула левую руку и успокаивающе провела ладонью по его лбу.       Вместо того чтобы отшатнуться, как она ожидала, он прильнул к её прикосновению, с отчаянием уткнувшись лицом в её ладонь. Короткий выдох вырвался из его груди, а она мысленно посылала ему утешение и избавление от мук.       Для исцеления, для очищения, для освобождения, для свободы.       Его судороги наконец стихли, тело обмякло. Он не отстранился от неё.       — Всё закончилось? — Малфой повернул голову, и она почувствовала, как его губы шевелятся у неё на ладони. Его тяжёлое дыхание ощущалось на нежной коже её запястья.       Кожа на затылке покалывала от этого чувства, такой странной уязвимости. Казалось, стоило ей прикоснуться к нему, как прорвало плотину. Он поддался этому чувству, нуждаясь в прикосновениях больше, чем она ожидала. Его глаза были по-прежнему плотно закрыты, не выдавая никаких чувств, но тело говорило громче любых слов. Она подумала, что Малфоя, возможно, очень давно не утешали, и это вызвало у неё прилив сочувствия.       — Ещё не всё, — приглушённо проговорила Гермиона, нежно проводя большим пальцем по его скуле. — Это было для инфекции, — она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Теперь мы освободим тебя от обета служения.       Она аккуратно убрала руку с лица Малфоя, а он подался вперёд, словно пытаясь последовать за ней, продлевая прикосновение. Она успокаивающе провела рукой по его волосам, напоминая о своём присутствии, и принялась готовиться к следующему шагу. Когда всё было готово, она взяла его руку и положила её ладонью вверх.       — Будет немного жечь, — предупредила она и, используя кованый серебряный нож из своего набора для зелий, сделала аккуратный разрез на его ладони и на своей собственной.       Его глаза широко распахнулись от неожиданного укола боли.       — Ты что… это магия крови?       — А что, по-твоему? — отрезала она, на мгновение забыв об осторожности. — Веселящие чары?       Круг замерцал, не одобряя резкой смены настроения. Это была древняя магия: ей были нужны искренность, воля и, главное, готовность к жертве. Она требовала взаимной честности. Гермиона взяла себя в руки, вспомнив, что он напуган. Что это её задача – сохранять его спокойствие.       — Всё хорошо, — прошептала она ему, вспоминая слова, которыми мать успокаивала её. Они наполнили её ощущением незыблемости, силы. — Я с тобой.       Его глаза, полные страдания, встретились с её глазами и удержали её взгляд в немой схватке, пока она поднимала свою кровоточащую руку над его рукой, дожидаясь, чтобы капли её крови упали прямо в его порез.       — Кровь, отнятая силой, снимает узы повиновения, — прошептала она, зачитывая строки из древнего фолианта. Он не отрывал от неё загипнотизированного взгляда. — Кровь, отданная добровольно, освобождает то, что сковано.       Их магия коснулась друг друга, сливаясь так, что это ощущалось куда чувственнее, чем она предполагала. Глубже, чем любое совместное колдовство или даже Непреложный Обет, связывавший их. Возникало чувство, словно она прильнула к бьющемуся в панике сердцу Малфоя.       От шока губы Малфоя разомкнулись. Он издал сокровенный, обнажённый звук, и всё его тело содрогнулось, переполненное ощущениями. Все точки круга вспыхнули ослепительным светом, который тут же погас, оставив их в абсолютной, глухой темноте.       Гермиона судорожно сотворила заклинание «Люмос». Она всё испортила? Неужели она каким-то образом провалила ритуал? Малфой…       — Твою мать, как же больно!       Что ж, выжил.       Глаза Малфоя уже не были серыми – в тусклом свете палочки они полыхали серебряным огнём. Его зрачки были безумно расширены, расплавлены в металле радужки. Впервые с той летней встречи он выглядел яростно живым. Пропали болезненная бледность и нездоровый оттенок кожи. Теперь его щёки залил румянец, и он дышал тяжело и напряжённо, словно только что пробежал несколько миль на предельной скорости.       — Это было… — начал он, останавливаясь, чтобы глотнуть воздух. — Это было так…       — Я знаю, — она тоже это почувствовала. Магию, древнюю, исходящую из самих недр земли. А под ней – его магия, ослепительная и утончённая, что жадно приникала к её собственной. Она освободила его от пут, и он сам поднял руку, не дожидаясь просьбы. Он не сводил с неё взгляда, отказываясь смотреть на свою рану.       Она напряглась. Диагностика показала небольшой прогресс в борьбе с инфекцией. Это были превосходные новости, хотя Малфой, казалось, был противоположного мнения.       — Это не сработало, да? — проскрипел он, и в его голосе звучали напряжение и отчаяние.       — Маггловским антибиотикам требуется несколько дней, чтобы полностью начать действовать, — пояснила Гермиона. — Для тебя процесс может быть быстрее благодаря Санитатему и особенностям организма волшебников. Но они начинают работать сразу после введения, особенно внутривенно. Сам факт, что есть хоть какое-то улучшение, означает, что это работает. Но Малфой, посмотри…       Очень осторожно она приподняла его руку, заставив его взглянуть на изувеченную кожу. Хотя инфекция и не отступила, угольно-чёрный след тёмной магии начал отступать от вен на его руке. Тёмные чернила Метки поблёкли, будто их свели лазером, оставив после себя яркий красный рубец в виде знакомого черепа со змеёй. Шрам был выпуклым и воспалённым, но он был доказательством того, что оковы Тёмного Лорда разрушаются.       — Грейнджер, — выдохнул Малфой, с недоверием глядя на свою руку. — Кажется, ты была права.       — Скажи это ещё раз, Малфой, — она не смогла сдержать ухмылки, опьянённая восторгом. — Мне кажется, я не устану это слушать.       — Дура, — парировал он, всё ещё не отрывая взгляда от Метки. Вряд ли он предполагал, что оскорбление прозвучит так благоговейно.       К её большому удивлению, он протянул здоровую руку, охватил ладонью её затылок и притянул к себе. Когда их взгляды встретились, его глаза пылали ясным огнём. В ней что-то отозвалось тёплым откликом; её магия узнавала его магию.       У неё перехватило дыхание, когда Малфой, к её изумлению, крепко обнял её и уткнулся лицом в её волосы. Прошла минута, прежде чем она осознала, что он что-то бормотал, словно молитву. Снова и снова – не пытаясь говорить или быть услышанным, а чтобы смаковать ощущение слов, слетавших с его губ.       — Я свободен, — прошептал он в её шею. — Свободен.