Дымовые сигналы / Smoke signals

      После обряда освобождения Гермиону стали преследовать навязчивые сны. В них она блуждала по пустым палатам и безмолвным коридорам клиники, напоминавшей ту, где ей в детстве вырезали аппендицит. В конце длинного прохода за дверью она обнаруживала Малфоя, корчащегося в муках на операционном столе. Она оглядывалась в поисках врача, но с ужасом понимала, что это на ней надеты хирургические одежды цвета морской волны и латексные перчатки, такие, какие её родители использовали при операциях в полости рта.              Когда она попыталась успокоить его, Малфой закричал, вцепившись в несуществующую рану у сердца. Гермиона лихорадочно искала источник кровотечения, пытаясь засунуть в его грудную клетку марлевый тампон, но вновь и вновь обнаруживала в своей руке скальпель, которым сама же и наносила ему свежие, корявые раны. Где-то вдалеке знакомый голос кричал её имя.              — Гермиона!              Это не может быть Малфой, – подумала она в полудрёме, всё ещё наполовину во сне. Он и слова-то другого не знает, как «Грейнджер».              — Гермиона, проснись!              Она резко проснулась и увидела залитое слезами лицо Джинни Уизли, склонившееся над её кроватью. Младшая Уизли не успела даже переодеться – на ней была всё та же фланелевая пижама, а огненные волосы беспорядочно торчали на макушке. На улице ещё не рассвело; было, вероятно, часов шесть утра. Она отчаянно трясла Гермиону за плечи.              — Боже правый! — Гермиона отшатнулась назад, ударившись затылком о изголовье. От испуга, читавшегося на лице её подруги, у нее внутри всё сжалось. — Что случилось?              — Одевайся, — Джинни швырнула ей какой-то свитер с пола. — Быстрее. Это Рон.              Ужас, стоявший комом в горле Гермионы, внезапно провалился в самое нутро, подобно головокружительному ощущению неожиданного падения.              — Он в больничном крыле.              В глазах Джинни светилась тревога – такая заразительная, что тут же отозвалась щемящим страхом в самом сердце Гермионы.              — Его отравили.              

*

      

      Гермиона и Джинни помчались по коридорам, не раздумывая ни секунды, их тапки гулко шлёпали по каменным полам замка, в то время как портреты возмущенно кричали – юные леди должны в такой час быть в постели! – пока Джинни не осадила их такой отборной бранью, что даже Грюм смутился бы.              Когда они прибыли, двери лазарета были заперты. Джинни изо всех сил дёрнула ручку, а когда замок не поддался, набросилась на дверь, попытавшись сорвать с её петель. Гермионе пришлось отодвинуть её, чтобы попробовать отпирающие заклинания.              — Да ну же, — пробормотала она, когда очередное заклинание не сработало. Защита мадам Помфри, по-видимому, была непроницаемой.              Наконец двери со скрипом отворились. Гермиона на секунду заморгала, не понимая, в чём дело, пока Джинни в качестве объяснения не показала ей свою шпильку.              — С каких это пор ты умеешь взламывать замки маггловским способом?              — С двенадцати лет. Как, по-твоему, я ещё могла пробраться в сарай с мётлами моих братьев?              В дальнем конце палаты, на фоне тусклого утреннего света, четко виднелись силуэты двух мальчиков. Один лежал распластавшись, а другой сидел, вцепившись руками в голову.              Подойдя ближе, Гермиона разглядела, что Рон лежит без сознания, и лицо его было смертельно бледным. Гарри, до этого сидевший у постели друга в отчаянии и буквально рвавший на себе волосы, поднял глаза и тут же обрушил на них поток извинений.              — Джинни, мне так жаль…              Джинни издала сдавленный звук, двинулась к Гарри и бросилась ему в объятия. Он прижался губами к её виску, она содрогнулась и зарыдала по-настоящему.              — Это я виноват… — отчаянно продолжал Гарри, но Гермиона его перебила.              — Что с ним случилось? — яростно прошептала Гермиона, сознавая, что сейчас середина ночи, но не желая уменьшать силу гнева в своём голосе. Когда же закончатся эти бесконечные, ужасающие происшествия в Хогвартсе? Разве им не твердили постоянно, что здесь они должны быть в безопасности? Но Гермиона всё реже верила в эту безопасность; с каждой новой травмой, с каждым заново сросшимся переломом её уверенность таяла.              — Он съел те шоколадные конфеты от Ромильды Вейн. Решил, что это подарок на день рождения. А они были пропитаны каким-то приворотным зельем.              — И это, по-твоему, действие приворотного зелья? — с немалой долей недоверия спросила Гермиона. — Гарри, он выглядит так, будто находится в коме!              — Нет, — Гарри начал торопливо объяснять. — Я отвёл его к Слизнорту за противоядием. Слизнорт привёл его в чувства, но потом дал ему стакан медовухи, которую получил на Рождество в подарок, чтобы успокоить его нервы, и…              — Слизнорт отравил Рона? — вскрикнула Джинни, шокированная.              — Я не думаю, что это было специально! Слизнорт затолкал ему в глотку безоар. Чертовски повезло, что мы на прошлой неделе изучали противоядия.              Гермиона мысленно отложила информацию о безоаре на потом. Яд явно не был предназначен для Рона, но кто же мог быть настолько глуп, чтобы попытаться подсунуть что-то мастеру зелий – тому, кто буквально специализировался на ядах и противоядиях?              — Ты не видела его, Гермиона, — угрюмо продолжил Гарри, качая головой. — У него изо рта шла пена, он выглядел… — он не договорил, поникнув.              Не успел Гарри найти нужные слова, как дверь кабинета мадам Помфри с треском распахнулась.              — Что ученики делают в моём лазарете в такой час?!              Их бесспорно шумное появление привлекло внимание мадам Помфри, которая выглядела даже более грозной, чем обычно, несмотря на то, что была одета в стёганый халат с цветочным узором, напоминающим винтажную обивку, и шёлковую ночную сорочку.              — Посещения в лазарете начинаются в восемь! А сейчас который час?              — Но я его сестра! — выкрикнула Джинни, и её грозное выражение лица нелепо контрастировало с пижамой, на которой были изображены бладжеры, волшебным образом летающие по ткани. На задней части её фланелевых штанов было вызывающе написано: «БЕЙ СЮДА».              — Который час, мисс Уизли?              — Семь, — угрюмо ответила Джинни, с таким видом, будто готова была наступить Помфри на ногу. Гермиона взглянула на часы. Было без двадцати семь.              — Моим пациентам нужен покой. Девочки, заберите мистера Поттера и… — школьная медсестра с подозрением посмотрела на Гарри, который тут же сунул свою мантию-невидимку за спину и принял своё лучшее выражение лица «несчастного сиротки». — Мистер Поттер, а вы когда успели здесь появиться?              — Эм… — попытался начать Гарри, но его жалкая, предсказуемая отговорка так и замерла на губах, потому что в этот момент с шумом распахнулись двери. Прибыл директор.              — Поппи, — тепло приветствовал её Дамблдор. — Я вижу, близкие мистера Уизли пришли проведать его, — он широким жестом указал на них, стараясь держать свою повреждённую руку в рукаве. — Как и я.              — Профессор, я вынуждена настаивать…              — Полагаю, будет лучше для всех, если мы сделаем исключение и разрешим посещение, всего лишь один раз. Мистер и миссис Уизли уже в пути, как и их сыновья.              — Сэр, чем его отравили? — спросила Гермиона, привлекая внимание Дамблдора. Директор взглянул на неё серьёзно и смотрел в глаза чуть дольше, чем следовало. Точно, окклюменция, с паникой вспомнила Гермиона. Что Малфой говорил нужно делать? Представить сад? Она мысленно нарисовала кусты помидоров, чувствуя себя от этого довольно глупо. Тонкие губы Дамблдора дёрнулись.              — Этот разговор я бы хотел провести в присутствии родителей мистера Уизли. Можете быть спокойны: мы применяем максимально эффективное лечение, которое уже давало хорошие результаты в прошлом.              Когда Джинни, казалось, была готова возразить, Дамблдор мягко продолжил:              — Мисс Уизли, могу я предложить вам остаться и подождать здесь прибытия вашей семьи? А вас, мистер Поттер, я, к сожалению, вынужден попросить предоставить мне ваши воспоминания, поскольку вы были свидетелем этих событий. Мадам Помфри, я, возможно, буду нуждаться в использовании вашего кабинета, если вы будете столь любезны?              — Разумеется, профессор, — откликнулась медсестра, всё ещё не слишком довольным тоном. — Сочту за честь.              — Всё будет хорошо, Джин, — Гарри тепло посмотрел на Джинни и ободряюще сжал её руку. Рыжеволосая ненадолго прильнула к его руке, а потом отошла, чтобы устроиться на краю кровати Рона. Со своего места Гермиона видела, как грудь Рона едва заметно поднимается и опускается.              — Мисс Грейнджер, — Дамблдор перевёл своё внимание на неё. — Пожалуй, будет лучше, если вы соберёте некоторые вещи мистера Уизли и вернётесь во время часов посещений? Мы не уверены, когда именно он проснётся; ему дали восстановительное зелье, смешанное с каплей Живой Смерти. Если мой собственный опыт недугов может служить основой для предположения, я уверен, что, когда он проснётся, он оценит комфорт привычной обстановки.              Гермиона с подозрением прищурилась на Дамблдора. Она отлично понимала, что тащить сюда пижаму Рона – не самая срочная задача.              Так что же директор пытался ей сказать?               — Сэр, могу ли я… — начала она, но Дамблдор уже направлял Гарри к двери, не убрав руки с его плеча и не удостоив её ответом.

*

      Выйдя из лазарета, она мгновенно поняла, почему Дамблдор отослал её: Драко Малфой околачивался на лестнице, с невинным видом опираясь на перила.              После ритуала Гермиона ни разу не виделась с Малфоем. Он проигнорировал её требование присылать ежечасные отчёты о самочувствии, из-за чего ей пришлось отправить ему две записки с различной степенью беспокойства. Первая – тревожная проверка:              Малфой, я проверила данные о возможных аллергических реакциях на антибиотики – если у тебя появятся крапивница или помутнение зрения, сразу же иди к мадам Помфри. И что бы ты ни делал, не пей никакого Сна без сновидений. Я уже предупреждала тебя о возможном взаимодействии, но стоит повторить, учитывая, что у тебя феноменально толстый череп.              Вторая записка была куда более прямой:              Если ты не отправишь мне доказательства того, что ты жив, следующим будет Вопиллер.                     В ответ пришла всего одна короткая реплика: «Со мной всё в порядке, можешь прекращать своё преследование». После этого Гермиона решила, что её больше не волнует, что случится с этим неблагодарным придурком.              С ним, по-видимому, всё было в порядке. Лёгкая живость вернулась в его прежде потухший взгляд, а лицо казалось значительно менее влажным и лихорадочным. Никакой очевидной реакции ни на ритуал, ни на антибиотики у него не было, что вызывало вопрос: какого черта он околачивался у лазарета в седьмом часу утра?              — Что ты здесь делаешь? — она скрестила руки так, что, как она знала, делало её вид особенно грозным. Джинни прозвала это её «образом МакГонагалл». — Ты заболел?              — Со мной всё в порядке, Грейнджер, — ответил он, закатив глаза. Его поза у перил тут же стала менее расслабленной. — Боги, ты волнуешься хуже, чем та старая карга, — он кивнул в сторону лазарета, давая понять своё отвращение к упомянутой медсестре.              — Малфой, — Гермиона потерла переносицу. Солнце начало по-настоящему выглядывать, посылая лучи мягкого света в лестничный пролёт. — Не сейчас, хорошо?              — Кто это? — сдавленно произнёс Малфой. Он провёл рукой по волосам, приглаживая пряди, которые беспорядочно упали ему на лоб. — Кого отравили?              Гермиона удивлённо приподняла бровь, разглядывая его. Она стояла на несколько ступеней выше него на лестнице, впервые оказавшись с ним на одном уровне, лицом к лицу – так близко, что видела малейшие детали: например, чуть приподнятую линию затянувшегося шрама у него на челюсти. Она внимательно, оценивающе посмотрела на него, прежде чем спросить:              — А кто, собственно, говорил об отравлении?              Выражение лица Малфоя ни капли не изменилось. Он был таким искусным лжецом, пронеслось у неё в голове, и она уже готовилась обвинить его в этом, как с верхней части лестницы донеслись две пары шагов.              — Это не место для такого разговора, — прошипел он, указывая жестом вниз по лестнице. — Пошли.              — Я никуда не пойду, пока ты не ответишь мне.              Сверху до них, застывших на ступенях, спустился мелодичный голос Дамблдора.              — Гарри, я настоятельно прошу, чтобы ты…              — Я отвечу тебе, но в другом месте, Грейнджер, — прорычал он, раздражённый. Она уже была готова согласиться – не зная, как объяснить Гарри их фамильярное общение, – как его рука потянулась и обхватила её запястье. Как только он прикоснулся к её коже, она почувствовала лёгкий импульс, почти как прикосновение к оголённому проводу. И судя по тому, что Малфой выглядел не менее изумлённым, чем она, источником этого странного чувства был не он.              Они обменялись обвиняющими взглядами, оба не уверенные в том, что только что произошло.              — Статическое электричество, — наконец предположила Гермиона, с наигранным видом потирая руки. — Зима, ничего удивительного.              Малфой с подозрением посмотрел на свои ладони – было видно, что он не верит в случайность этого «электрического разряда», – после чего ринулся вниз по лестнице и скрылся в первой же двери, оказавшейся на его пути. Он так торопился, что неловко задел головой низко висящий светильник.              Она зажгла палочку, освещая заваленные припасами Филча пол, и осторожно перешагнула через ящик, полный самоотжимающихся швабр. Малфой, морщась от боли, закрыл дверь.              — Объяснись, — потребовала она, и он взглянул на нее, покраснев. От него исходила напряженная, нервная энергия, которая не была ей до этого знакома. Он с гневом встряхнул головой, будто отгоняя назойливый рой ос.              — Я говорил ему не делать этого! — слова вырвались у него, казалось, без всякого разрешения. Он даже прикрыл рот рукой, поражённый этим предательством собственного тела, но признания лились рекой. — Я предупреждал, что последствия ударят не по тем, по кому он планировал! Яд! Да это всё равно что запустить дракона в толпу и попросить его съесть лишь нужную тебе цель.              — О ком ты говоришь? — спросила Гермиона с раздражением. — Кого ты предупреждал?              — А ты как думаешь? — сказал он, делая выражение лица, которое она уже научилась понимать как «ну же, Грейнджер, ты же должна быть умной».              Медовуха Слизнорта. Предполагаемый рождественский подарок, которым никогда не предполагалось делиться. Гарри отвёл Рона в кабинет Слизнорта. И куда же пропал объект её подозрений во время Рождественского бала? И тут пазл сложился.              — Нотт, — выдохнула она. — Это он отравил Рона. Он пытался отравить Слизнорта для Тёмного Лорда.              Гермиона привыкла мыслить логически, порой даже чрезмерно. Она понимала отчаяние Нотта – оно было точь-в-точь как у Малфоя. Часть ее души, верившая в исправление и прощение, содрогнулась, осознав, что еще один юноша идет на убийство лишь потому, что его отец-маньяк связался с фанатиками.              Но была в ней и другая сторона, которая была прежде всего другом Рона – Рона, который поддерживал её после потери родителей, с которым они прорубались сквозь годы хоть и трудной, но настоящей дружбы, который всегда оставался смешным, душевным и преданным. И вот эта часть её? Эта часть требовала расплаты.              — Я убью его, — Гермиона двинулась, чтобы распахнуть дверь. Малфой попытался её удержать, но она быстро подняла палочку, оттеснив его к стопке вёдер. Она сократила расстояние между ними, пока не оказалась так близко, что кончик её палочки коснулся его груди.              — Включи голову, Грейнджер. Чего ты добьешься, если прямо сейчас бросишься за Ноттом? — сказал Малфой низким, напряжённым голосом, грубым, как наждачка. Он вел себя странно хладнокровно. — Как ведет себя животное, загнанное в угол?              — Я поняла, оно бросается на всех, — нетерпеливо отрезала она. — Браво, вот это сравнение ты придумал.              — Он уже достаточно отчаялся, чтобы совершить нечто настолько глупое. А нет ничего опаснее отчаявшегося волшебника, несущегося куда глаза глядят. Представь, что он сделает, если почувствует, что его раскрыли?              Губы Гермионы сомкнулись в решительной линии. Она никогда не одобряла насилие и во многом причисляла себя к политическим пацифистам. Однако она также признавала, что в иных случаях лучшим видом обороны является нападение.              — Хорошо, я не буду с ним связываться. Я не идиотка. Но надо же сделать так, чтобы он не смог это легко повторить.              — А ты как думаешь, я что делал в первый раз? — с досадой бросил Малфой. — И как видишь, толку ноль.              — В первый раз? — воскликнула Гермиона. — Он уже пытался до этого?              Она не была уверена, что удивило её больше: то, что у неё и Малфоя оказался одинаковый первоначальный инстинкт применения силы, или то, что Нотт предпринял несколько попыток убийства по приказу Тёмного Лорда прямо под носом у Дамблдора.              — Он пытался приобрести ожерелье в «Горбине и Бэрксе», — Малфой говорил с видом человека, которому неприятно это вспоминать. — Серебряное, с ядом василиска.              — И что, он всерьёз предполагал, что Слизнорт наденет его? — язвительно фыркнула Гермиона. — И где были его мозги?              Губы Малфоя дёрнулись от этих слов. Чем дольше они находились в обществе друг друга, тем отчётливее Гермиона понимала: её колкости ему явно по душе. В конце концов, будучи кронпринцем ядовитых ответов и оскорбительных стишков, как он мог её осуждать?              — Оно всё ещё у него? — в голосе Гермионы прозвучала тревога. Мысль о том, что Нотт может обладать тёмным артефактом, пугала – это была смертельно опасная ошибка.              — Я проверил его почту и конфисковал его.              — О, великолепно, ты его конфисковал. Это уж точно его остановит.              — В отличие от твоих двух неуклюжих прихвостней, я не дилетант, Грейнджер, — он язвительно ухмыльнулся, и это неприятно напомнило ей его прежнюю заносчивую манеру. — Я разобрался с этим, ясно? Спрятал там, где он точно никогда не сможет это найти.              — Ладно, — мрачно сказала Гермиона. — Теперь Ноттом займусь я.              — Нападёшь на него – и тебя исключат за нанесение увечий ученику, — Малфой снова стал серьёзен. — Скажи, как долго, по-твоему, ты продержишься за стенами Хогвартса с твоей паршивой окклюменцией? Неделю? Две?              — Ты всё это уже продумал, не так ли? И что ты планируешь делать? Просто стоять в стороне, пока он кого-нибудь не убьёт? Помочь ему произнести заклинание? Ах, да, ты же не можешь.              При этом обвинении Малфой нахмурился, и между его светлыми бровями залегла морщина.              — Я, очевидно, продумал не всё, — раздражённо признал он. — Я был несколько озабочен тем, чтобы остаться в живых. И да, я пытаюсь помочь ему, но не в совершении убийства, Грейнджер. Неужели ты всегда должна думать обо мне самое худшее?              — Почему ты не сказал мне? До того, как я взяла его с собой на вечеринку.              — Он бы нашёл другой способ попасть внутрь.              — Но если бы я знала, может быть… — её голос оборвался, сражённый виной.              Малфой провёл взглядом по её лицу.              — Твои мысли – открытая книга, Грейнджер. Прости за мою нерешительность.              И снова всё упиралось в окклюменцию. Единственное искусство, которое ей не покорялось. Она не могла позволить себе уязвимость. Она с разочарованием провела рукой по лицу.              Малфой, вероятно, принявший этот жест за попытку смахнуть слезы горя, замешкался, а затем осторожно положил руку ей на плечо. Она опустила взгляд на его руку, застыв в шоке. С ней что, случился удар, или он пытался её утешить?              — Уизли будет в порядке. Нотт не гений в изготовлении ядов, а Помфри… вполне адекватна, полагаю.              Его прикосновение жгло плечо, и вмиг воздух в кладовке стал густым и приторным.              — Откуда ты знаешь, что случилось? И что я там была? — она оказалась слишком близко. — Почему ты ждал снаружи возле больничного крыла?              — Я не знал, что это Уизли, — защищался он, приняв её любопытство за обвинение. — Я подслушал разговоры о происшествии со Слизнортом в подземельях. И я… — он нахмурился, словно впервые задумавшись над чем-то. — У меня было предчувствие.              — Предчувствие? Ты что, надо мной издеваешься?              — Честное слово, — выражение его лица помрачнело, и неуверенность сменилась чем-то куда более серьёзным. — Я это просто знал.              Его рука соскользнула с её плеча и свободно обхватила её локоть. Она осознала, что они не были так близки с того самого лечения, когда он притянул её к своей груди и держал там. От него всё ещё пахло древесной стружкой и сосновым мылом. Чистый, мужской аромат, который застал её врасплох.              Она моргнула, резко оборвав поток мыслей, и начала нещадно ругать себя. Да что он вообще несёт?! И что это за игра такая: тащить её в чулан, вторгаться в личное пространство и прикасаться к ней?              — Что ты задумал? — она отстранилась от его руки, быстро увеличив дистанцию между ними. — Почему ты ведёшь себя так…              — Я ничего не задумал! — резко бросил Малфой, выглядевший таким же смущённым, как и она сама, и от этого его заверения звучали совсем уж фальшиво. — Проклятие Мерлина, да это у тебя одной вот-вот истерика случится!              Гермиона взглянула на часы – лишь бы не встречаться с ним взглядом, её лицо всё ещё пылало. Приёмные часы почти начались. Она сделала шаг к выходу, и Малфой, повинуясь инстинкту, встал у неё на пути и заблокировал дверь. После напряжённой паузы и ядовитого взгляда, который она ему бросила, он открыл перед ней дверь, дважды проверил, нет ли в коридоре свидетелей, и жестом указал ей проходить.              — Не опаздывай на отработку, — крикнул ей вдогонку Малфой. — Я ждать не стану.              — Я никогда не опаздываю, — отрезала Гермиона через плечо, стараясь не задеть его, выходя из комнаты.              

*

             Рон пришёл в себя лишь спустя несколько часов, оставаясь в медикаментозном сне, пока навестившая их Молли Уизли провела утро, терроризируя мадам Помфри до полусмерти. Когда он наконец пробудился, он мутно пробормотал что-то о том, что эти девчонки сведут его в могилу, и снова провалился в сон.              Гермиона рассмеялась сквозь слёзы. Гарри – который устроился у кровати Рона, словно худощавый часовой в очках, – обнял её за плечи и с облегчением сжал их.              — Может, позовем Лаванду? — ей не хотелось самой сообщать об этом своей ревностной соседке – она не желала разрушать хрупкое перемирие, воцарившееся между ними, – но, с другой стороны, кто-то же должен был это сделать.              — Эм, наверное, — Гарри с удивлением посмотрел на неё, словно не ожидал, что такое предложение поступит именно от неё. — Честно говоря, не думал, что у них всё настолько серьёзно.              — Что ж, если это так, то её никто об этом не предупредил. На прошлой неделе она выбирала цвета для их свадьбы, — Гермиона вырвала страницу из журнала и набросала несколько слов, после чего сложила её в неуклюжий бумажный самолётик. По взмаху её палочки он ожил, взмыл в воздух и вылетел из больничного крыла.              Несколько мгновений она просто смотрела на спящего Рона, слушала его ровное, глубокое дыхание, и лишь потом поднялась, чтобы уйти вслед за самолётом.              — Мне пора, — скорчив гримасу, она подняла глаза к потолку, будто взывая к небесам о терпении. — Отработки не ждут.              — Слизнорт зачтёт тебе это как оправдание, — не отступал Гарри, делая успокаивающий жест. — Он сейчас, небось, пьян в стельку, до того его напугали.              На самом деле Слизнорт не продлевал их наказание на весенний семестр, но она не сообщила об этом друзьям, предпочитая поддерживать придуманную Малфоем легенду для их встреч. Ей разрешили и дальше пользоваться классом для её якобы внеклассного приготовления Бодроперцового зелья. «Это меньшее, что я могу сделать, чтобы помочь мадам Помфри», – невинно заявила она, и Слизнорт без раздумий дал своё согласие. По крайней мере, ей больше не приходилось удалять селезёнки у тритонов.              — Позовёшь меня, если что-то изменится? И если очнётся – скажи, что я приходила.              Гарри внимательно на неё посмотрел, и она отвела взгляд. Хоть Гарри Поттер и не был легилиментом, у него была удивительная привычка интуитивно чувствовать, когда ему лгут.              — Конечно, — наконец сказал он, и Гермиона с облегчением ощутила, как внутри у неё разжался сжавшийся комок. — Передай Малфою от меня всего наихудшего.              Долгий и ужасный день завершился одним из её самых нелюбимых регулярных занятий: уроками окклюменции в подземельях. Она была смертельно уставшей. После ужасных событий раннего утра она действовала на чистом адреналине, а это означало, что к вечеру её батарейки сели окончательно.              Хотя она не желала себе в этом признаваться, она не совсем понимала, как теперь вести себя с Малфоем. С того самого лечения их отношения приобрели какую-то новую, болезненную остроту. После их утреннего разговора она ушла от него в состоянии ошеломлённой уязвимости, словно столкнулась с обезумевшим бладжером.              Войдя в помещение для зелий, она увидела, что он уже подготовил место для занятий и наложил согревающее заклинание, развеяв привычный подвальный холод.              Малфой поднял голову, расправив плечи. Свитер Слизерина сидел на нём безупречно, а серебро вышивки в точности повторяло оттенок его глаз.              — Полагаю, Уизли жив? — прозвучало его приветствие, слишком уж развязное на её вкус. Почему он всегда говорил так, будто насмехается над ней, даже задавая простой вопрос?              — С ним всё будет в порядке. Но он проваляется неделю, благодаря твоему дружку.              Он проигнорировал её колкость, закатывая рукава, – верный знак, что он готов начать урок. Несмотря на измождение, Гермиона была полна решимости сегодня добиться хоть какого-то прогресса. Необходимость в окклюменции становилась всё более насущной, а все её попытки дать отпор вторжениям Малфоя пока что приносили лишь жуткую головную боль. Она не могла снова потерпеть неудачу. Ради них всех.              — После нашего разговора с моим крёстным, — протянул Малфой тем раздражающе-снисходительным тоном, который она уже хорошо изучила, — я подумываю изменить подход к твоей… природной неспособности.              — Какой ученик, такой и учитель, — её голос звенел притворно-сладкими нотами. — Снейп, если помнишь, тоже пытался учить Гарри. Весь прошлый год занимался с ним, а закончилось всё в Отделе Тайн, с сознанием Волан-де-Морта у него в голове.              — Погоди… Что значит "в его голове"?              — Именно то, что я сказала. Так что надеюсь, ты простишь меня, если я усомнюсь в его педагогическом таланте в данном вопросе.              — Ты куда умнее Поттера, — ответил он, прежде чем понял, что допустил оплошность и сказал нечто приятное. Он поспешно вернулся к привычной грубости, напускная усмешка скривила его лицо. — Не то чтобы это было сложно.              — Осторожнее, ты можешь случайно сделать мне комплимент.              Он устремил гневный взгляд на трещину в холодной кладке подземелья, явно заставляя себя сдержаться на этот раз, и лишь потом заговорил снова.              — Поскольку наши первые уроки оказались бесполезны, я понял, что некоторые педагогические подходы бессильны против твоего безоговорочного упрямства. Как мы уже выяснили, ты скорее позволишь сломать себе каждую кость, чем даже подумаешь о том, чтобы проявить хоть каплю гибкости.              Она лишь самодовольно ухмыльнулась, приняв его оскорбление как повод для гордости. В конце концов, не просто же так её распределили в Гриффиндор. «Упрямая», –сказала шляпа. «С железной волей». Это и стало решающим фактором.              — Зря радуешься. Если бы тебя учили так, как учили меня, твои мозги сейчас вытекали бы из ушей.              — А как тебя учили? — спросила Гермиона, не в силах совладать с любопытством. — И, раз уж мы заговорили на эту тему, мне всё не даёт покоя один вопрос… Это обычная практика? Существуют ли специальные школы? Насколько широко, по-твоему, окклюменция распространена среди обычных волшебников?              Лицо Малфоя исказилось от её вопросов.              — Меня учила моя тётя, — коротко бросил он, проигнорировав остальные расспросы. — Беллатриса Лестрейндж. Полагаю, вы знакомы?              Гермиона и впрямь была знакома с упомянутой безумной волшебницей, пусть и крайне непродолжительно – во время битвы в Отделе Тайн, когда та с улыбкой на устах убила Сириуса, свою же плоть и кровь.              — Шапочно знакомы, — пробормотала она, размышляя. — Правда, меня быстро вывели из строя, едва началась драка.              — Вывели из строя? — Малфой слегка склонил голову набок, словно не вполне понимая её употребление этой маггловской фразы.              — Долохов поразил меня тёмным заклятием. К счастью, он в тот момент был обезоружен, поэтому оно не стало смертельным, — она задумчиво склонила голову. — Но это также означает, что я не знаю, будут ли долгосрочные последствия от магии.              — Последствия от магии?              Малфой, видимо, дошёл до того, что просто повторял её фразы в виде вопросов. Неужели ему никто не рассказал о событиях прошлого года в Министерстве? По крайней мере, за пределами участия его отца?              — Да. Я провела несколько недель в больнице, где из моей крови выкачивали остатки Тёмной магии. Это оставило проклятый шрам, — Гермиона почувствовала, как знакомо кольнуло в груди, будто в подтверждение её слов. Она не подала вида. — Я до сих пор иногда это чувствую.              Слова явно задели его. Малфой быстрым взглядом скользнул к её ногам и обратно вверх, несомненно, выискивая след, скрытый под слоями свитера, рубашки и шёлковой майки. Немного подумав, он заговорил.              — Моя тётя использовала Круциатус на мне, — его выражение лица стало осторожным, нечитаемым. — Чтобы… мотивировать моё обучение.              Гермиона подавила порыв вскрикнуть от ужаса; по их многочисленным вынужденным контактам она знала, что Малфой, похоже, приравнивал беспокойство к жалости. Она придала своему лицу подобающую бесстрастность.              — Это ужасно.              — Всё в порядке, — он потёр шею сзади. — Боль оказалась эффективным учителем.              Гермиона почувствовала, что между ними установилось странное перемирие: каждый раз, когда она делилась личным переживанием, он, казалось, был более склонен ответить тем же. Это была очень по-слизерински выверенная тактика, основанная на вечной битве за баланс. Око за око, слабость за слабость.              —У семьи Блэков есть… предрасположенность к ментальной магии, — продолжил Малфой, и в его голосе смешались гордость и горечь. — Это у нас в крови. Как ты, возможно, заметила, есть волшебники, особенно сильные в этой области. Волшебники вроде Снейпа, Дамблдора и, — Малфой замолчал и слегка содрогнулся, — Тёмного Лорда. Любой волшебник с посредственным талантом может практиковать её, но для тех, у кого подходящая родословная, это так же естественно, как дышать.              Гермиона сильно сомневалась, что родословная является определяющим фактором для волшебников с подобным могуществом, однако эта теория очень удобна для тех, кто пропагандирует превосходство чистокровных. Они проделывали немыслимые логические кульбиты, лишь бы вписать это в свою идеологию: в конце концов, если сила связана с могуществом и способностями, значит, она должна проистекать из крови.              — Это и есть по-настоящему могущественные окклюменты, — продолжил Малфой, не ведая о внутренней критике Гермионы в адрес его общества. — Те волшебники и ведьмы, что способны подсаживать ложные истины и превращать воспоминания в клубящийся туман. Те немногие, чей разум становится ловушкой для вторгающихся, словно муха в паутине.              Гермиона непроизвольно подалась вперед, заинтересовавшись.              — У тебя это вышло само собой? — спросила она.              — Со временем, — его краткий тон дал понять, что он не собирается делиться подробностями своего опыта. — Но другим в моём роду это далось не так легко. Например, моей матери.              Стоило Малфою затронуть тему матери, как он весь ушёл в себя. Не отдавая себе отчёта, он скрестил руки, будто боялся рассыпаться на части. Гермиона могла его понять. Она знала, каково это – иметь незаживающую рану в самом сердце, на месте, где должны быть родители.              — Она окклюмент? — голос Гермионы прозвучал мягче, чем она бы позволила себе в разговоре на другую тему.              — Не совсем. Она пыталась помочь мне, чтобы тётя Белла не была такой… суровой. Она говорила мне, что когда она училась, окклюменция казалась ей неестественной. Холодной.              — Это то, что я пытаюсь тебе объяснить, — настаивала Гермиона. — Это чувствуется неправильно.              Она не была уверена, как точно выразить мысль, что процесс защиты собственного разума кажется ей отстранённым и неудобным, как плохо сидящая одежда.              — У меня есть, — начал Малфой, запинаясь, словно не желая делиться дальнейшей информацией. — Несколько теорий на этот счёт.              — Что ж, — Гермиона сделала широкий жест рукой, указывая на пустые столы. — Поделитесь с аудиторией.              — Моя мать говорила, что её первые попытки были похожи на попытки проломить лёд на полностью замёрзшем пруду. Она думала, что, возможно, дар обошел её стороной, что она стала каким-то исключением из правил семьи Блэк. Она не понимала, кто она есть на самом деле, пока не попыталась выполнить упражнение… рефлекторно.              Он кивнул в сторону подготовленного для их занятий пространства. Но вместо привычной боевой стойки – палочка наготове, рука приподнята – он стоял расслабленно, руки безвольно свисали по швам, делая его уязвимым. Неужели на этот раз от неё ждут, что она начнёт первой?              — Рефлекторно? — переспросила Гермиона, в то время как у неё в голове пронеслись обрывки мыслей.              — Как ты, возможно, догадалась, моя мать – прирождённый легилимент. Редкое качество для дочери рода Блэков, чаще встречающееся у мужских потомков.              — Возможно, от мужчин этого просто больше ждут, — парировала Гермиона, отходя на несколько шагов. — Сомневаюсь, что ваши предки проводили гендерно-нейтральные исследования на этот счёт.              — Ты помнишь доводы директора о том, почему он не подходит для твоего обучения? Хотя большинство волшебников могут быть одинаково компетентны в обоих направлениях – как, например, моя тётя, – те, кто специализируется на чём-то одном, обычно испытывают трудности с противоположным талантом. Как моя мать. И, если моё предположение верно… — Малфой знаком показал ей поднять палочку. — Как и ты.              Она уставилась на него. Она ожидала обычного потока оскорблений в адрес её способностей. Вместо этого Малфой стоял с ожидающим видом, пока она сама не додумается до сути.              — И всё? Ты действительно думаешь, что у меня есть склонность к легилименции, основываясь лишь на устных свидетельствах из так восхваляемой родословной семьи Блэк?              Слово «восхваляемой» она произнесла тем же тоном, каким сказала бы «навозный жук».              — Что ж, у меня, разумеется, есть сомнения. Легилименты, как правило, наблюдательны, проницательны и склонны к сдержанности, — Малфой загибал пальцы, перечисляя черты. — Они известны тем, что обладают невероятным самоконтролем, — на этих словах его взгляд скользнул к растрёпанным волосам и затяжке на её колготках. — Легилименты редко бывают резкими, своевольными гриффиндорцами, которые имеют пагубную склонность рубить с плеча.              Гермиона скривилась от его слов. Она вовсе не была несдержанной.              — Ну, давай же, — продолжить провоцировать Малфой, небрежно держа палочку в расслабленной руке. — Попробуй применить это на мне. Ты же знаешь, что хочешь этого.              По правде говоря, она сама не знала, хочет ли этого. Что, если у нее нет к этому дара, и она столкнулась с единственным видом магии, недоступным для неё? В конце концов, она совершенно исказила заклинание в своей первой попытке, во время их самого первого задержания. И хотя сейчас она была куда лучше подготовлена, где-то в глубине души поселился страх – страх поражения, затмевавший почти все остальное. Что у нее останется, и кем она станет, если не сможет быть достаточно хорошей? А если у нее получится, значит ли это, что она годится лишь для того, чтобы разрушать и забирать, как Дамблдор говорил о себе? На мгновение ей вспомнилось то чувство – покалывание чистой, безраздельной власти, – что она испытала, накладывая на родителей заклинание забвения и перебирая их воспоминания.              — Вместо того, чтобы пытаться остановить меня, представь, что пытаешься прорваться, — пояснил Малфой, заметив её беспокойство. — Ищи трещины, места, где моя магия ощущается наиболее уязвимой. Подумай о том, что хочешь найти.              Гермиона собрала волю в кулак, прежде чем произнести заклинание.              — Легилименс!              Ощущение было совершенно иным, чем её неуклюжие попытки окклюменции. Вместо привычной паники перед напором магии Малфоя, теперь она сама была этой силой. Это было опьяняющее чувство – направлять свою магию, подобно свету, пробивающемуся сквозь ветви деревьев, просачивающемуся сквозь щели в листве.              Она вдруг поняла: магия разума – это не возведение крепостных стен. Скорее, она была водой, а защита Малфоя – ситом, сквозь которое она просачивалась. И когда она усилила напор, разрывая невидимую паутину его защиты, её ждала награда – обрывки образов и ощущений: прохлада босых ног в росистой траве, головокружительное чувство отталкивания от метлы, тонкий аромат роз. Слишком мимолётные, чтобы их опознать, они несли в себе всё чувство воспоминания, но лишённое структуры, привычных ориентиров «где» и «когда», которые она искала.              Каждый момент – вернее, переживание, если уж быть точной, ведь она чувствовала всё так, как чувствовал он, – обладало странным ощущением, что оно без сомнения принадлежало ему. Увиденное его глазами, прочувствованное его кожей, задержавшееся на его языке.              Она задумалась: что же она хочет найти? Копаться в семейных драмах Малфоя или, упаси боже, его любовных похождениях ей было неинтересно. В конце концов она выбрала безопасную тему: себя.              Отыскивая описанные им трещины, она заставила свою магию сжаться в силу, достаточно точную, чтобы просочиться сквозь самую мелкую сеть, пока она не нашла то, что искала. В той части его разума, где он хранил её образ, царили гнев, облегчение и смутное ощущение падения, которое она не могла точно определить. Тревога, возможно? Она уловила несколько обрывков чувств: мокрые пряди тёмных волос на раскрасневшейся шее, вода с розовым оттенком крови, стекающая в фарфоровую раковину, скользящая текстура золотого шёлка…              И в этот момент он вышвырнул её, заставив её магию отскочить назад, как резинка. Сила этого толчка отдалась в ней самой, заставив пульс взлететь до небес. Она прижала руку к груди, нащупывая сердце.              — Это было… — выдохнула Гермиона, всё ещё приходя в себя. Её чувства казались странными и чужими, будто вообще ей не принадлежали. — Такое ощущение… будто я была тобой.              Она судорожно хватала ртом воздух, а у него даже не сбилось дыхание. «Он чертовски хорош в этом», – с раздражением мелькнуло у неё в голове. Очень хорош.              — Поздравляю, Грейнджер, — Малфой призвал для неё стакан воды и протянул ей. — Ты продемонстрировала посредственные способности к легилименции. Слава Мерлину, я уже начал бояться, что ты безнадёжна, и мне придётся броситься с астрономической башни, лишь бы не исполнять свой Обет.              Она не удостоила его нытье ответом и взяла стакан, жадно его осушив. Прохлада, разлившаяся по горлу, успокаивала – это было ощущение, которое она могла опознать. Оно возвращало её к реальности: она – Гермиона Грейнджер, в кабинете зельеварения, стоит напротив Драко Малфоя. Все было так, как и должно быть. Не так ли?              — Что ты искала? — спросил он с такой небрежностью, что у неё возникло подозрение: он уже знает ответ. — Когда была у меня в голове?              — Я пыталась избежать чего-то слишком личного, — ответила она с вызовом. — Из вежливости, – понятия, вряд ли тебе знакомого.              — И? — настоял Малфой. Нервный он сегодня, не так ли? — Что ты увидела?              — Я видела… не совсем воспоминания. Не то, что ты успел увидеть у меня, — она покраснела, вспомнив череду неловких моментов, свидетелем которых стал Малфой на их первых занятиях.              — Да, я так и думал, — он усмехнулся, явно вспоминая те же самые сцены, что и она. — Вот как можно отразить атаку могущественного легилимента, не прибегая к грубой силе. Это то, что имел ввиду Снейп, когда велел тебе притвориться мёртвой. Вместо того чтобы предложить легилименту пустоту, ты подсовываешь ему разрозненные обрывки. Ощущения, крупные планы. И не задерживаешься надолго.              — Как балерина, — провела параллель Гермиона. — Нужно оставаться легкой на ногах, касаться земли как можно меньше.              — Верно, — он пожал плечами, забавляясь. — Я не думал, что ты ценитель искусств, Грейнджер.              Он не произнес слово простушка, но оно витало в воздухе.              — Я ходила туда с родителями, — тихо сказала она, касаясь края стакана, что он ей создал. Её пальцы скользнули по ободку едва касаясь, словно парили в воздухе. От этого родился чистый, как флейта, звук – высокий и мимолётный. — У них был сезонный абонемент в Королевский балет.              — У магглов есть балет? — Малфой выглядел ошеломлённым, и Гермиона ждала, когда он произнесёт кульминационную фразу своей шутки. Но пауза затянулась, и она с изумлением осознала, что он говорит серьёзно.              — Ты серьёзно? — спросила она, а он отвёл взгляд, у него дёрнулась челюсть – он не желал признавать свой пробел в знаниях. — Ты правда этого не знал?              То, как Малфой мелкими штрихами демонстрировал невежество чистокровной культуры, никогда не переставало шокировать Гермиону. Неужели он думал, что магглы до сих пор живут в тёмных лачугах и испражняются на улицах? Наверняка он видел уголки маггловского Лондона – на Кингс-Кросс или по дороге в Косой переулок.              Неужели он был настолько оторван от жизни, что даже не допускал мысли о существовании у магглов собственной культуры, имеющей аналоги в магическом мире? Она уже открыла рот, чтобы сказать ему это, но он оказался быстрее.              — Я изучил твоё маггловское целительство, — выпалил он, застав её совершенно врасплох. — Антибиотики. Их производят в лабораториях.              — Прямо как зелья, не так ли? — язвительно заметила Гермиона. — Как твоя рука, ещё на месте?              Вторая рука Малфоя резко дернулась к тому месту, где на его предплечье была выведена Тёмная метка.              — Нормально… — он словно подбирал слова, раздвинув губы, чтобы тут же плотно их сжать. — Всё… нормально.              — Рада слышать, — ответила Гермиона, и это была правда. — Какие-нибудь странные побочные эффекты?              — Нет, — Малфой отвел взгляд, притворно увлёкшись древесным узором двери. — Ничего особенного.              

*

             На следующее утро Гермиона проснулась и поняла, что в спальне она одна, – явный признак того, что она проспала. Изможденная, она рухнула без сил после урока с Малфоем и забыла поставить будильник.              «Черт побери», – выругалась она про себя, натягивая на себя первое, что попалось под руку. Какое сегодня число? И куда подевался её шарф? Спускаясь к завтраку, она перепрыгивала через ступеньки и на ходу пыталась что-то найти в своей сумке. Сон был мертвым, таким глубоким, что после него чувствуешь себя не бодрым, а разбитым и заторможенным.              Она плюхнулась за почти пустой стол Гриффиндора, чтобы успеть схватить что осталось от завтрака: остался, разумеется, только ржаной тост. Она торопливо глотала чай, стараясь не обжечь рот, и даже не подняла глаза, когда Гарри сел на своё обычное место рядом с ней. Должно быть, он тоже опоздал, предположила она, после того как провёл всю ночь у постели Рона.              — Передай молоко, Пэнси, — проговорил голос рядом, сонным тоном. — Агх, неужели уже девять?              Она передала кувшин направо, всё ещё размышляя над дилеммой с тостом: ржаной тост и апельсиновый мармелад – это ужасно несочетаемо? Нищим выбирать не приходится…              Минуточку…              Пэнси?              Драко Малфой сидел рядом с ней за столом Гриффиндора, с заспанным видом заваривая свой чай. Беглый взгляд вокруг показал, что немногочисленные студенты, оставшиеся за завтраком, тоже это заметили; остальная часть стола была парализована и замерла в ошеломлённой тишине.              Он заметил тишину, мельком взглянул на неё и начал наливать чай. Она с нарастающим ужасом наблюдала, как он осознаёт ту же истину, что и она, и снова поднимает глаза, чтобы совершить комичный двойной взгляд. Чай перелился через край чашки, затопив блюдце. Он, казалось, не заметил этого.              — Ради дряхлых яиц Мерлина, почему ты сидишь здесь, Грейнджер? Ты что, хочешь, чтобы в тебя запустили проклятие?              — Малфой. Это стол Гриффиндора.              Ошеломлённый, он огляделся, чтобы проверить её слова, и с каждой секундой его лицо выражало всё больше ужаса. Казалось, он совершенно не отдавал себе отчёта в том, что не сел на своё обычное место за столом своего факультета. Как будто его тело привело его на другую сторону зала само собой, не думая.              — Твою мать, — выругался он, внезапно окончательно проснувшись. Они уставились друг на друга с широко раскрытыми, полными тревоги глазами. — Ничем хорошим это не закончится.